Два шага назад навстречу к тебе

Я ненавижу тебя,

подойди же поближе

О, этот яд для меня?

притворюсь, что не вижу

А ты подсыпай не жалей,

вдруг не хватит? Скорей-скорей,

поднеси к кровати

С детскими глазами,

меня ради

Я делаю всё не так, не знаешь как будто

Мой смелый красивый враг, Доброе утро

Кристина Прилепина – Я ненавижу тебя

***

            Илья уже и не помнил, когда ему удавалось так крепко уснуть, и чтобы ещё при этом проспать до обеда, ощущалось это чем-то нереальным, из другой, прошлой жизни. Выспаться правда он не смог и чувствовал себя в первые минут двадцать чем-то средним между разваренным пельменем и залежавшимся в холодильнике огурцом, который уже начал покрываться плесенью, но пиздюли от отца как-никогда бодрили. И вот уже без прежней сонливости, Илья козликом бодро прыгал на льду. Утренний прессинг от отца сработал настолько хорошо, что Илье удалось ненадолго собраться и наконец чисто отпрыгать все ранее заваленные четвертные прыжки. Разве что четверной аксель никак не получался, но Илья, если честно, и не особо старался. И он, и тренера отлично понимали, что сейчас от квакселя не было никакого толку. Да и сам Илья был весь какой-то бестолковый. Рафаэль Владимирович прям так и сказал, когда нерадивый ученик на ровном месте споткнулся и со льда вставать не захотел: – Илья, хватит быть таким бестолковым.             А Илья не мог. И себя побороть не мог, и на тренера обидеться тоже не мог, потому что понимал, зла в словах Арутюняна не было, только вселенская усталость, которая даже не Ильёй вызвана была, на самом деле, а в целом, всем случившимся. Вон, Гуменнику тоже колкие комментарии нет-нет от Рафаэля Владимировича прилетали, а тот даже не опозорился во время Олимпийских прокатов. Наоборот, Петя собрался и выдал максимально хороший прокат, которым оставалось только восхищаться. Илья так не смог. Был фаворитом, а ни до Миши, ни до Юмы, ни даже до Пети допрыгнуть не смог.             Опять эта дурацкая завистливая мысль в голову залезла. – Всё, закругляйтесь, – дал команду Арутюнян своим ученикам. – Делайте свои параллельные прыжки, которые хотители и свободны. Время следующей группы подходит. – А? – Илья замирает, пытаясь понять что имел в виду тренер. – Какие прыжки? – Параллельные. – отвечает Петя, тормозя около соперника, слегка окатывая того ледяной стружкой. Выходит не очень вежливо.             Илья по-прежнему ничего не понимает. Память, конечно, подкидывает ему смутные воспоминания, что вроде как в начале тренировки Гуменник у него что-то спрашивал, но разваренный-Малинин-пельмень, был слишком занят своими мыслями и теперь никак не мог вспомнить на что именно согласился, если соглашался. – Если ты, конечно, не передумал. – добавляет Петя, давая Илье возможность отказаться, но тот, вопреки желанию сбежать, мотает головой. – Yep, давай. – ещё раз подтверждает он и сразу же отъезжает для набора скорости, даже не уточнив на какие прыжки они ранее договаривались, а когда до него всё же доносится из-за спины название каскада, то просто показывает большой палец в верх. Нет для него сейчас никакой разницы что прыгать, только бы не погрязнуть обратно в пучину собственных мыслей.             Прыжки выходят красивыми и почти синхронными. Сейчас бы никто ни к количеству оборотов, ни к рёбрам придраться бы не смог, так почему же во время проката также не вышло? Почему именно на Олимпиаде от него так резко обернулась Фортуна, а он ей ещё и подыграл, помог разрушить то, до чего она сама не дотянулась.             А теперь остаётся только смотреть на то, как победа и любовь от него с отвращением уходят. – Илья. – голос российского спортсмена вновь заставляет вынырнуть из пучины сознания, собраться на время и попытаться стать «толковым». – Не хочешь вместе посмотреть на тренировку девушек?             Малинин хочет отказаться, хочет скорее снять коньки, забросить их на дно спортивной сумки и хотя бы на пару минут вновь забыть, что он фигурист.             Неудачник.             Но отказаться не выходит. Ни то интуиция, ни то совесть, ни то неумение говорить «нет», заставляет неуверенно улыбнуться и согласиться на предложение. Петя улыбается в ответ и, в отличии от Ильи, его улыбка выглядит искренней.             