A Series of Firsts | Цепочка первых моментов

Гермионе редко доводилось просыпаться в пустой постели, особенно в субботу. И еще реже — не просыпаться первой. На мгновение она забеспокоилась, не нужно ли ей что-то сделать. Не забыла ли она о чем-то. Не должна ли она быть где-то в другом месте. Но лишь когда отчетливый запах бекона и гул радио ворвались в ее затуманенное сном сознание, она поняла, что происходит. Беллатрикс готовила завтрак. Что ж, это что-то новенькое. Гермиона улыбнулась про себя и снова закрыла глаза, позволяя себе просто лежать в постели еще несколько неопределенных минут, довольная тем, что может балансировать на границе сна и бодрствования, слушая, как темная ведьма движется по дому внизу. В конце концов звон столовых приборов и соблазнительный аромат ее любимого темного кофе смели последние остатки сна, и ей пришлось подняться. Она зевнула и потянулась, затем вслепую протянула руку за край матраса. Тихо простонав от усилия, ощущая, как приятно ноет каждая клеточка тела после прошлой ночи, она наконец нащупала свою старую ночную рубашку. Теплый июньский воздух делал саму мысль о том, чтобы надеть ее в постель, невыносимой, но, хотя в ближайшие недели станет еще жарче, Беллатрикс все равно настаивала на более тяжелом одеяле. Впрочем, это было не таким уж бременем; она могла обойтись одними трусиками и неизбежными объятиями Беллатрикс. Когда она достигла нижней ступеньки, до ее слуха донеслись последние едва слышные аккорды песни Дасти Спрингфилд, и Гермиона с улыбкой прошла по коридору. Следующая композиция тоже была ей знакома, потому что, хотя Беллатрикс и не была большой поклонницей маггловской музыки, она все же любила время от времени во весь голос исполнять какую-нибудь мощную балладу — особенно после нескольких бокалов вина. Гермиона слышала, как Беллатрикс подпевает, и, заглянув в кухню, ее улыбка превратилась в широкую ухмылку. Бедра темной ведьмы покачивались в такт низкому ритму, пока она тихо напевала. Все еще с растрепанными после сна волосами, она двигалась по кухне, и мягкий шелк ее пижамы — угольно-серая майка на тонких бретелях и комплект с шортами с высокой талией — облегал ее изгибы. Она стояла к Гермионе спиной, намазывая тосты маслом; хрустящий бекон покоился на теплой сковороде. Гермиона задержалась на мгновение, любуясь покачиванием ее ягодиц и тем, как чуть хриплый тембр голоса разливается по ней самым приятным образом. Яркое солнце позднего утра заливало кухню светом, и веселые желтые плитки над раковиной сияли, пока темная ведьма хлопотала у плиты. Когда Гермиона впервые изложила свои планы по новой цветовой гамме кухни, Беллатрикс скептически приподняла бровь, решив, что это до невозможности по-девичьи. Но Гермиона настояла на своем, и после некоторого дутья губ и нескольких выразительных напоминаний о том, что при переезде к ней Беллатрикс предоставила ей карт-бланш в вопросах оформления, та наконец согласилась. Разумеется, на шторах в горошек в тон она провела четкую границу. Но в целом позволила Гермионе сделать по-своему. Гермиона знала, что Беллатрикс втайне обожает их кухню — да и весь дом — и гордилась тем, насколько уютным и гостеприимным он стал теперь, когда она избавилась от унылого серого и добавила несколько ярких цветовых акцентов. С этой мыслью Гермиона тихо подошла ближе, босые ступни бесшумно скользили по плитке. Беллатрикс не услышала ее — или, если услышала, не подала виду: ровный бас из радиоприемника заполнял пространство и скрывал ее приближение. — Turning and returning to some secret place inside, — мягко пробормотала Беллатрикс. — Watching in slow motion as you turn around and say, — отозвалась Гермиона, опуская ладони на талию Беллатрикс и не решаясь запеть по-настоящему, когда голос той был таким красивым и хрипловатым от остаточного сна. Не смутившись ее внезапного появления, Беллатрикс лишь улыбнулась, а Гермиона зарылась лицом в ее мягкие, растрепанные волосы, глубоко вдыхая их запах. Затем ее руки начали блуждать: пальцы зацепили пояс шелковых шорт Беллатрикс, прежде чем скользнуть под край ее майки. Кожа Беллатрикс была гладкой и теплой, и губы Гермионы изогнулись в усмешке, когда она уловила едва заметную заминку в ее голосе в тот момент, как та повернулась в ее объятиях и тихо пропела следующую строчку. — Take my breath away. — Кажется, прошлой ночью я уже это сделала, — пробормотала Гермиона и прижала Беллатрикс спиной к столешнице. Беллатрикс толкнула ее в плечо, но лишь затем, чтобы вывернуться и уронить нож для масла в раковину, после чего снова притянула ее к