Наруто: Лис с Предвыборной Программой

Мы с Би стукнулись кулаками, и в следующую секунду мир вокруг поплыл, как всегда бывает, когда сознание проваливается не в иллюзию, не в гендзюцу, а в чужую внутреннюю бездну. Пространство вокруг быстро собралось в знакомую уже для меня картину: глубокая темнота, тяжелая чакра, ощущение чего-то древнего и живого, что смотрит на тебя не глазами, а самой своей сутью. Перед нами уже стоял Гьюки. Огромный, мощный, с этой своей спокойной, почти ленивой уверенностью очень старого существа, которое слишком многое повидало, чтобы дергаться по пустякам. Позади меня, как и полагается великому царю всех рыжих мудаков, все-таки соизволил появиться Курама. Не сразу, конечно. Видимо, ему нужно было выдержать драматическую паузу, чтобы все присутствующие еще раз оценили масштаб его важности. Гьюки перевел взгляд на лиса и почти сразу сказал: — Курама, ты же знаешь, что мы не называем имена других хвостатых своим джинчурики. Курама недовольно дернул ушами и ответил ровно: — Успокойся. Я ничего не называл. И вот тут я натурально завис. Моргнул. Посмотрел сначала на одного, потом на другого и спросил: — Подождите. Ты же только что назвал его по имени. И это слышал Би. А говоришь, что вы имена не называете. Вы там все ебанутые или я чего-то не понимаю? Би сбоку тоже удивленно моргнул, явно только сейчас осознав, что да, вообще-то, момент действительно интересный. Гьюки кашлянул в кулак, будто огромный хвостатый бык-осьминог может выглядеть неловко, и сказал: — Это... другое. У нас был договор. Между хвостатыми. Из-за пророчества. — А-а-а, — протянул я. — То есть запрет был, но с исключениями. Ну все, теперь уже звучит как нормальная религия. И в этот момент в пространство рядом с нами словно просто вписались еще две фигуры. Югито и Мататаби. Видимо, почувствовали, что тут идет не просто разговор двух джинчурики, а уже почти межхвостатая конференция. Югито выглядела настороженной, но не враждебной. Мататаби, наоборот, держалась спокойно, с тем своим мягким, опасным достоинством большой кошки, которая уже все решила, но пока не видит смысла рычать первой. Она первой и заговорила: — Гьюки, успокойся. Видимо, Наруто и есть тот, о ком говорилось в пророчестве. Гьюки чуть повернул к ней голову. — Мататаби... ты действительно так думаешь? — Да, — ответила она. — Даже я это почувствовала. И не только из-за него самого. То, как они все это время относились к Югито... это не было похоже на поведение тех, кто просто захватил вражеского джинчурики ради выгоды. Я довольно скосил взгляд на Югито. — Слышала, кошечка? Я, оказывается, хороший человек. Югито сразу поморщилась. — Не называй меня так хотя бы здесь. — Нет. Би , вместо того чтобы проникнуться величием момента, конечно же, решил выдать рэп. Он обвел всех рукой и с довольной мордой затянул: Собрались хвостатые, джинчурики тут, Крутая, брат, тусовка, прям внутренний маршрут. Лис, бык, кошка, все свои, почти семейный дом, Если б не война снаружи — я бы дал сейчас альбом, йоу! Гьюки не выдержал. Просто взял и со всей родительской усталостью влепил Би по голове щупальцем. — Ты уже задолбал со своим рэпом. Я не удержался и заржал. Нормально так. От души. Все сразу повернулись ко мне. Курама прищурился и спросил: — Наруто, почему ты смеешься? Я еще пару секунд посмеивался, потом вытер уголок глаза и сказал: — Курама, разве не очевидно? Вы, оказывается, когда не источаете ненависть ко всему, что движется, можете быть реально довольно милыми. Вот тут уже опешили все хвостатые разом. Югито тоже уставилась на меня так, будто я только что ляпнул что-то совершенно невозможное. Даже Би на этот раз не начал рифмовать. Момент был слишком абсурдный даже для него. Курама первым нашелся с ответом. Скривился так, будто я его не похвалил, а глубоко оскорбил. — Милыми? Ты назвал нас милыми? — Ага, — кивнул я. — Вот сейчас, например, это выглядит не как совет древних чудовищ, а как очень странная семейная встреча, где все друг друга подбешивают, но при этом все равно пришли. Мататаби тихо фыркнула. Кажется, ей это даже польстило, хотя она явно не собиралась признаваться. Гьюки тоже как-то подозрительно дернул пастью. Только Курама продолжал делать вид, что его сейчас стошнит от самого факта такого разговора. Я же перестал улыбаться и уже спокойнее продолжил: — Я только одного не пойму. Почему вы все-таки так ненавидите людей? После этих слов веселье схлынуло почти сразу. Пространство будто стало чуть тяжелее. Не потому что кто-то выпустил чакру, а потому что я задел тему, которая лежала глубже всех шуток, глубже войны, глубже самих джинчурики. Гьюки медленно выдохнул первым. Мататаби опустила голову чуть ниже, будто уже знала, о чем пойдет речь. А Курама посмотрел на меня так, как будто решал, отвечать честно или просто снова послать всех нахуй. На этом я и замолчал, давая им время. Потому что теперь разговор начинался уже совсем другой. Гьюки посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, как будто прикидывал, стоит ли вообще тратить на человека такие вещи, о которых хвостатые, похоже, не любят говорить даже между собой. Потом все-таки заговорил: — Я скажу тебе, Наруто. Кажется, тебя так зовут? Я кивнул. — Изначально, по завету нашего отца, мы