Переодевшись и всё же закинув коньки на дно спортивной сумки, прямо, как и мечталось ранее, парни возвращаются обратно ко льду, теперь уже наблюдая за чужими тренировками за бортиком. Петя весь так и сияет, глядя на то, как на льду Аделия делает один прыжок за другим. Илья за младшей сестрой всегда с таким же восторгом смотрит, а вот чтобы смотреть так на чужих людей... Нет, Мишу он в учёт не берёт. Миша не чужой уже очень давно. Миша давно по его венам растёкся, сердца достиг и освобождать там место не планировал. С другими всё иначе. Он мог сколько угодно восхищаться чужими прокатами, но не с таким взглядом. – Вы с Мишей встречаетесь? – вопрос Пети звучит буднично, словно прогноз погоды спрашивает, а не в самую душу залезть пытается.             Илья смотрит на соперника со смесью страха и мольбы. Мог ли Гуменник читать чужие мысли или для окружающих его чувства настолько очевидны? Он предпочёл бы, чтобы такая ситуация никогда не происходила. Лучше бы он и дальше нежно хранил свои чувства на задворках собственной души, чем это привело бы к краху репутации. Не его, а Мишиной. На себя ему уже плевать, но вот Миша... Навредить ему он ни за что не хотел бы.             В голове Ильи разве что короткое замыкание не происходит от вороха панических мыслей, разом там возникающих, а Петя как смотрел с лаской во взгляде на Петросян, так и смотрит, ни на секунду не отвлёкшись на собеседника. И от этого Илье ещё страшнее становится. Он знает, что надо что-то сказать, надо переубедить, оправдаться. Хотя, зачем оправдываться, если они не встречаются и вообще, это просто Илья больной на голову, а Миша... Миша он нормальный и он не виноват, что Илья его в жертву собственного гейства сделал. Миша не виноват, что Илья его полюбил. Или виноват, но не в смысле, что виноват, а в смысле… как можно не любить его, если он такой хороший?!             Да, блять! – Илья, я не дурак и не урод, чтобы кому-то о вас сплетничать. Я уважаю вас как спортсменов и людей, а то, что у вас происходит в личной жизни – это не моё дело, и не чьё-либо ещё. Ты не обязан мне вообще отвечать. Просто будьте осторожнее. Сейчас не то время, чтобы открыто заявлять о своих предпочтениях.             Голос Гуменника по-прежнему спокойный и никак не вяжется в голове Малинина со словами, который тот произносит, и от всего этого к горлу ком тошнотворный подкрадывается. Разум орёт, что надо хоть что-то сказать, а не стоять рядом жалкой немой статуей, но голосовые связки в тиски сковывает от страха. – Извини, что вообще говорю об этом. Просто… – внезапно запинается Пётр, как раз когда Илья наконец пересиливает себя. – Я люблю его. – произносит он шёпотом. Так тихо, что и звука почти нет, только губы шевелятся. – Понятно. – смешок, вырвавшийся вместе с этим коротким ответом, звучит как-то совсем грустно и вот вообще никак не сочетается с улыбкой, которая продолжает озарять каток.             Илья переминается с ноги на ногу и пару минут внимательно следит за тем, как Петросян уверенно и педантично дорожку шагов выкатывает. Самому себе вернуть хвалёную уверенность вернуть не получается, только любопытство сквозь всепоглощающий ужас пробивается. – How… Как ты… понял, что мы… that is me… – говорит он быстро и сбивчиво, только до конца произнести свою мысль никак не может – чувства и слова быстрее мозга бегут. – Люблю. – последнее слово на выдохе произносится, снова к почти беззвучному шёпоту возвращая. – У меня тоже есть человек, которого я очень сильно люблю. И смотрю я на него также. Глаза никогда не врут.             «Глаза никогда не врут»             А о чём тогда говорят глаза Миши, когда он на Илью смотрит? – Ты любишь… Аделию? – пытаясь вспомнить на кого и как Петя смотрит, Илья сводит брови к переносице, становясь похожим на недовольного котёнка. – А что, похоже, что я её люблю? – Гуменник наконец переводит свой взгляд на озадаченного собеседника. Зелёные глаза «смеются», от прищура у него мимические морщинки проявляются, которые родители Ильи вроде «гусиными лапками» называют. Да и «гуменник», вроде, «гусь», если фанатским тиктокам верить. Так что всё логично складывается – гусиные лапки у гуся. Почему бы и нет. И не важно, что о другом Илья сейчас думать должен. – I don't know. Нет? Наверное. – Снова сбивчиво, снова нервно, снова суматошно отвечает Малинин, ещё и головой глупо встряхивает.             Петя смеётся громко и заразительно. Илья тоже смеяться начинает, но неловко и тихо, а после того, как ловит на себе пронзительный взгляд Петросян с противоположной стороны катка, то и вовсе резко замолкает. Раньше он думал, что такой тяжёлый взгляд может быть только у Рафаэля Владимировича, но теперь он начинает предполагать, что это отличительная черта всех армян. И Тутберидзе. Чёртова армяно-грузинская фигурнокатательная мафия. – Есть у нас в России свой покоритель четвертного акселя – Влад. Вот его люблю. – Это который на Байкале его прыгнул? Дикиджи? – воодушевлённо уточняет Илья.             