Наруто: Лис с Предвыборной Программой

Утром я встал раньше обычного. Без будильников, без воплей за окном, без очередного внезапного пиздеца. Просто открыл глаза, пару секунд полежал, глядя в потолок, и вспомнил, что сегодня Изуми выписывают. Этого уже было достаточно, чтобы окончательно проснуться. Я быстро умылся, привел себя в порядок, наскоро собрался и вышел из дома. Утро в Конохе было тихим, светлым, почти слишком нормальным для моей жизни. Воздух свежий, на улицах еще не толкотня, только редкие прохожие, торговцы начинают открываться, где-то вдалеке кто-то ругается из-за ящиков, кто-то тащит тележку, кто-то просто идет по своим делам. Я шагал не спеша, но внутри все равно чувствовал странное напряжение. Не плохое. Просто такое, когда понимаешь: сейчас будет разговор, после которого что-то изменится. В больнице меня уже знали в лицо настолько хорошо, что никто даже не пытался останавливать. Я поднялся на этаж, дошел до палаты и застал Изуми уже почти собранной. Она стояла у кровати, медленно, осторожно, но уже без той болезненной слабости, которая была раньше. На тумбочке лежали ее вещи, рядом что-то объясняла медсестра, но, увидев меня, Изуми сразу повернула голову и улыбнулась. — Ты пришел, — тихо сказала она. — Я же говорил, что приду, — ответил я, подходя ближе. — Или ты думала, я дам тебе самой тащиться через полдеревни после операции на мозг? Она чуть усмехнулась. — С тобой никогда не знаешь, где шутка, а где угроза. — Тут было и то, и другое. Медсестра окинула меня коротким взглядом, явно прикидывая, не пожалеет ли потом, что отпускает пациентку с таким сопровождающим, но ничего не сказала. Только еще раз напомнила Изуми про отдых, лекарства и то, что ей пока нельзя резко перенапрягаться. — Да, я поняла, — спокойно кивнула Изуми. Я же не удержался: — Если она решит бегать по крышам, я лично привяжу ее к кровати. Медсестра посмотрела на меня уже строже. — Я надеюсь, это шутка. — Наполовину. — Наруто, — тихо сказала Изуми, уже смеясь. Когда формальности закончились, мы наконец вышли из больницы. Снаружи было уже теплее, солнце поднялось выше, и какое-то время мы просто шли молча. Не потому что нечего сказать. Наоборот. Просто после больничных стен сама возможность идти рядом по улице, не торопясь и не слушая чей-то тяжелый хрип за спиной, ощущалась слишком правильной, чтобы сразу забивать ее болтовней. — Ну как ты? — спросил я, когда мы свернули на более тихую улицу. — Странно, — честно ответила она. — Будто мир тот же самый, но я сама уже нет. Я покосился на нее. — Глубоко. Даже подозрительно. — Не начинай, — слабо усмехнулась она. — Не, серьезно. Голова не кружится? Швы не тянут? Слабость? — Слабость есть. Но уже терпимо. Ходить могу, думать тоже. Значит, жить буду. — Вот и хорошо. Потому что таскать тебя на руках по всей Конохе я, конечно, могу, но это быстро испортит мне репутацию сурового чунина. — У тебя и так очень специфическая репутация. — Несправедливо очерненная, — поправил я. Она тихо засмеялась, потом посмотрела вперед и спросила: — Это далеко? — Нет. Почти пришли. Новый дом, между прочим. Большой. Сад есть. Два этажа. Я теперь, по сути, уважаемый владелец недвижимости. — С тобой все становится подозрительно абсурдным. — И прибыльным, — добавил я. — Что важно. Когда мы дошли, я первым открыл дверь и пропустил ее внутрь. Изуми замерла на пороге, оглядывая комнаты, лестницу, свет из окон, двор за стеклом. После больничной палаты, тесных коридоров и всего того пиздеца, через который мы оба успели пройти, это место действительно выглядело почти нереально спокойным. — Неплохо, — сказала она наконец. — Вообще-то охуенно, — поправил я. — Просто пока без лишней мебели и пафоса. Она медленно