себе. Гермиона только улыбнулась, наклоняясь за поцелуем, и Беллатрикс тихо замурлыкала в ответ на нежное прикосновение. Они надолго замерли так, мягко целуясь, снова и снова касаясь губами друг друга, позволяя языкам едва соприкасаться, но не вторгаться. Гермиона жила ради таких мгновений, любила то, как необъяснимо волнующе бывает просто целоваться какое-то время, не ожидая ничего большего. Обычные вещи все еще порой ее удивляли. Большая часть их ранних отношений строилась на прогулках по пляжу и чаепитиях с Андромедой, и лишь когда все по-настоящему началось — переход от случайного секса и вечеров со «Скрабблом» к полноценным отношениям — Гермиона стала по-настоящему ценить интимность этих повседневных моментов. Вначале их связь была… ну, она не сказала бы, что сложной, но во время Войны их жизни были пропитаны страхом и неопределенностью, и даже когда их безопасность была полностью обеспечена, им потребовалось много времени, чтобы отвыкнуть от некоторых привычек. Но теперь, учитывая все пережитое, у них все было хорошо. Когда песня наконец стихла и они отстранились, Беллатрикс посмотрела на нее снизу вверх с приторно-счастливой улыбкой и выражением лица, которое еще не было возбужденным, но определенно выражало интерес, после чего потянулась и заправила выбившийся локон ей за ухо. Гермиона обожала эту сторону Беллатрикс. Если бы кто-нибудь сказал ей раньше, что злая ведьма способна быть такой большой мягкотелой неженкой, она, вероятно, рассмеялась бы ему в лицо, но, с тех пор как они стали жить вместе, ее глаза открылись. Каждый день, каждую ночь — она видела ту сторону Беллатрикс Блэк, свидетелями которой удостаивались быть лишь немногие. На заднем плане снова сменилась песня — что-то более бодрое, кажется, Мадонна, подумала Гермиона, но не была уверена. Впрочем, это ее не смущало. — Доброе утро, — почти промурлыкала Беллатрикс, ее глаза прищурились от улыбки, когда она привстала на цыпочки, чтобы оставить на губах Гермионы еще один ласковый поцелуй. — Доброе утро, — откликнулась Гермиона, сияя улыбкой, потому что ее неизменно забавляло, как ведьма с таким колоссальным темпераментом может быть такой хрупкой. — Почему ты так рано встала? — Завтрак, — с гордостью объявила Беллатрикс, указывая на сковороду с хрустящим беконом и тарелки с золотистыми, щедро намазанными маслом тостами на столешнице. — Самый важный прием пищи за день. Ее улыбка была такой яркой, что в груди Гермионы разлилось теплое трепетное чувство. И все же ей захотелось ущипнуть себя — просто чтобы убедиться, что все это происходит наяву. — Это так, — согласилась Гермиона с усмешкой. — Но тосты и бекон, Белла? Самое большее, что я когда-либо видела из твоих кулинарных подвигов по утрам, — это как ты добавляешь молоко в миску с хлопьями. — Ах, но ты меня недооцениваешь, — сказала Беллатрикс, подмигнув ей. — К тому же прошло уже три месяца с тех пор, как ты официально переехала ко мне, и только сегодня утром до меня дошло, что я ни разу не готовила тебе завтрак, так что… вуаля. Гермиона лишь покачала головой и снова наклонилась к ней за поцелуем — потому что могла, потому что была до смешного влюблена в эту женщину и потому что искала любой повод снова прикоснуться к ней (как будто их ночного сексуального марафона было недостаточно). Ее руки вновь легли на талию Беллатрикс, затем она накрыла ладонями ее грудь, ощущая приятную тяжесть, проводя большими пальцами по соскам, обводя их и чувствуя, как они твердеют от прикосновения. Но Беллатрикс мягко отстранила ее и, ненавязчиво шагнув в сторону, перевернула бекон и разложила его по тарелкам. — Веди себя прилично, — предупредила она. В голосе не было строгости — на самом деле ей это нравилось. Гермиона рассмеялась, но все же отступила, на всякий случай чмокнув ее в щеку, прежде чем отнести тарелки к кухонному столу. — Какие планы на сегодня? — спросила Беллатрикс, доставая из шкафчика одинаковые кружки для кофе. — Никаких, — ответила Гермиона с набитым ртом, пережевывая тост. — Ты? — Беллатрикс театрально ахнула, притворно прижав руку к груди, словно от неслыханного потрясения. — Без плана? Гермиона показала ей язык и спросила: — Энди сегодня свободна? Можем пригласить ее к нам, если хочешь. Или съездить в Лондон пообедать. — Можем, — согласилась Беллатрикс, наклоняясь и заглядывая в холодильник. Гермиона не смогла удержаться и уставилась на ее ягодицы. — Кстати, она звала нас на барбекю в следующие выходные. Говорила что-то о важности семейного единения. Она изо всех сил старается, чтобы мы выглядели как нормальная семья. — Ты хочешь