Конечно Илья о нём слышал. И видео его программ смотрел, и вместе с фанатами негодовал, что такого интересного спортсмена на межнар не выпускают. – Ага. Мой Владичек. – Петя в какие-то свои мысли погружается, и улыбка его нежнее становится, и ласка во взгляде яснее проявляется, и Илья понимает – и вправду любит, а глаза совсем врать не умеют.             Страх наконец-то отпускает, хотя некоторое чувство сконфуженности от всего происходящего остаётся. – Вы с ним вместе? – спрашивать подобное ощущается до ужаса неправильным, но раз уж они уже разоткровенничались… – Я слышал, что у вас есть проблемы с... эээ… любовью. С такой любовью. – Малинин выделяет «такой» особой интонацией. – У Миши тоже. Я боюсь навредить.             Пете разъяснять что это за «такая» любовь не нужно, как и не нужно объяснять, что у Миши «тоже» и как ему можно «навредить». К сожалению, российский фигурист слишком хорошо знает как к таким, как они, относятся не только в его родной стране, но и во всём постсоветском пространстве, пусть и в разной степени паршивости. – Ага. Проблемы определённо есть. Поэтому всё приходится скрывать и в шутки переворачивать. Но, даже когда этот вопрос ещё не стоял так остро, ради собственной безопасности, говорить о том, что ты имеешь специфические вкусы в любовных вопросах не стоило. – И в Казахстане также? – спрашивает Илья с надеждой, что там всё же с геями ситуация лучше, заранее зная, что нет, не лучше. – Насколько я знаю, у них тоже вот-вот закон о пропаганде ЛГБТ вступить в силу должен. – Петя пожимает плечами, мол, в подробности не вдавался, а у Ильи мурашки по спине пробегают, а перед глазами воображение рисует картину, где разъярённая толпа Мишу распять пытается. – Его убьют. – бесцветным голосом спрашивает парень, да и сам он весь бесцветным становится. – Не бойся ты так, – хлопает Петя Илью по плечу. – На кол его не посадят, оштрафуют разве что, но лучше не рискуйте. К Мише и так сейчас будет приковано всё внимание мира.             Илья пытается улыбнуться, но получается плохо. Хорошо, что никто кроме Гуменника этого не замечает. По крайней мере, подошедший к ним Торгашев никак не комментирует озадаченное лицо сокомандника, которое становится только ещё более озадаченным, когда внезапно появляется его менеджер.             Ари – ещё один потенциальный член армяно-грузинской фигурнокатательной мафии – подзывает к себе Илью, и Илье это не нравится. Чувствуется во всём этом что-то неправильное, что-то, что жизнь ему явно не облегчит. – С какой девушкой ты ночью ушёл из клуба? – без прелюдий, с нажимом, спрашивает раздражённый мужчина. – What? Ни с какой. I was alone.             Ари сканирует Илью тем самым пронзительным армянским прищуром, от которого ему всегда становится дискомфортно от самого факта своего существования на этой земле. – А та девушка, которая попала на фотографии с тобой? Заявляют, что это была Грейси Голд. – Какие фотографии? – не понимает Илья. – В смысле, Грейси Голд? – он может и плохо помнит, как выглядела та девушка из клуба, честно говоря, он вообще успел забыть, что в клубе была какая-то девушка, и что сам он был в клубе, но Грейси он бы узнал. –  Это была не она.             Ари тяжело вздыхает и начинает печатать кому-то сообщение, попутно давая указания виновнику их общей головной боли: – В сеть слили фотографии из клуба, где ты обжимаешься с какой-то девушкой, похожей на Грейси, а её бывший подлил масла в огонь, обвинив её в измене с тобой. – Да я с ней только на интервью и пересекался! – Цыц. Не важно, что было или не было. Сейчас главное вообще ничего не комментируй по этому поводу. Помни, молчание – золото. – Да в рот я ебал такое золото! – Илья, – менеджер вновь бросил на него тяжёлый усталый взгляд. – Сейчас лучше заткнуться, пока в рот тебя не выебала пресса.             Малинину хотелось возмутиться, но Ари сейчас был прав – отрицание породит лишь больше слухов, которые никому не нужны. Но злиться от этого он, конечно, меньше не стал и деть эту злость куда-то было нужно. Выцепив взглядом Гуменника, который продолжал наблюдать за фигуристками там же, где его оставили, он решительно направился к, по всей видимости, теперь уже другу.    – У тебя ведь нет планов на вечер? – вопрос Ильи звучал скорее как утверждение. – А что, собираешься на свидание позвать? – выгнув бровь, шутливо уточнил Петя. – В CS пойдём. Марсак как раз хвалился, что тебя играть научили. – было в этой улыбке Ильи что-то хищное. Так он улыбался только иногда, когда выходил на лёд, зная, что сегодня сможет победить всех, особенно самого себя. Такой Илья был самым несносным.

