Право на выбор

Она не аппарировала домой. Она прошла пешком через весь Лондон, и холодный ночной воздух немного привёл её в чувство. Щека горела, но внутри было пусто. Абсолютно. Словно кто-то выскреб всё, что там когда-то было — любовь, надежду, боль, — и оставил зияющую дыру. Квартира встретила её тишиной и запахом застарелого эля. Рон спал в спальне, раскинувшись на кровати и похрапывая. Гермиона постояла на пороге, глядя на него. Когда-то она любила это лицо. Когда-то она думала, что без него не сможет дышать. Сейчас она смотрела на чужого человека и чувствовала только усталость. Она взяла плед и подушку и легла на диване в гостиной. Глаза сомкнулись только под утро. *** Проснулась она от тишины. Не той уютной тишины выходного дня, а от тишины покинутого дома. Часы показывали полдень. Рона не было. И впервые за долгое время Гермиона Грейнджер улыбнулась. Она была одна. Рона нет. Можно не притворяться. Можно не готовить завтрак. Можно просто лежать и смотреть в потолок, чувствуя, как пульсирует боль в скуле. Она взяла отпуск на два дня. Кингсли, увидев её лицо через каминную связь, побледнел, но задавать вопросы не стал. Только коротко кивнул и сказал: — Отдыхай. Ты заслужила. Два дня она не выходила из дома. Мази, которые она перепробовала — от бабушкиных рецептов до дорогих целительских средств из Аптеки «Плакса Миртл» — не помогали. Синяк, багровый и уродливый, расползался по скуле, переливаясь всеми цветами заката. Гермиона смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Кто эта женщина с потухшими глазами и синяком на пол-лица? Где та девочка, которая мечтала изменить магический мир? Рон не появлялся все два дня. Она не знала, где он, и, к своему удивлению, поняла, что ей всё равно. *** На третий день, когда синяк из багрового превратился в грязно-жёлтый и его можно было замаскировать тональным кремом (магические средства бессильно разводили руками — заклинания от синяков, наложенные с такой злостью, оставляли след, который магия не брала), в камине вспыхнуло зелёное пламя. — Гермиона? Ты дома? — голос Гарри. Она вздохнула. Не хотелось никого видеть. Но Гарри был Гарри. Друг. Почти брат. — Заходи, — устало сказала она. Гарри вышел из камина, отряхивая мантию. Он выглядел взволнованным и каким-то... чужим. Словно надел маску, за которой прятал неловкость. — Привет, — он оглядел её, задержав взгляд на щеке. — Как ты? — Как видишь. — Гермиона, — он сел в кресло напротив дивана, избегая смотреть ей в глаза. — Мы должны поговорить. Я видел Рона. Он у нас ночевал последние дни. — Я догадалась. — Он... он рассказал, что случилось на балу. Что ты танцевала с Маклагеном. Что он приревновал. Что вы поссорились. — Он тебе рассказал, что ударил меня? Гарри вздрогнул. Его лицо дёрнулось. — Он сказал, что это была случайность. Что ты сама... спровоцировала. Словами. Ты же знаешь Рона, он вспыльчивый, но он не хотел... Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Это был не Гарри. Это была маска, за которой стояла Джинни. — Джини так считает? — тихо спросила она. Гарри покраснел. Он всегда плохо врал. — Джинни считает, что семья важнее всего. Что вы с Роном — пара. Что у всех бывают трудности. Она просто хочет, чтобы вы помирились. И я... я тоже. — И что мне делать, Гарри? Он наконец поднял на неё глаза. В них была мольба. — Извинись перед ним, Гермиона. Просто извинись. Скажи, что погорячилась. Возьми отпуск. Сходите куда-нибудь вдвоём. Вы же любите друг друга, я знаю. Рон без тебя сам не свой. Она слушала и кивала. Как кукла. Как автомат. Гарри, мальчик, который всегда был за правду, за справедливость, ради которого она стерла память родителям, сейчас сидел перед ней и просил извиниться перед человеком, который её ударил. Потому что Джинни так сказала. Потому что не хотел ссориться с женой. — Хорошо, Гарри. Я подумаю, — сказала она ровным голосом. Он ушёл, облегчённо выдохнув. Наверное, считал свою миссию выполненной. Гермиона осталась одна. Она сидела неподвижно очень долго. А потом встала, подошла к зеркалу и стёрла тональный крем со щеки. Жёлто-зелёное пятно смотрело на неё в упор. — Никто не придёт, — сказала она своему отражению. — Ты сама за себя. Помни это. *** Вечером вернулся Рон. Он вошёл, не глядя на неё, бросил куртку на спинку стула и прошёл на кухню. Гермиона сидела в гостиной с книгой, но не читала. Слова прыгали перед глазами. Рон гремел посудой, наливал себе чай, что-то жевал. Молча. Демонстративно молча. Она ждала. Сама не зная чего. Извинений? Объяснений? Хотя бы взгляда? Он прошёл мимо неё в спальню, даже не повернув головы. Через минуту вернулся со свитером и уселся в кресло напротив телевизора (Рон любил магловские программы про охоту, они его успокаивали). Включил звук погромче. Она смотрела на него и видела ребёнка. Обиженного, надутого мальчишку, который ждёт, что мама подойдёт, погладит по головке и скажет, что всё хорошо. Который искренне считает себя жертвой. — Рон, — тихо сказала она. Он не обернулся. Только громче сделал звук. — Рон, нам нужно поговорить. — Не о чем, — буркнул он в экран. — Ты ударил меня. Он дёрнулся, но не обернулся. Молчание затягивалось. — Я сказал, не о чем, — повторил он, но голос дрогнул. Гермиона смотрела на его затылок, на рыжие вихры, которые когда-то любила гладить. И вдруг поняла простую вещь: она ничего не чувствует. Ни злости, ни обиды, ни боли. Только усталость и странное спокойствие. — Хорошо, — сказала она. — Не будем. Она встала, взяла плед и подушку и снова легла на диван. Рон просидел перед телевизором до полуночи, а потом ушёл в спальню, громко хлопнув дверью. В квартире снова стало тихо. Гермиона лежала в темноте и смотрела, как лунный свет играет на потолке. Она думала о Кормаке. О его глазах, полных такой боли, когда он увидел её на полу. О его руках, которые обнимали её так бережно. О его словах: «Ты заслуживаешь всего». Она заслуживает. Интересно, когда она сама перестала в это верить? За стеной захрапел Рон. Гермиона закрыла глаза и впервые за много лет позволила себе помечтать о другой жизни. Той, где нет места страху. Той, где можно не прятать синяки тональным кремом. Той, где её любят не за статус, а просто так. За окном медленно занимался рассвет.