пойти? — спросила Гермиона. — Мне все равно. Она пригласила еще Поттера и Ласку, но, если придется, я буду паинькой, — сказала Беллатрикс, доставая молоко и делая долгий глоток прямо из пакета. — Впрочем, мне без разницы. Решай ты, голубка. Темная ведьма произнесла это так небрежно, что Гермионе понадобилось добрых тридцать секунд, чтобы по-настоящему осознать услышанное. А когда смысл наконец дошел до нее, в животе приятно затрепетало. Друзья называли ее «Миона» — это было ласковое прозвище с детства. Поначалу оно ей не нравилось, но, будучи девочкой, отчаянно нуждавшейся во внимании и с трудом заводившей друзей до Хогвартса, она быстро передумала. Это имя означало, что ее любят, дарило ощущение принадлежности, которого она раньше не знала. Но то ласковое слово, которым только что назвала ее Беллатрикс, ощущалось совершенно иначе. — Ты… ты сейчас назвала меня голубкой? Беллатрикс медленно опустила пакет молока; на верхней губе у нее осталась полоска белой пенки, и она уставилась на Гермиону. — Да? — произнесла она, хотя в голосе прозвучала неуверенность. Гермиона лишь широко улыбнулась, ощущая теплую мягкость внутри от мысли, что Беллатрикс чувствует себя достаточно спокойно, чтобы немного ослабить защиту. Всего несколько недель назад у нее случайно вырвалось «моя девушка». Надо отдать Беллатрикс должное — она отреагировала куда спокойнее, чем Гермиона ожидала, но все же Гермиона не думала, что темная ведьма так скоро будет готова к ласковым прозвищам. Конечно, «дорогая» и «любимая» звучали часто, однажды даже прозвучало «детка», но тогда Беллатрикс была невероятно пьяна и потом до посинения отрицала, что вообще это сказала. Но «голубка»? Этого Гермиона точно не ожидала. «Голубка» было чем-то новым, и Гермиона знала — это только для нее. Возможно, именно поэтому она рассмеялась — самым прекрасным и искренним смехом. И, возможно, именно в этот момент Беллатрикс сама спустя пару секунд осознала, что именно сказала. — Я — я не — то есть, я не… — запнулась она, пытаясь взять свои слова обратно. — Белла? — невинно спросила Гермиона, делая вид, будто ничего не понимает. Мерлин, какой же очаровательной она была, когда смущалась. Это вроде бы и не было чем-то значительным, но в то же время значило очень многое. За этим словом стояло столько чувств, почти обнажение души. После Войны ее мир казался тесным и удушающе маленьким, и, хотя Беллатрикс еще не сказала ей, что любит ее, то, как прозвучало это слово, было настолько сильным, что могло бы стать самостоятельным признанием. И от этого Гермионе казалось, будто ее мир стал гораздо шире и полнее возможностей. — Я не хотела… то есть, хотела, но… — Беллатрикс окончательно запуталась в словах, и Гермиона решила ее пощадить. — Голубка? — переспросила она, приподняв бровь с лукавой усмешкой. — Из всех ласковых прозвищ, которые ты могла выбрать, я бы никогда не подумала, что это будет «голубка» Слабо Беллатрикс пробормотала: — Я не это имела в виду. — Конечно, имела, — сказала Гермиона, и на ее лице расползлась широкая глуповатая улыбка — та самая, что почти не сходила с нее прошлой ночью. — Ладно, — медленно произнесла Беллатрикс и поспешно отвернулась, сосредоточившись на приготовлении кофе. Гермиона отодвинулась от стола и снова подошла к ней сзади. Хотя голова Беллатрикс была опущена, а волосы частично скрывали лицо, Гермиона заметила легкий розовый румянец, поднимающийся по ее щекам. — Так мы пойдем или нет? — спросила Гермиона, кладя одну руку ей на талию, а другую опирая на столешницу рядом с ней. — Мы… — Беллатрикс прочистила горло. — Мы можем пойти. — Значит, решено… — сказала Гермиона, отодвигая ее волосы носом в сторону. Затем она наклонила голову так, что ее губы оказались в каком-то миллиметре от уха Беллатрикс, и прошептала: — Голубка. Беллатрикс простонала. — Я ведь теперь никогда от этого не отделаюсь, да? — Никогда, — ухмыльнулась Гермиона, устраивая подбородок на ее плече. — И просто чтобы ты знала: я ожидаю, что ты будешь называть меня «голубкой» как минимум три раза в день до конца наших жизней. — Затем она хихикнула и зарылась лицом в изгиб ее шеи. — Впрочем, я бы не возражала и против «сладкая» время от времени. Беллатрикс покосилась на нее через плечо и скорчила гримасу. — «Милая» тоже звучало бы неплохо. — Даже не надейся, — фыркнула Беллатрикс. — Может, иногда и «секси», если будешь в особенно игривом настроении. — Ни за что! — Я не привередливая. — Замолчи. — Мне подойдет любое. — Ненавижу тебя, — пробормотала Беллатрикс. Гермиона только ухмыльнулась. Почему-то она в этом сильно сомневалась.