***

            Даниэль никогда не мог назвать себя любителем шутеров, особенно командных, но странное навязчивое желание завело его в дебри CS:GO. Только он очень скоро пожалел, что вместо того, чтобы позвать знакомых, решил добавиться к случайной команде. Стоило подключиться к голосовому чату, как из наушников зазвучала русская речь.             Cazzo.             При всём уважении к соперникам, но стоило ему узнать в голосах Малинина, Марсака и Селевко старшего, как правый глаз дёрнулся от нервного тика, а там и рука дёрнулась, возможно от Синдрома Туретта, а возможно нет. Не важно. Только вот выстрел попал прямиком в Илью, а Грассля после этого сразу же кикнули.

***

– Бля, Илюх. Тебе прострелили колено.             Не успела игра начаться, как весь чат был оглушён бессовестным ржачем, вслед за комментарием Саши. – Да, блять! – разочарованно простонал Илья. Сегодня был явно не его день. – А тебе говорили меньше выёбываться. – прокомментировал происходящее Петя. – Уже даже случайные итальянцы тебя не выносят. – Так, здається, не такие вже и случайные. – отвечает Кирилл, кикнув пятого тиммейта. – Я могу ошибаться, но похоже це був аккаунт Грассля. – Ещё хуже. Илья, ты даже милашку Даниэля достал.             Илья хочется взвыть от этого нескончаемого коллективного буллинга и по примеру Грассля начать стрелять в сокомандников. Собственно, с Селевко он, пожалуй, и начнёт.

