Наруто: Лис с Предвыборной Программой

Операция длилась двенадцать часов. Двенадцать, мать их, часов. Сначала я еще пытался считать время нормально: по шагам медсестер, по смене света в окнах, по врачам с усталыми лицами, по тому, как редел ночной персонал, а потом снова начиналась утренняя суета. Но где-то часа через три это потеряло всякий смысл. Время в больнице вообще странная штука: то ползет как раненая улитка, то проваливается кусками, и потом ты уже не можешь вспомнить, о чем думал последние сорок минут. А думал я, если честно, о всякой херне: о том, что если Цунаде не справится, я себе этого не прощу; о том, что если справится, то это еще не значит, что дальше все быстро и красиво закончится; о том, что мир шиноби вообще удивительно любит ломать людей, а потом делать вид, будто это и называется взрослением. Сидеть без дела было тяжело. Я несколько раз вставал, проходился по коридору, возвращался обратно и опять садился на лавку напротив двери операционной. В какой-то момент даже поймал себя на том, что машинально считаю структуру печатей для техник ветра, как будто это могло чем-то помочь. Не помогало. Чакра под кожей ходила нервно, рвано. Хотелось что-то делать. Ворваться. Контролировать. Хоть как-то участвовать. Но Цунаде была права: там, за дверью, от меня толку было бы ровно ноль целых хуй десятых. Поэтому я просто ждал. И надеялся, что самая страшная женщина Конохи не зря носит репутацию лучшего медика мира. Когда дверь наконец открылась, я даже не сразу понял, что это не очередной ассистент, не медсестра и не кто-то из персонала. В коридор вышла Цунаде. За ней — несколько врачей и Шизуне. Все выглядели так, будто только что отмахали маленькую войну без права на ошибку. На халате Цунаде остались следы крови, волосы чуть растрепались, под глазами проступила усталость, но спина оставалась прямой, а лицо — спокойным. Я встал так резко, что скамейка скрипнула, и в пару шагов подошел к ней. — Ну как прошло? Цунаде посмотрела на меня так, будто вопрос был одновременно логичным и слегка оскорбительным. — Наруто, — протянула она с легким раздражением, — я лучший ниндзя-медик в мире. Естественно, все прошло хорошо. Я выдохнул, только в этот момент поняв, что до этого реально задерживал дыхание. Она чуть смягчилась. — Она пока без сознания. Отходит от анестезии. Ближайшие пару дней ей нужен полный покой. Никаких резких нагрузок, никаких истерик рядом с палатой и никаких твоих идиотских шуток ей в ухо, пока я не разрешу. — То есть жить будет? — уточнил я уже тише. — Будет, — отрезала Цунаде. — Но восстановление будет небыстрым. Организм вытащили, давление сняли, дренаж стоит как надо. Дальше все зависит от того, как быстро мозг начнет нормально приходить в себя. Этого мне было достаточно. Нет, хотелось спросить еще много чего: насколько все опасно, когда она очнется, будет ли помнить все, не останется ли последствий после такой операции. Но по лицу Цунаде было видно, что она только что двенадцать часов ковырялась в чужой голове, и если я сейчас полезу с допросом, то вполне могу стать следующим пациентом. Поэтому я просто кивнул. — Понял. Цунаде уже собиралась идти дальше, но вдруг остановилась и бросила через плечо: — Кстати. Завтра жду тебя в кабинете Хокаге. Я моргнул. — Зачем? — Будем обсуждать твое звание. И пошла дальше по коридору, увлекая за собой врачей и Шизуне. Я еще пару секунд стоял, переваривая сразу две новости. Изуми жива. А завтра меня вызывают на разговор по званию. Неплохой такой комплект на один день. Постояв еще немного в пустеющем коридоре, я наконец выдохнул, сложил печать и ушел по хирайшину. Появился я уже дома. Точнее... в том месте, которое раньше называлось моим домом. Я молча оглядел развороченные стены, куски дерева, камня и штукатурки, обломки мебели, перекошенную крышу и дыру там, где раньше, кажется, была половина комнаты. Потом перевел взгляд на остаток шкафа, торчащий из мусора, на ножку стола, грустно выглядывающую из-под балки, и снова вперед. — Мдэ... — глубокомысленно пробормотал я. Память услужливо подкинула пару моментов боя с Акацуки, где я, мягко говоря, не особенно следил за траекторией расенганов. Ну да. Если уж разъебывать врага с размахом, то почему бы заодно не снести к чертям собственное жилье. Удобно. Практично. По-узумакиевски. Я почесал затылок, переступил через кусок балки и еще раз оценил