прошла внутрь, коснулась пальцами спинки стула, потом окна, словно проверяя, что всё это настоящее. Я закрыл дверь, бросил взгляд на нее и понял: вот теперь можно. — Ну, — сказал я, облокачиваясь на стену. — И о чем ты хотела поговорить? Она сразу не ответила. Отошла к окну, встала вполоборота. На секунду закрыла глаза. Потом открыла. И я застыл. Потому что это был уже не обычный шаринган. Не три томоэ. Не просто алый зрачок Учиха. Мангекио. Узор был другой, сложный, тяжелый, с той самой жутковатой глубиной, которую невозможно спутать ни с чем. Воздух вокруг будто чуть изменился. Даже чакра в комнате стала ощущаться иначе — острее, плотнее, опаснее. Я несколько секунд просто молчал. — ...Как? — выдохнул я наконец. Изуми не сводила с меня глаз. — Это те глаза, про которые ты мне рассказывал? — Да, — ответил я сразу. Потом потер лоб и снова уставился на нее. — Да. Это мангеке шаринган. Но... это не должно быть так просто. Для него нужен сильнейший эмоциональный перелом. Травма. Потеря. Шок... — Я осекся, сам же и собирая картину. — Хотя... Она чуть нахмурилась. — Хотя что? Я медленно выдохнул. — Хотя встреча с Итачи, то, что он тебя по факту пытался убить, потом кома, потом операция на мозге... — Я покачал головой. — А по хорошему именно мозг и отвечает за работу ваших глаз. Для Учиха это все завязано глубже, чем у обычных шиноби. Если так сложить... да. Это могло стать триггером. Изуми опустила взгляд. — Я так и думала, что ты скажешь что-то в этом духе. — Я бы предпочел, чтобы это был красивый древний ритуал, — честно сказал я. — Но, увы, у вашего клана всё завязано на психике и страданиях. Очень хуевая инженерия. Она слабо улыбнулась, но почти сразу эта улыбка погасла. — Наруто... это проклятые глаза. Я не хочу их. На этот раз я не стал шутить. Подошел ближе, остановился напротив и сказал спокойно: — Хочешь не хочешь, а они уже есть. Назад ты это не открутишь. И если уж быть до конца честным — эти глаза уже ставят тебя в совершенно другую лигу. — Мне это не нравится, — тихо ответила она. — Мне тоже дохуя что не нравится, — пожал я плечами. — Например, что мой биджу — самый токсичный собеседник в моей жизни. Что бюрократы жрут налоги. Что у Учиха сила вечно приходит через кровавую психологическую мясорубку. Но реальность, к сожалению, редко советуется с нашими вкусами. Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. — Ты думаешь, я теперь... опасна? — Я думаю, ты теперь очень опасна, — ответил я. — И это не оскорбление, а факт. Мангекио — это уже не “сильный глазастый чунин”. Это уровень, на котором можно выходить против очень серьезных противников. При правильном использовании такие глаза возводят тебя на уровень каге. Или, по крайней мере, дают туда дверь ногой открывать. Она явно не ожидала такой формулировки. — На уровень... каге? — Да. Но только если не тупить, не психовать и не жечь себя вслепую. — Я чуть прищурился. — Когда мангекио пробуждается, его техники обычно уже как бы... отлажены у владельца в голове. Не до конца осознанно, но ты чувствуешь, что можешь. Какие у тебя способности? Она помолчала, прислушиваясь к себе, будто проверяя еще раз. — Я... понимаю две техники, — сказала она наконец. — Левый глаз и правый работают по-разному. — Ну давай, — кивнул я. — Начнем с левого. Она медленно вдохнула. — Левый глаз... техника называется Котоами-но-Микото. Я сразу стал внимательнее. — Уже звучит неприятно. Что делает? Изуми чуть нахмурилась, подбирая слова. — Она не ломает разум полностью. Не переписывает человека целиком, как... как легендарные гендзюцу высшего уровня. Это не глубокая промывка мозга. Но в бою... я могу переписать одно решение цели. Я моргнул. — Одно решение? — Да. Один выбор. Один