***

            Дни в олимпийской деревне шли чертовски медленно и одновременно чертовски быстро. Миша никак не мог разгадать как же на самом деле работает этот временной парадокс, просто пытался не сойти с ума в моменты, когда неожиданно оказывался свободен от всех своих обязанностей. Каждый раз, оказываясь наедине с самим собой, он чувствовал, что время становится неприятно тягучим. В такие моменты самым сложным становилось не писать по привычке Илье. Избегать Илью в целом сложно было, но Миша внутренне чувствовал, что пока не готов столкнуться с ним нос к носу. Он злился и на него, и на себя, и вообще на каждого, кто хоть как-то пытался сейчас залезть к нему в душу. Вот и оставалось всем дежурно улыбаться и бегать-бегать-бегать, как хомяк колесе, непонятно куда и от куда.             От себя всё равно не убежишь.             И вот в таком противном режиме жизни, Миша прожил вплоть до объявления приглашённых на гала-шоу фигуристов. Несколько раз за это время к нему пыталась подобраться с терапевтическими разговорами Софья, но каждый раз сдавалась из-за сосредоточенности на тренировках перед произвольной программой. Ника с Лукой тоже не смогли пробиться через тщательно выстроенную Мишей стену, но они и старались меньше, чувствуя, что ему нужно обдумать всё произошедшее.             Только сложно находится в одиночестве, когда оно тебе одновременно необходимо, как воздух, и вредоносно, как ядовитый газ. И вроде ответ то был на поверхности, не одиночество Мише нужно, а Илья, но признаться в этом было бы всё равно, что выстрелить себе в колено – больно, тупо и бьёт по гордости.             В общем, отвратительная картина складывалась. Сотня непрочитанных сообщений от Ильи с извинениями тоже лучше не делали. Когда там уже окончание всей этой Олимпиады, чтобы он мог с чистой совестью вернуться домой в Алматы и никогда больше никогда не выходить за пределы собственной квартиры? В конце концов, он выиграл золото и вполне себе заслужил покрыться мхом от продолжительного валяния в кровати.             Это ведь именно то, что ему нужно, да?

