Право на выбор

Утро началось с запаха яичницы. Гермиона удивилась — Рон не готовил завтрак никогда. Это было настолько нетипично, что она замерла на пороге кухни, всё ещё в пижаме, с опухшими от бессонницы глазами. Рон стоял у плиты. Услышав её шаги, он обернулся. В руке у него была лопаточка, которой он сосредоточенно переворачивал яйца. Он выглядел... довольным. Уверенным. — Садись, — кивнул он на стол, где уже стояла тарелка с тостами. — Позавтракаем. Она села, не понимая, что происходит. Рон поставил перед ней тарелку с яичницей и сел напротив. — Слушай, — начал он, жуя тост. — Я подумал. Мы оба накосячили. Ты — с этим своим Маклагеном, я — погорячился. Но мы семья. Правильно? Гермиона молчала, наблюдая за ним. Это был не просто разговор. Это была подготовленная речь. — Я тут поговорил с Гарри. С Джинни. С мамой, — продолжал Рон. — Все считают, что нам нужно держаться вместе. Ради семьи. Ради твоей карьеры, в конце концов. Он отложил вилку и посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за долгое время — прямо. Но в этом взгляде не было тепла. Был расчёт. — Поэтому я ставлю условие. Одно единственное. Ты прекращаешь любое общение с Кормаком Маклагеном. Совсем. Никаких «чай в кабинете», никаких «случайных встреч». Даже не смотри в его сторону. У Гермионы пересохло во рту. Она хотела что-то сказать, но Рон поднял руку, останавливая её. — Это не просьба, Гермиона. Если я узнаю, что ты с ним разговаривала... я обнародую всё. Каждую свою измену. Каждую девушку, с которой я спал. Я расскажу «Пророку», что изменял тебе годами, что наш брак — фикция. И знаешь, что будет? Она молчала. Она знала. — Меня осудят, конечно, — усмехнулся Рон. — Пару дней позора. Но я — Уизли. Я герой войны. Мне всё простят. А вот ты... ты — женщина. Ты — жена, которая не смогла удержать мужа. Которая довела его до измен. Которая сама крутила шашни с коллегой. Кому нужен министр с такой репутацией? Кингсли тебя не спасёт. Гарри будет на моей стороне. Джинни — тем более. Ты останешься одна. Ни работы, ни друзей, ни будущего. Он откусил кусок тоста и прожевал, глядя на неё с почти искренним сожалением. — Я не хочу этого, Гермиона. Правда. Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Ты станешь министром. Я буду мужем министра. Мы будем идеальной парой. Просто перестань видеться с этим придурком. Это же так просто. Она смотрела на него и видела чужого человека. Когда он успел превратиться в это? Когда мальчик, который играл в шахматы в гостиной Гриффиндора, стал шантажистом? — Ты правда думаешь, что после этого у нас может быть «хорошо»? — тихо спросила она. — А почему нет? — пожал он плечами. — У всех так. Живут же люди. Главное — не выносить сор из избы. Гермиона медленно встала. Яичница остывала на тарелке, нетронутая. — Я поняла, — сказала она ровно. — У меня встреча в Министерстве. Рон кивнул, вполне довольный. — Умница. Я знал, что ты поймёшь. *** Она шла по коридорам Министерства на автомате. Ноги несли её сами, мозг работал на автопилоте. Она отвечала на приветствия, кивала, улыбалась, но внутри была пустота. Она знала, что Кормак здесь. Знала, что он ищет встречи с ней после того вечера на балу, после того, как он держал её на полу. Знала, что он, наверное, ждёт её где-то за углом. И он ждал. Она увидела его издалека. Он стоял у входа в Отдел экспериментальных чар, нервно теребя папку с бумагами. Увидев её, он выпрямился, сделал шаг навстречу. В его глазах была надежда. Решимость. Та самая, которой ему так не хватало все эти годы. — Гермиона! — окликнул он, когда она поравнялась с ним. — Можно тебя на минуту? Она остановилась. Медленно повернула голову. Посмотрела на него пустыми глазами. — Маклаген, — холодно сказала она. — У меня нет времени. Он