боевой выбор. Например, противник собирается уклониться вправо — а я заставляю его выбрать влево. Или он хочет атаковать, а вместо этого на мгновение принимает решение уйти в защиту. Или выпускает технику не туда. Или отменяет смертельный удар. Не полностью теряет контроль, а именно... выбирает другое действие. Я уставился на нее уже без всякой иронии. — Это пиздец. Она чуть нервно дернула плечом. — Настолько? — Изуми, в бою топов одного неправильного решения достаточно, чтобы всё закончилось. Если ты можешь переписать один выбор в нужный тебе момент, ты можешь перевернуть весь бой за долю секунды. Она молчала. Я начал уже сам раскладывать: — Враг идет на фатальный выпад — ты заставляешь его выбрать защиту. Кто-то почти поймал тебя в тайминг — а ты вбиваешь ему решение сместиться не туда. Противник собирается шуншиниться из зоны — а ты даешь ему импульс остаться и принять удар. Да это не просто сильно, это грязно, изящно и очень по-учиховски. — Мне не нравится, как радостно ты это описываешь. — Я ценю хорошее оружие, — честно сказал я. — А это оружие уровня “сейчас кто-то внезапно охуеет перед смертью”. Она против воли чуть усмехнулась. — Хорошо. А правый? — Давай правый, — кивнул я. Изуми на секунду прикрыла глаз, потом открыла его снова. — Ама-но-Сакахоко. — Уже звучит как что-то пространственное, — сказал я. Она посмотрела чуть в сторону, словно прислушиваясь к самой структуре техники. — Эта способность создает якорь. Пространственный якорь. Пока он активен, цель как будто прикована к зоне. Я сразу шагнул ближе. — В каком смысле “прикована”? — Противник не может нормально шуншиниться. Пространственные техники начинают сбоить. Перемещения ломаются. Барьеры, если они завязаны на смещение или складывание пространства, тоже деформируются. Всё, что связано с быстрым уходом, скачком, резким переносом или сдвигом, становится... кривым. Нестабильным. Я медленно выдохнул. — То есть ты можешь просто выключать мобильность? — Не полностью всё и не навсегда, — уточнила она. — Но внутри зоны — да. Цель как будто теряет свободу в пространстве. Будто привязана. Я даже усмехнулся от масштаба. — Бешено полезно против быстрых врагов. Против шуншинщиков. Против любителей исчезать в последний момент. Против тех, кто держится на дистанции и рваном темпе. Против пространственных техник вообще. — Я покачал головой. — Да ты, блять, ходячий кошмар для любого скользкого ублюдка. — Ты сейчас звучишь так, будто тебе это нравится больше, чем мне. — Потому что я уже мысленно прикидываю, как это комбинировать, — признался я. — Левым глазом ты ломаешь противнику решение. Правым — лишаешь его нормальной подвижности. Это уже не просто пара сильных техник. Это набор для системного унижения. Она сложила руки на груди, все еще напряженная. — А ты можешь хоть минуту не делать вид, будто обсуждаешь интересный новый инструмент? Я чуть смягчил тон. — Могу. Смотри. Да, это страшные глаза. Да, силы у них такие, что от них самой может стать не по себе. Но это всё еще ты. Не глаза принимают решения за тебя. Не техника решает, кем ты будешь. А ты сама. Изуми долго смотрела на меня. — А если я не хочу быть тем, кто может такое делать? — Тогда не делай, — ответил я. — Или делай только тогда, когда выбора нет. Сила не обязывает тебя становиться монстром. Но отказываться от нее просто потому, что она пугает, — роскошь, которую в нашем мире редко можно себе позволить. Она опустила взгляд и тихо спросила: — И что теперь? — Теперь, — сказал я, — мы не паникуем. Не жжем глаза просто ради того, чтобы проверить, как они работают. Учимся чувствовать пределы. Выясняем, сколько ты можешь использовать их без отката. Смотрим, как быстро садится чакра. Есть ли побочные