***

            Софа была уверена, что после произвольной программы единственное, чем она будет заниматься – это спать, но вот время глубоко за полночь, а она сидит на улице в беседке у общаги США и кое-как держит глаза открытыми, потому что даже выпитая баночка Red Bull не справляется с её усталостью. А всё из-за чёртовой Эмбер Гленн. Нет, Эмбер, конечно, была божественно красивой женщиной, но её идеи о ночных встречах после соревнований шли явно не от Сатаны. Собственно, пригласи Самоделкину на подобные ночные посиделки кто-то другой, и она бы без зазрения совести отказалась бы, но слабость перед красивыми женщинами была сильнее рациональности. – Прости, что задержалась. Пришлось найти для Ильи другую морально устойчивую няньку. – очаровательная улыбка девушки, увы, не могла скрыть её усталости. – Не подумай, что он всё время капризничает. Просто... иногда он не справляется со своими эмоциями.             Эмбер нервно усмехнулась, вспоминая в каком состоянии был депрессующий Илья, когда она передала его на попечение не менее уставшего, чем она сама, Макса.             Если для Эмбер Илья был тем самым младшим братом, которого у неё никогда не было, но которого она очень сильно любила, то для Максима Илья был младшим братом, которого у него никогда не было, которого он никогда не хотел, и которого, к сожалению, было поздно пытаться сдать в детдом.             Такова была участь всех старших членов сборной США: волей-не волей, а все они постепенно становятся теми самыми старшими братьями и сёстрами с кучей сиблингов. Иногда такими названные младшие братья и сёстры были очень милыми, а иногда Ильёй. – Ничего страшного. – девушка доброжелательно улыбнулась в ответ. – У нас Миша в последнее время тоже плохо с эмоциями справляется.  – губы неловко поджимает, хочет добавить, что вообще-то это он среди них двоих обычно за взрослого выступает. – Лезть в их отношения, конечно, нельзя, но чувствую, самостоятельно они только ещё больше дров наломают, пока и сами не сгорят, и нас всех не подожгут.             Софья с Эмбер согласна, только вот что делать в такой ситуации не знает. – Всё что мы можем сделать, это и дальше поддерживать их по мере своих возможностей и наблюдать со стороны куда это всё приведёт. – Тебе не кажется, что было бы проще за эти наблюдать, если бы мы могли где-то обмениваться информацией? Не только мы. Изабо и Алиса, хотят того или нет, а тоже постоянно оказываются замешаны в страдания Ильи. – Пожалуй, чат был бы неплохим решением, чтобы эмоционально разгрузиться от страстей этих двоих.  – смеётся Софа, пока где-то на подкорке головы проносится мысль о том, как жаль, что в такую чудесную ночь, с такой прекрасной девушкой рядом, ей приходится думать о том, как помочь двум дуракам.             Ещё час девушки вместе сидят в беседке, шутят шутки, выбирают название и аватарку для чата. Сожалеют, что нормально пообщаться им удаётся только сейчас, когда до конца Олимпиады всего ничего.             А ещё Эмбер собирается заканчивать карьеру и Софье становится безумно обидно от того, что они так недолго смогут ещё разделять лёд друг с другом, но говорить о таком в слух ей кажется неправильным. Поэтому, столь печальную и волнующую мысль остаётся только молча проглотить со множеством других постыдных мыслей, возникших этой ночью.             Утро приносит в новый чат, с абстрактным названием «cool girls», первое сообщение: Nika Egadze: Как же они задолбали, если честно – Они серьёзно создали целый чат, чтобы обсуждать отношения Ильи и Миши? – скептически заглядывает в телефон Ники Лука. – А тебя не смущает, что тебя причислили к крутым девчонкам? – смеясь спрашивает Туктамышева, перегибаясь через ряд сидений, чтобы лучше разглядеть. – Если крутые девчонки решили и меня назвать крутой девчонкой, то не вижу причин с ними спорить. Они явно лучше знают. – Ника пытается говорить серьёзно, но смешливые интонации прорываются. – Блин, а нас не приняли в сообщество крутых девчонок. – наигранно расстраивается Гуменник. – Не расстраивайся слишком сильно. – Лиза треплет парня по голове. – Хочешь я тебя добавлю в чат, где мы вас с Владом в своё время обсуждали? – Честно, я предпочту не знать, что вы про нас тогда писали и пишите ли ещё. – Конечно пишем. Каждый раз обсуждаем куда вы вдвоём во время шоу-программ резко пропадаете, на любом перерыве.             Наблюдая за тем, как Туктамышева кошмарит Гуменника тут, на трибунах, а на льду, в процессе репетиции к гала-шоу Миша всеми силами пытается ускользнуть от Ильи, Ника радуется, что конкретно в его личной жизни всё спокойно и никому не приходится в неё лезть.             Только вот самому Нике слишком часто в чужую личную жизнь лезть теперь приходится. Принимая приглашение для совместного выступления с лучшим другом, он явно не рассчитывал, что его вознамерятся превратить в щит против другого его друга. Все дни репетиций, стоило Илье замаячить на горизонте, как Миша тут же хватал Эгадзе, как безвольную куклу, чтобы невзначай оказаться как можно дальше, и как можно более занятым. По наблюдениям самой безвольной куклы, эти двое за всё время репетиций так ни разу и не поздоровались, хотя Илья попытки приблизиться явно предпринимал, но крайне неудачные и жалкие. – Миш, может вы всё-таки наконец поговорите? То, как ты от Ильи съебаться постоянно пытаешься, только слепой не заметил. – слова Ники ударяют по больному. – Нет. – отвечает Миша может кратко и чётко, а в глазах всё равно сомнение виднеется.             