Право на выбор

Три недели. Три недели она жила как в тумане. Вставала, работала, возвращалась в дом, который перестал быть домом, ложилась на диван и смотрела в потолок. Рон приходил, уходил, иногда что-то ел на кухне. Они не разговаривали. Ему было достаточно. Он получил, что хотел — тишину, покорность, отсутствие претензий. Гермиона не видела Кормака. Она специально выбирала другие маршруты, другие лестницы, другое время обеда. Она боялась встретить его. Боялась, что не выдержит, сорвётся, расскажет всё. А рассказывать было нельзя. Если Рон узнает, что она снова с ним говорила, — он сделает хуже. И ей, и Кормаку. Ребёнок рос внутри неё. Маленький, размером с фасолину, но уже живой. Она не знала, что делать. Мысль об аборте приходила и уходила. Она не могла. Не потому что моралистка, не потому что боится. Просто... это было её. Часть её. Единственное, что в этой жизни принадлежало только ей. Рону она не сказала. И не собиралась. В один из вечеров, когда она тупо смотрела в камин, в гостиной материализовалась Молли Уизли. — Гермиона, дорогая! — защебетала она, обнимая её. — Я так соскучилась! Вы совсем не приезжаете в Нору. Гермиона позволила себя обнять, чувствуя, как деревянеет спина. — Работы много, Молли. — Работа работой, но семья важнее! — Молли уселась в кресло, поджав губы. — Я знаю, у вас с Роном трудности. Все молодые проходят через это. Но вы же созданы друг для друга! Столько лет вместе! Гермиона молчала. — Я поговорила с Джинни, с Гарри. Мы все считаем, что тебе нужно быть мудрее. Рон он... он мужчина. У него свои слабости. Но он тебя любит. А ты умная, красивая, у тебя карьера идёт в гору. Кингсли говорит, ты скоро министром будешь. Неужели ты всё это разрушишь из-за глупых обид? — Обид, Молли? — тихо переспросила Гермиона. — Ну, из-за того, что он погулял. Все мужики гуляют, — отмахнулась Молли. — Артур тоже в молодости... но мы же сохранили семью. И вы сохраните. Ты должна простить его. Ради будущего. Ради карьеры. Представь, как будет хорошо: ты министр, Рон рядом, все счастливы. Гермиона смотрела на неё и понимала: Молли правда верит в то, что говорит. Она не злая. Она просто продукт своего времени и своего мира. Мира, где женщина должна терпеть. Где мужские измены — «шалости». Где побои — «погорячился». — Я подумаю, Молли, — сказала она пустым голосом. Молли ушла довольная. А Гермиона пошла в ванную и долго смотрела на своё отражение. На синяки, которые уже прошли. На пустые глаза. На живот, где росла новая жизнь. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справлялась. --- Неделя прошла в бешеном ритме. Кингсли, видимо, решил, что работа — лучшее лекарство, и нагрузил её по полной. Сложнейшее дело о контрабанде тёмных артефактов. Отчёты, допросы, экспертизы. Гермиона работала на износ, забывая есть, забывая спать. Она не слушала своё тело. А тело решило напомнить о себе само. Она шла по коридору третьего уровня с кипой пергаментов в руках, когда мир вдруг качнулся. Пол ушёл из-под ног, пергаменты брызнули в стороны, и она начала падать. Медленно, как в замедленной съёмке. — Гермиона! Чьи-то руки подхватили её раньше, чем она коснулась пола. Сильные, надёжные руки. Она попыталась сфокусировать взгляд и увидела знакомые зелёные глаза, полные ужаса. Кормак. — Не смей падать в обморок, слышишь? — его голос дрожал. — Держись. Я вызову помощь. Она хотела сказать, что всё в порядке, но язык не слушался. Сознание уплывало. Очнулась она в больничном крыле Святого Мунго. Белый потолок, пахнет зельями и чистотой. Рядом кто-то разговаривал. — ...