растерялся. Не ожидал. — Я... я просто хотел поговорить. О том вечере. О нас. — О нас? — она усмехнулась, и этот смех резанул его больнее ножа. — Кормак, между нами ничего нет и быть не может. Ты мне никто. Ты всегда был никем. Друг. Коллега. Не больше. Он побелел. — Гермиона, я понимаю, ты напугана, ты пережила ужасную ночь, но... — Ты ничего не понимаешь, — оборвала она. — Не лезь в мою жизнь. У меня есть муж. У меня есть карьера. А ты... ты просто... — она подбирала слова, самые обидные, самые уничтожающие, чтобы он отстал навсегда, чтобы не пострадал из-за неё. — Ты просто смешон со своей школьной влюблённостью. Вырасти уже. Она развернулась и ушла, чеканя шаг. Высокая, неприступная, ледяная. Кормак остался стоять в коридоре. Папка выпала из рук, бумаги рассыпались по полу. Он даже не заметил. Он смотрел ей вслед, и мир рушился у него внутри. Всё, что он строил годами — надежду, тихую любовь, веру в то, что однажды она увидит его настоящего, — разбилось вдребезги об эту ледяную стену. *Смешон. Она сказала — смешон.* *** Вечером, запершись в ванной, чтобы Рон не слышал, Гермиона включила воду на полную мощность и разрыдалась. Она плакала беззвучно, зажимая рот руками, чтобы не выдать себя. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с водой из душа. *Прости меня, Кормак. Прости.* Она видела его лицо в коридоре. Видела, как погас свет в его глазах. Она специально била больнее, чтобы он возненавидел её, чтобы забыл, чтобы ушёл и нашёл себе нормальную женщину, без мужа-шантажиста, без испорченной репутации, без этого клейма на всю жизнь. Но от этого было только больнее. Она выла в ладони, вспоминая его руки, которые обнимали её тогда, на полу. Его голос: «Ты заслуживаешь всего». И свои слова: «Ты мне никто». Она убила его сегодня. И убила что-то в себе. *** Жизнь продолжалась. Месяц. Два. Три. Гермиона работала как проклятая. Она бралась за самые сложные дела, засиживалась до полуночи, брала работу на дом. Рейтинги росли. «Ежедневный пророк» пел ей дифирамбы: *«Гермиона Грейнджер-Уизли — железная леди магической Британии»* *«Будущий министр? Рейтинги бьют рекорды»* *«Идеальная семья: Рон Уизли поддерживает жену во всех начинаниях»* Последнее было ложью. Рон просто не мешал. Он получил, что хотел — тишину и покой, жену-статую, которая исправно появлялась с ним на официальных мероприятиях, улыбалась в камеры и держала его под руку. Дома они почти не разговаривали. Спали в разных комнатах. Жили как соседи по квартире. Гарри изредка заходил, но разговоры были натянутыми. Он чувствовал вину, но признавать её не хотел. Джинни беременна вторым, и Гарри был занят семейными хлопотами. Ему было не до Гермиониных проблем. А Кормак... Кормак ушёл в себя с головой. Он перестал появляться в общих зонах Министерства. Обедал в отделе, выходил через чёрный ход, чтобы случайно не столкнуться с ней в атриуме. Работа стала его убежищем. Он брал самые сложные проекты, ночевал в лаборатории, изобрёл три новых заклинания и получил повышение. Коллеги шептались, что Маклаген спятил на науке. Что он стал затворником. Что он даже на Рождество остался в Министерстве. Никто не знал, что по ночам, когда лаборатория пустела, он сидел в темноте и смотрел на фотографию в старом ежедневнике. Фотографию шестого курса, где она смеялась, поправляя выбившуюся прядь. До того, как стала женой Уизли. До того, как стала чужой. Он доставал её и смотрел. И думал: что он сделал не так? Где ошибся? Почему она выбрала не его, не сейчас, когда он готов был отдать всё? Он не знал правды. Не знал про шантаж, про условия, про её крик в ванной. Он знал только её ледяные глаза и слова: «Ты мне никто». И продолжал страдать молча. Потому что другой любви у него не было и быть не могло.