эффекты. Давление в глазах. Боль. Помутнение зрения. Всё это надо понять сразу. — И тренировать? — Конечно тренировать, — кивнул я. — Но очень аккуратно. Мангекио — не игрушка. У таких глаз всегда есть цена. И я не хочу, чтобы ты спалила себе зрение за неделю только потому, что решила героически освоить всё за три дня. Она медленно кивнула. — Поняла. Я посмотрел на нее еще раз, уже спокойнее. Мангекио постепенно погас, глаза вернулись к обычному виду, но ощущение от этой сцены осталось тяжелое. Слишком много силы. Слишком рано. Слишком дорого доставшейся. — Ну что, — сказал я после паузы. — Поздравляю. У тебя теперь глаза, из-за которых половина мира либо захочет тебя убить, либо заполучить. — Очень воодушевляет, — сухо ответила она. — Я умею поддержать. — Это я уже заметила. Я вздохнул, провел ладонью по затылку и добавил уже тише: — Но если серьезно... ты не одна с этим. Разберемся. На этот раз она улыбнулась по-настоящему слабо, но без прежней зажатости. — Я знаю. И именно после этих слов до меня окончательно дошло, насколько сильно всё только что изменилось. Еще вчера я думал о тренировках, миссиях, Кураме, Узушио и будущих проблемах. А сегодня у меня в доме стояла Учиха с пробудившимся мангекио, двумя техниками уровня “сломать бой об колено” и лицом человека, который сам до конца не понял, в какую лигу только что шагнул. POV Саске Тренировки по методу Наруто оказались именно такими, какими я и ожидал. Отвратительными. То есть не бессмысленными — с этим как раз проблем не было. Наоборот. В каждой детали чувствовалась логика. Но именно поэтому они и бесили еще сильнее. Никакой красивой “гениальной подготовки наследника клана”, никакого пафоса, никакой романтики силы. Сначала — физуха. Жесткая, тупая, выматывающая физуха, от которой мышцы начинали ненавидеть сам факт собственного существования. Бег. Ускорения. Взрывные рывки. Работа на ноги. Корпус. Удары по столбам. Удары по дереву. Серии. Повторения. Опять серии. Опять повторения. И в этом было что-то особенно унизительное. Потому что Наруто оказался прав. Мне это не нравилось. Но он был прав. Когда тело забивается до дрожи, когда дыхание начинает рваться, когда каждая следующая атака дается уже не на таланте, а на характере, сразу становится видно, где заканчивается “одаренность” и начинается реальная боевая база. И чем дольше я работал по его схеме, тем отчетливее понимал: раньше я слишком часто полагался на скорость, на глаза, на технику, на злость. А он заставлял строить фундамент. Грязный, скучный, тяжелый фундамент, без которого всё остальное рано или поздно треснет. После физухи шла работа над Чидори. Вот там уже было интереснее. Я пробовал менять форму, искать новые варианты, не просто вбивать молнию в ладонь и нестись вперед, а растягивать, сжимать, направлять, удерживать. Пытался нащупать копье. Сенбоны. Тонкие формы. Не всегда получалось. Иногда чакра рассыпалась. Иногда, наоборот, выходило слишком грубо, слишком нестабильно, и искры уходили не туда. Один раз меня так дернуло отдачей, что пальцы еще минуту сводило мелкой дрожью. Наруто был прав и в этом тоже. Одна техника, даже сильная, — это уже слабость, если противник понял, как она работает. К вечеру я вымотался так, как давно уже не выматывался. Сидел, прислонившись спиной к дереву на тренировочной площадке клана, тяжело дышал и смотрел в сторону, где на земле еще дымились тонкие следы от неудачной попытки удержать Чидори в вытянутой форме. Руки ныли. Плечи горели. Ноги были ватными. В голове все еще крутились его слова о тайминге, физической базе, о том, что бой — это не сцена для гордости, а грязная работа на результат. Раздражало. Но именно это и въедалось лучше всего. Я уже собирался