были дружелюбны к людям. Не ко всем, конечно, но к тем, кто приходил без жадности и без страха. Мы помогали. Нас почитали. Нас уважали. Некоторые даже поклонялись нам. И, что бы ты ни думал сейчас, мы действительно любили людей. Он говорил спокойно, без надрыва, и именно поэтому это звучало тяжелее. Не как жалоба. Как давно пережитая, но до конца не отпущенная память. — Все пошло наперекосяк после смерти нашего отца, — продолжил Гьюки. — Его сыновья начали войну. Сначала это было просто столкновение двух линий крови, двух наследий. Потом к ним стали примыкать другие. Потомки одних набирали союзников. Потомки других набирали других союзников. Шли годы, и борьба разрасталась. Люди менялись. Становились все более жадными. Все более жадными до силы. Я слушал внимательно. В голове мелькнула простая мысль: я ведь и сам знал только общую канонную выжимку, набор обрубков, которые оригинал бросал в лицо зрителю как будто этого достаточно. А вот так, изнутри, от хвостатого, это уже ощущалось совсем иначе. Это уже был не “лор для галочки”, а история существ, которых действительно сломали временем и людьми. Гьюки продолжил: — Потом одна из ветвей прямых потомков нашего отца освоила фуиндзюцу. Это были Узумаки. Потомки одного из его сыновей. Я не знаю всей их древней истории, но они научились этим вещам у чего-то... или у кого-то, кто был ближе к самой сути мира, чем обычные люди. После этого все изменилось окончательно. Я медленно кивнул. Вот это уже было действительно интересно. Не очередная хуйня про традиции бегунов, не местечковый бред про “так заведено”, а нормальный пласт мира, который в каноне, как обычно, показали через жопу. — Люди перестали относиться к нам как к разумным существам, — сказал Гьюки. — Они научились нас связывать. Подавлять. Запечатывать. Позже — создавать джинчурики. За многие годы, пока нас использовали, гнали, ломали и держали как оружие, мы начали испытывать к людям только ненависть. Кто-то из нас прятался. Кого-то находили и запечатывали. Но хуже всего стало потом. Он замолчал на секунду, и даже Би рядом перестал строить из себя рэпера. — Потом появился Хаширама, — произнес Гьюки. — Он был настолько силен, что ни один из нас поодиночке не мог совладать с ним. Даже вместе у нас не было бы уверенной победы. Его стихия дерева могла сдерживать нашу чакру. Он отловил нас. Всех, кого смог. А потом, с помощью клана Узумаки, нас начали запечатывать в людей, в разные деревни, в чужие войны, в чужую жадность. Уже тогда мы чувствовали себя не живыми существами, а вещами. Инструментами. И с тех пор, если говорить грубо, почти ничего не изменилось. Я вздохнул. Да, это и раньше было очевидно. Даже если отбросить все красивые слова про баланс сил, про военную необходимость, про деревни и выживание — по факту это было рабство. Хвостатые были разумными, но к ним относились как к ходячим ядерным боеголовкам с эмоциями, которыми можно пренебречь. Их не спрашивали, чего они хотят. Их не воспринимали как личностей. Их делили, таскали, запирали, использовали. А потом удивлялись, почему они всех ненавидят. Я немного помолчал, а потом взял слово: — Не завидная у вас судьба. Гьюки хмыкнул, но ничего не сказал. Я улыбнулся уже чуть шире и продолжил: — Но судьба существует только для того, чтобы в нужный момент послать ее нахуй. На этих словах и Курама, и Мататаби, и Гьюки посмотрели на меня почти одинаково. Как на идиота. Но уже не враждебно. Скорее как на очень странного, но по какой-то причине серьезного идиота. — Обещаю, — сказал я уже без шутки в голосе. — Когда придет время, я выпущу вас обратно на волю. Югито и Би почти одновременно дернулись, собираясь что-то сказать. Я сразу поднял ладонь. — Тихо. Без вреда джинчурики. Не надо делать такие лица, будто я собрался вскрывать вас консервным ножом. Я сказал — выпущу. Значит, найду способ сделать это так, чтобы никто не сдох. Югито все равно смотрела напряженно. Би тоже, хоть и без прежней клоунады. Они оба прекрасно понимали цену таких слов. Гьюки же вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Но улыбнулся. — Наруто, — сказал он, — дай кулак. Я протянул кулак вперед. Он коснулся его своим огромным кулаком. Почти сразу рядом потянулась Мататаби — не кулак, конечно, а лапа, но смысл был тот же. Она тоже легонько стукнулась со мной. Гьюки сказал: — Это знак нашего признания. Я кивнул. — Хорошо. Уважаю. Потом перевел взгляд на Би. — Би, я думаю, нам не стоит дальше сражаться. Он чуть прищурился. — Почему так, бро? — Потому что, если мы продолжим, — ответил я спокойно, — заденет не только нас. Там снаружи еще живы ваши джоунины. Райкаге хоть и шкаф, но тоже не бессмертный. И в целом все в радиусе километра рискуют очень быстро превратиться в удобрение. Мне, конечно, лестно, что ты готов ради брата и деревни устроить локальный конец света, но давай без этого. Би молчал. Гьюки тоже не спешил перебивать. Югито и Мататаби стояли рядом и слушали. Я пожал плечами. — Мы уже все друг друга поняли. Вы поняли, что я не обычный джинчурики. Я понял, что вы не просто оружие с хвостами. Значит, либо сейчас включаем мозги, либо потом разгребаем последствия, которые даже Каге не понравятся. На этом я и замолчал, давая Би и Гьюки самим переварить сказанное.