Ника мог бы в слух сказать, что Миша сейчас на щенка побитого похож и от этого он никак не может поверить другу, что ему действительно не нужны сейчас никакие разговоры. Он мог бы сказать, что и Илья сейчас такой же грустной побитой псиной по углам ледовой арены нычется, только вот смысла в этих словах столько же, что мёртвому пользы от подорожника.             Честное слово, ведут себя, как два барана упрямых, а не спортсмены мирового уровня.             Грузину остаётся только сдаться, в очередной раз написав в чат с девушками о том, что говорить с этими идиотами дохлый номер, и продолжить подготовку к гала.             Как и ожидается, во время самого шоу поведение его друзей не меняется – Илья по-прежнему поникший, пытается хвостиком волочиться за Мишей, пока тот излишне нервный, с неестественно счастливой улыбкой мастерски лавирует в пространстве так, чтоб не пересечься с Малининым. И чёрт, конечно же все это замечают. Несколько раз за этот вечер другие спортсмены пытаются узнать у Эгадзе, не случилось ли чего между этими двумя. Ника, конечно же, всё отрицает, а когда и Этери Георгиевна невзначай у трибун сразу после шоу интересуется какая вошь укусила Шайдорова, что он от Малинина, как от чумы изворачивается, просто разводит руками в сторону.             Ника любителем бразильских сериало в никогда не был, и эта Санта-Барбара ему тоже удовольствия не приносила.             А кому он вообще хоть какое-то удовольствие приносила когда-либо?             В сознании Ильи теперь вся Олимпиада отпечаталась сплошным психологическим хоррором, в которым он ещё и остался главным злодеем. Смотреть на то, как Миша другим людям улыбается, а на него взглядом затравленного хорька смотрит – невыносимо. Хотелось бесконечно извиняться, что всё испортил, но не в сообщениях, которые стабильно в игноре оказываются, а в живую. В конце концов, он ведь и проебался не где-то в интернете, а в живую. В живую на Мишу всю свою любовь вывалил, даже для вежливости не поинтересовавшись, а готов ли он вообще о таком разговаривать. А тут ведь даже не разговор... домогательство с последующим разрушением дружбы.             Илья идиот эгоистичный и это не лечится, но не совсем же он подонок, чтобы не извиниться!             Только вот не нужны были Мише извинения Ильи ни за признание, ни за поцелуй, ни за что из того, о чём Илья переживал. Мише сам извиниться был на прочь за то, что ответить Илье нормально не смог и, видимо, уже никогда не сможет.             Да и вообще, нахуй Малинина с его непостоянностью. Сначала врывается в привычный порядок вещей, целует, переворачивает всё с ног на голову, а потом сразу же бежит зализывать раны к миловидным девушкам. Миша не дал, так кто-нибудь другой даст обязательно. Так ведь это работало в его голове? – Миш, I'm sorry... – голос Ильи звучит виновато. И глаза у него такие же виноватые. – Я…             А что он? Что он может сказать, чтобы это жалко так не звучало? Чтобы простить его смогли. – Я не хочу с тобой разговаривать. – сразу же обрывает Илью Миша. В голосе его сквозит металл ни то злости, ни то подступающих слёз, ни то всего вместе.             Выглядят они оба правда при этом жалко – уставшие, запыхавшиеся, с лихорадочным румянцем на щеках. Миша в отличие от Ильи хоть переодеться успел и теперь только налипшие на лоб мокрые кудри напоминали о том, что ещё недавно они были скрыты дурацкой головой панды. В прочем волосы Ильи сейчас выглядели не лучше, хоть и не были ничем скрыты во время шоу. – Но мне нужно с тобой поговорить. – слова эти из уст Ильи звучат почти как молитва. Он Богу никогда не молился, а перед Мишей на колени упасть готов был и молиться, молиться пока лоб в кровь об пол арены не расшибёт, как тот самый дурак из пословицы. Блять, да он и был этим дураком. – Если злишься на меня, то ударь! Я заслужил!             И Миша ударяет.             Звук звонкой пощёчины разносится по всей раздевалки, привлекая к себе внимание всего того небольшого количества людей, что там ещё оставались. Кто-то начинает искоса наблюдать за происходящим, кто-то, следует примеру Грассля, быстро собирает свои вещи и уходит, чтобы не создавать ещё большее чувство неловкости, повисшее в помещении. Но никто не вмешивается в эту тихую ссору. Тихую, потому что после одного хлопка больше ничего не следует. Только два болезненных взгляда глаза в глаза и неприятно ноющая щека Ильи. Больно, обидно, но сам ведь напросился. Миша не виноват в том, что его просьбу исполнил так молниеносно безжалостно. – Надеюсь тебе от этого станет легче.             Миша первым взгляд отводит, сумку своё на плечо закидывает и хлопнув дверью раздевалки уходит. А Илья так и продолжает какое-то врем стоять на месте, гладя в воздух, где ещё недавно находился такой важный для него человек, пытаясь понять, что же ему глаза мишины сказать хотели и о чём соврать не могли.             А голос внутренний ласково шепчет:             К чёрту тебя послали, Илюша, к чёрту.