подняться и сделать еще один подход, когда почувствовал чужое присутствие. Не одно. Несколько. Четверо. Они вышли почти без скрытности. То ли были слишком уверены в себе, то ли специально хотели, чтобы я их заметил. Я медленно поднял голову и посмотрел на них. Незнакомые хитай-атэ. Незнакомая манера держаться. И запах неприятностей, слишком знакомый, чтобы перепутать. — Учиха Саске, — протянул один из них, выходя чуть вперед. Голос у него был тягучий, мерзкий, как масло на ржавом железе. — Мы рады, что нашли тебя одного. Я медленно выпрямился, не вставая пока с места. — Кто вы? — Ниндзя Звука, — ответил другой. Ну конечно. Я даже не удивился. Третий шагнул чуть ближе и ухмыльнулся: — Мы пришли от имени Орочимару-сама. Имя прозвучало как проверка. Как приманка. Как крючок, который должны были воткнуть мне прямо в горло и потянуть. Я ничего не сказал. Они переглянулись. Видимо, ждали более заметной реакции. Ошибка. — Орочимару-сама знает о твоем таланте, — продолжил первый. — Он знает, чего ты хочешь. И знает, что Коноха не даст тебе истинной силы. — Здесь ты будешь топтаться на месте, — добавил еще один. — Играть в товарищество. Выполнять мелкие миссии. Смотреть, как другие становятся сильнее тебя. Последний, тот, у кого взгляд был особенно мерзкий, чуть склонил голову набок: — А с нами... у Орочимару... ты научишься истинной силе. Научишься раскрывать проклятую печать. Научишься выходить за пределы того, что тебе разрешают. При упоминании печати кожа на шее неприятно отозвалась знакомым жаром. Я медленно поднялся на ноги. — Закончили? Они замолчали. — Или мне еще послушать, как вы продаете мне помойку под видом судьбы? На лице одного из них появилась кривая усмешка. — Ты не понимаешь, от чего отказываешься. Я вспомнил Наруто. Его раздражающую уверенность. Его спокойный, почти оскорбительный тон, когда он говорил: к тебе придет Орочимару или кто-то из его шавок. Вспомнил, как он смотрел на меня тогда — не как на дурака, а как на человека, которому заранее дают выбор, чтобы потом не пришлось оправдываться. И в тот момент я понял одну простую вещь. Да, Орочимару мог дать силу. Но цена этой силы была слишком очевидна. Слишком воняла подчинением. Слишком напоминала не путь вверх, а ошейник. Наруто, при всей своей ебанутости, был прав и здесь. Лучше сдохнуть на тренировке, чем стать материалом для змеиного ублюдка. Я шагнул вперед. — Передайте Орочимару, — сказал я спокойно, — что я не собираюсь становиться его ручной зверушкой. Один из них фыркнул. — Смелые слова для мальчишки. — И еще передайте, — продолжил я, — что если он хочет проверить мою решимость, не стоило присылать такой мусор. Это их задело. Сразу. Особенно того, что стоял ближе всех. Он дернулся вперед первым. Не слишком быстро. Не слишком изящно. Слишком прямолинейно. Я встретил его ударом в корпус. Коротко. Жестко. Он не успел даже нормально поставить блок. Согнулся, выдохнул, а я уже сместился ко второму. Локтем в челюсть. Разворот. Подсечка. Третий успел вынуть кунай — я отбил кисть, вбил колено ему в живот и довершил ударом в висок. Четвертый попробовал зайти сбоку, но шаринган уже работал, и его движение читалось заранее. Я ушел с линии атаки, зашел ему за спину и швырнул через бедро так, что он впечатался в землю с сухим стуком. Они и правда были слабыми. Неприятными. Самоуверенными. Но слабыми. Через несколько секунд все четверо уже либо лежали, либо поднимались слишком медленно. Я выпрямился, выдохнул и посмотрел на них сверху вниз. — И это всё? — спросил я. — Это и есть ваше “истинное могущество”? На секунду мне даже стало смешно. Неужели Орочимару действительно думал, что я сорвусь за такими? За этими? После того, что я видел в миссии, после