масштаб пиздеца. — Ладно. Сегодня гостиница, — решил я вслух. — А завтра попрошу новый дом. Мысль только успела оформиться, как следом пришла другая, уже интереснее. Дом отца и матери. Я почти был уверен, что он до сих пор никем не занят. По крайней мере, если Коноха не совсем ебнулась, такие вещи не должны были раздавать первому встречному. Хотя, конечно, с местной бюрократией нельзя быть уверенным вообще ни в чем. Но идея мне нравилась. Слишком давно это висело где-то на периферии — как место, на которое я вроде бы имел право, но к которому ни разу толком не подошел. — Да, — тихо сказал я самому себе. — Вот это уже другой разговор. С этими мыслями я выбрался из руин и побрел в сторону ближайшей гостиницы. Ночь уже легла на улицы Конохи. Людей стало меньше, воздух остыл, деревня медленно затихала после длинного дня. И, наверное, именно поэтому я почти сразу заметил его. Саске. Он шел навстречу, засунув руки в карманы, с тем самым выражением лица, будто весь мир ему должен, но он еще не решил, кого именно резать первым. Ну и как тут было не доебаться? — Здарова, красноглазый, — бросил я, не сбавляя шага. Он посмотрел на меня исподлобья и, к моему удивлению, сразу ответил: — Привет, блондинка. Я даже остановился. — Ого, — протянул я. — Даже так. Саске чуть дернул уголком рта, будто сам не понял, зачем это сказал. — Чего тебе? Я хмыкнул. — Да так. Просто новости есть. Недельку назад, кстати, встретил твоего заклятого врага. Эффект был мгновенный. Лицо у него перекосило так, будто я не фразу сказал, а нож под ребра воткнул. Глаза почти сразу вспыхнули шаринганом. Он шагнул ко мне и чуть ли не сорвался на крик: — Где? Где ты его видел? О, вот это уже было интересно. Чистая, неприкрытая боль, злость, ярость, жажда. Без масок. Без его фирменной учиховской ледяной мины. Я поднял ладонь, как будто успокаивая особо нервного клиента. — Воу-воу, тише. Ты чего так вспылил? Видел я его. Здесь. В Конохе. Он замер. Я продолжил уже с самым невозмутимым видом: — Дал ему пизды, кстати. Он потом уебывал так, что аж пятки сверкали. Саске уставился на меня так, будто решал, то ли я окончательно сошел с ума, то ли просто выбрал очень тупой момент для шуток. — Ты опять шутишь, Наруто? — процедил он. — Это не смешно. — А я и не шучу, — спокойно ответил я. Он хотел что-то сказать, но я не дал. — Я уже довольно силен, Саске. И могу драться на таком уровне. А вот ты — нет. Попадание было точным. Он скривился сразу. Даже не внешне — глубже. Будто мои слова попали ровно в ту болевую точку, которую он сам изо всех сил старался не трогать. И именно поэтому я не стал растягивать. — Короче, слушай сюда внимательно, — сказал я уже без усмешки. — Рано или поздно к тебе придет Орочимару. Или кто-то из его шавок. Может, лично, может, через посредников. И тебе предложат силу. Саске дернулся. — Откуда ты... — Неважно, — оборвал я. — Важно другое. Когда это случится, у тебя будет выбор. Я сделал шаг ближе. — Ты можешь свалить к нему. Стать нукенином, лечь под змеиного ублюдка, проходить у него какие-нибудь конченные тренировки и в итоге, скорее всего, понять, что тебя просто используют. Саске молчал. Слишком внимательно молчал. — А можешь остаться здесь, — продолжил я. — И тренироваться со мной. Я сделаю тебя сильнее. Реально сильнее. Не через клеймо, не через подачки психопата, не через “отдай мне свое тело, мальчик”. Нормально. Жестко. Но нормально. Он смотрел на меня долго. Так долго, что между нами уже начала сгущаться та самая тишина, которая бывает либо перед дракой, либо перед очень хуевым решением. — И с чего бы мне тебе верить? — наконец спросил он. Я пожал плечами. — Не верь. Мне похуй. Я тебя предупредил. И это была правда. Я не собирался сейчас умолять его, бегать за ним, играть в психолога и доказывать, что дружба — это магическая сила, которая победит детскую травму, клановую резню и комплекс мстителя. Саске не тот человек, которого можно вытащить за руку речью о товариществе. Ему нужен был выбор. И понимание того, что этот выбор вообще существует. — В общем, решай сам, — сказал я и развернулся. — Это твоя жизнь. Я сделал несколько шагов мимо него, потом, не оборачиваясь, добавил: — Но если выберешь Орочимару, учти: когда мы встретимся после этого, я уже не буду разговаривать с тобой как с товарищем. После этих слов я пошел дальше, оставив его стоять посреди улицы — напряженного, злого, молча переваривающего услышанное. А сам двинулся к гостинице. Потому что на сегодня с меня, пожалуй, хватит. Лучшая медик мира только что двенадцать часов вытаскивала Изуми с того света. Мой дом превратился в памятник собственной разрушительной эффективности. Саске получил пищу для паранойи и размышлений. А завтра мне еще идти к Пятой Хокаге обсуждать свое звание. Обычный день. Прямо образцово, блять, обычный день шиноби. До гостиницы я добрался уже на чистом автопилоте. Ноги шли сами, голова гудела после больницы, после разговора с Саске, после всего этого дня, который по ощущениям растянулся недели на две. Организм честно намекал, что если я не лягу прямо сейчас, то очень скоро сам вырубит мне питание — без спроса и без всякой дипломатии. За стойкой у входа стояла какая-то симпатичная девушка лет двадцати: тёмные волосы, аккуратная причёска, простое кимоно работницы и усталый, но вежливый взгляд человека, который за день уже насмотрелся на самых разных идиотов и теперь просто хочет спокойно дожить до конца смены. То есть зря надеялась. Я подошёл к стойке, опёрся на неё локтем и самым серьёзным тоном выдал: — Мне президентский люкс. Всё включено. Завтрак в постель. На одну ночь. Девушка уставилась на меня так, будто пыталась понять, кто перед ней — ребёнок, гений, сумасшедший или какая-то локальная катастрофа, зачем-то замаскированная под блондина. — Эм... — осторожно выдала она после короткой паузы. — Вам... одну комнату? Я медленно перевёл на неё взгляд. Очень внимательно. С лёгким прищуром — так, будто пытался мысленно залезть ей прямо в душу и выяснить, на каком именно моменте наш диалог свернул куда-то не туда. Она даже чуть напряглась и, кажется, всерьёз испугалась, что сейчас я начну ещё и торговаться за королевскую прислугу. Я выдержал паузу ещё пару секунд, после чего кивнул: — Ну давайте тогда просто комнату. — Д-да, конечно, — быстро ответила она, уже явно желая поскорее закрыть сделку и избавиться от странного клиента. — С вас шестьсот рё. Я сунул руку в кошелёк, отсчитал деньги и протянул ей. — Держите. Она взяла купюры, быстро проверила их, после чего торопливо достала ключ и положила его на стойку. — Комната двести пять. Второй этаж. — Прекрасно, — сказал я с таким видом, будто заселяюсь как минимум в резиденцию даймё. Забрав ключ, я двинулся наверх. Комната оказалась... комнатой. Без откровений. Одна кровать, тумбочка, окно, стул. Никакого президентского люкса, шведского стола и армии служанок, готовых по первому приказу приносить рамен, чай и смысл жизни. Просто нормальная, чистая гостиничная нора на одну ночь. И знаешь что? После всего произошедшего это выглядело почти роскошно. Я закрыл дверь, бросил ключ на тумбочку, скинул сандалии и без всяких церемоний рухнул на кровать. Матрас тихо скрипнул, принимая на себя весь накопившийся за день пиздец. Тело тут же вспомнило, что оно вообще-то устало. Не «чуть-чуть вымоталось», а устало по-настоящему — так, как устают после боёв, больниц, нервов, тяжёлых разговоров, беготни по деревне и попыток держать морду кирпичом, когда внутри уже давно хочется просто лечь и не существовать хотя бы часов восемь. Я перевернулся на спину, уставился в потолок и впервые за весь день позволил себе по-настоящему выдохнуть. Главная мысль была простой: Изуми жива. Всё остальное — звание, новый дом, Саске, Цунаде, разрушенная квартира, завтрашний день — можно было разгребать потом. Сейчас имело значение только одно: её вытащили. Она жива. Ну... насколько вообще можно быть в порядке после двенадцатичасовой операции на мозге. Но жива. А значит, дальше уже придётся воевать не со смертью, а с восстановлением. А это, как ни крути, совсем другая лига. Я прикрыл глаза. — Ну вот, — пробормотал я в пустоту. — Теперь всё хорошо. Мир, конечно, наверняка уже где-то в стороне точил нож и готовил для меня новый подвох, но в тот момент мне было глубоко насрать. С этой мыслью я и провалился в сон — резко, без сновидений, без перехода, словно кто-то просто щёлкнул выключателем у меня в голове. Я открыл глаза — и сразу понял, что это не Коноха. И даже не один из тренировочных полигонов, где я обычно либо получаю пизды, либо раздаю их в ответ. Вокруг тянулась какая-то бесконечная, идеально чистая улица, вымощенная желтым кирпичом. Причем кирпичом таким подозрительно блестящим, что я почти сразу заподозрил: если распилить один из них, внутри окажется клеймо бухгалтерии Какузу и справка о хищении госимущества. С неба капал не дождь. С неба, сука, капал теплый яблочный сок. Я сидел на зеленой деревянной скамейке. А рядом со мной, закинув ногу на ногу, сидел Курама. Но не тот Курама, который огромный, злой, древний монстр и локальный апокалипсис с хвостами. Нет. Этот был размером с обычного человека, в строго застегнутом пальто горчичного цвета и маленькой фетровой шляпе, которая каким-то чудом держалась между его ушами, будто физика в этом сне тоже решила взять выходной. В лапах у него была старая, потрепанная гармошка. На мехах красовалась эмблема клана Узумаки. Курама глубоко вздохнул. Так, как вздыхают уставшие артисты кабаре, которым жизнь давно все объяснила, но контракт все еще не отпускает. Потом он растянул гармошку и густым, чуть пропитым басом, от которого завибрировала сама скамейка, начал петь: — Пусть бегут неуклюже... шиноби по лужам... — А чакра по жилам... рекой... Я сидел и смотрел на него, разинув рот. Потому что, во-первых, это был Курама. Во-вторых, Курама пел. В-третьих, он пел так, будто последние лет триста выступал в захолустных кабаках Страны Дождя, спаивая публику и ломая им психику за один куплет. Мимо нас по улице проходили АНБУ. Но вместо оружия у них в руках были разноцветные воздушные шарики. Они перепрыгивали через лужи, а в каждой луже вместо неба отражалась ехидная рожа Орочимару, которая подмигивала и почему-то шевелила языком в такт музыке. Курама зажмурился, втопил когтем по асфальту, растянул меха гармошки так, будто готовил технику запечатывания уровня “сейчас разорвет пространство”, и выдал припев: — А я лабаю на гармошке... у Райкаге на виду-у-у... — К сожаленью, Пять Каге... собрались раз в году-у-у! Музыка грянула громче. Откуда-то из-за скамейки внезапно выпрыгнул Саске. На нем был костюм Чебурашки. Коричневый. Пушистый. С огромными круглыми ушами, на которых были нарисованы Шаринганы. Он посмотрел на меня с таким трагическим выражением лица, будто жизнь окончательно сломала даже его, и тонким, обиженным голосом начал подпевать: — Прилетит вдруг Итачи... в голубом вертолете... — И покажет бесплатно... Тсукуёми-и-и... Я медленно повернул голову к Кураме, надеясь услышать хоть какое-то объяснение. Но Курама уже резко захлопнул гармошку. Звук вышел такой, будто в упор столкнулись два расенгана. Он повернулся ко мне, поправил шляпу — и вдруг заговорил голосом моей бывшей учительницы: — Наруто, а почему ты не в хоре? У нас завтра выступление перед Мадарой, а у тебя даже уши не накрашены! Я уставился на него так, будто мозг только что решил сам себя запечатать из милосердия. Курама протянул мне банку с краской. Но внутри была не краска. Внутри кипел рамен. Причем не просто кипел — он угрожающе булькал, будто сейчас из него вылезет маленький Теучи и начнет орать, что я опять не оплатил добавку. Я дернулся, пытаясь встать, что-то сказать, хотя бы спросить, какого хуя вообще происходит, но в этот момент где-то на фоне снова заиграла гармошка, АНБУ с шариками начали кружиться хороводом, Саске-Чебурашка трагично завыл на луну, а лужи с Орочимару синхронно открыли рты и хором затянули: — Только ра-а-аз в году-у-у... Я подорвался на кровати так резко, будто меня пнули прямо изнутри сна. Сердце колотилось. На висках выступил холодный пот. В ушах еще звенел затихающий аккорд гармошки и басистое лисье: — ...раз в году-у-у... Я несколько секунд тупо сидел в темноте гостиничного номера, тяжело дыша и глядя в стену. Потом медленно провел ладонью по лицу. — Ну нахуй, — хрипло выдал я в пустоту. Посидел еще секунду. — Нет, серьезно. Ну нахуй. Я снова уставился в темноту, пытаясь понять, что именно стало причиной этого кошмара: больничный стресс, недосып, ебанутая жизнь, присутствие Курамы в моей голове или всё вместе, в каком-то особенно мерзком алхимическом соотношении. Я откинулся обратно на подушку, все еще чувствуя, как по спине бегают остатки холодка. Сон уходил, растворялся, но отдельные образы — Курама в пальто, гармошка, Саске в костюме Чебурашки, яблочный дождь — въелись в память так крепко, что я уже заранее знал: эта хуйня теперь будет преследовать меня минимум неделю. А может, и всю жизнь. И где-то на краю сознания все еще, как проклятие, тянулось басом: — К сожаленью, Пять Каге... собрались раз в году...