того, как Наруто раскатал джоунина с мечом Второго Хокаге, после того, как сам показал мне, сколько еще надо пройти? Нет. Не так. Не с ними. Действительно, — подумал я холодно, глядя на то, как они корчатся на земле. — Орочимару не даст мне той силы. Лучше тренироваться с Наруто. И именно в этот момент всё изменилось. Я первым заметил, что с ними что-то не так. Чакра. Она дернулась. Поползла. Проклятая печать расползалась по их телам — темными, уродливыми узорами, как живая грязь, проступая по коже, захватывая шеи, лица, руки. Воздух вокруг них стал тяжелее. Злее. Гуще. Они поднялись уже иначе. Не как четверо побитых шиноби. Как что-то другое. Чужое. Лица перекосило. Тела начали меняться. Один вытянулся, стал худее и острее, с каким-то паучьим, мерзким изгибом в силуэте. Второй, наоборот, будто налился массой, раздался, стал тяжелее и грубее. Еще двое тоже потеряли человеческую нормальность, и теперь от них веяло уже не самоуверенностью, а настоящей опасностью. Тот, что изменился в паукообразную тварь, оскалился: — Ну вот. А теперь поговорим серьезно. Жирный, с мясистыми руками и тупой рожей мясника, хрустнул шеей. — Посмотрим, как ты запоешь теперь, Учиха. Я шагнул назад, входя в стойку уже без лишнего презрения. Вот это уже было не мусором. Вот это уже было похоже на работу. Они напали одновременно. Паук ушел в дистанцию почти сразу. Стрелял быстро, мерзко, с разных углов, и каждая стрела была не просто метательным мусором, а реально опасной хренью, от которой приходилось двигаться без пауз. Толстый пер вперед как таран. Медленно, но каждый его удар был тяжелым настолько, что если бы я один такой пропустил в корпус, разговор бы резко перешел в другую плоскость. Еще двое давили с флангов, не давая мне нормально разорвать дистанцию. Шаринган работал на пределе. Я уклонялся, отбивал, ломал ритм, пару раз хорошо попал сам. Одному пробил в горло, второму срезал атаку по локтю, паука заставил менять позицию после серии сюрикенов. Но теперь каждый их ход приходилось выдирать усилием. Это уже не была прогулка. Жирный зашел справа. Я ушел от первого удара, второго, но третий пришлось принимать на блок, и руку тут же отдало тупой болью до плеча. — Сука... — выдохнул я сквозь зубы. Слева уже свистнула стрела. Я успел отвернуть корпус, и она только полоснула по плечу. Еще один рванулся в ноги — я прыгнул, но при приземлении паук снова поймал меня в тайминг, и следующая стрела ударила в землю в сантиметре от стопы. Они работали лучше, чем казалось. Не изящно. Не красиво. Но эффективно. С каждой секундой бой становился хуже. Я начал чувствовать, как быстро уходит запас. Мышцы уже не были свежими — спасибо тренировке. Чакра тоже не бесконечна. Дышать становилось тяжелее. Они же, наоборот, будто только входили во вкус. Я пробил Чидори в ладони, рассчитывая вырвать себе окно через скорость. Рванул вперед, почти достал жирного, но тот в последний момент принял движение на чудовищно жесткий блок, а паук сверху тут же влепил еще одной стрелой так, что пришлось сорвать атаку и уходить в сторону. — Что, Учиха?! — заржал кто-то из них. — Уже не так уверен? Я ничего не ответил. Не потому что не было слов. Потому что дыхание берег. Шаринган видел, тело еще двигалось, но я уже чувствовал: еще немного, и темп начнет проседать. А как только я просяду — они меня задавят числом и давлением. Жирный пошел в лобовой размен снова. Я врезал ему в челюсть, он даже не отшатнулся до конца. Его кулак прилетел в ответ, я ушел, но за спиной уже мелькнула тень второго. Локоть. Поворот. Блок. Стрела. Еще одна. Еще. Я дрался уже из последних сил. И именно тогда я почувствовал знакомую чакру. Резкую. Наглую. Слишком живую, чтобы перепутать. Наруто.