истощение, сильный стресс. И, конечно, беременность. Ей нельзя так работать. Голос колдомедика. И второй голос. Тихий, напряжённый. — Беременность? Кормак. — Да, срок небольшой, недель восемь-девять. Пациентка должна наблюдаться, а не работать на износ. Вы отец? Пауза. — Нет. Я... коллега. — Тогда позовите мужа. Ей нужен покой. Шаги удалились. Гермиона приоткрыла глаза. Кормак стоял у окна, сжав кулаки. Его плечи были напряжены, спина — как струна. Он смотрел в одну точку и, кажется, не дышал. Она пошевелилась, и он мгновенно обернулся. — Ты очнулась, — он подошёл, присел на край кровати. В глазах было столько всего: боль, тревога, нежность... и что-то новое. Горькое понимание. — Я слышал, — тихо сказал он. — Ты беременна. Она закрыла глаза. Только не это. Только не он. — Кормак, уходи. — Нет. — Уходи, пожалуйста. Не надо... — Гермиона, посмотри на меня. Она открыла глаза. Он сидел рядом, сжимая её руку. — Это его ребёнок? — спросил он тихо. — Рона? Она молча кивнула. Слезы защипали глаза, но она сдержала их. Кормак закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была решимость. — Я отвезу тебя домой. Поговорю с ним. Скажу, чтоб... — НЕТ! — она резко села, схватив его за руку. — Не смей! Ты не понимаешь. Если ты вмешаешься, он сделает хуже. Мне. И тебе. — Что значит — хуже? — он нахмурился. И тут его взгляд упал на её запястье, которое она не прикрыла. Там, чуть выше манжеты больничной рубашки, виднелись синеватые следы. Пальцы. Следы пальцев на коже. Старые, но всё ещё заметные. Он замер. Потом осторожно, боясь спугнуть, отодвинул рукав выше. Ещё синяки. И выше. На плече. Он поднял глаза на её лицо и вдруг увидел то, чего не замечал раньше под идеальным макияжем. Следы. — Гермиона... — голос сел. — Откуда это? Она молчала, кусая губы. — Откуда это?! — повторил он, и в голосе появились стальные нотки. — Кормак, не надо... — Это он тебя бьёт? — страшная догадка обожгла его изнутри. — Рон? Твой муж? Тот герой войны, за которого ты вышла? Она не выдержала. Разрыдалась. Громко, навзрыд, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как трясётся её тело, и внутри у него всё горело огнём. Ярость, смешанная с нежностью, разрывала его на части. — Тише, тихо, — шептал он, гладя её по голове. — Я здесь. Я рядом. Она плакала долго. Выплакивала всё: годы унижений, ту ночь, страх, одиночество, беременность, которую не знает, как принять. Кормак молчал, только гладил её и ждал. Когда слёзы кончились, она отстранилась, вытерла лицо дрожащей рукой. — Спасибо, — хрипло сказала она. — Но тебе правда нужно уйти. — Я никуда не уйду. — Кормак, — она посмотрела на него с мольбой. — Если он узнает, что ты был здесь, что ты знаешь... он убьёт тебя. Он обещал обнародовать свои измены, обвинить меня во всём, разрушить мою карьеру. Он сделает это. И тебя уничтожит. Уходи. Пожалуйста. Ради себя. Я не вынесу, если ты пострадаешь из-за меня. Он смотрел на неё и видел: она не прогоняет от злости. Она прогоняет от любви. От той самой любви, которую боится признать. — Я никуда не уйду, — повторил он твёрдо. — Ты слышишь? Хватит меня прогонять. Я не тот мальчишка с шестого курса, которого можно отшить грубыми словами. Я мужчина. И я люблю тебя. И если ты в беде — я буду рядом. Даже если ты снова скажешь, что я тебе никто. Мне плевать. Гермиона смотрела на него и не верила. Неужели есть кто-то, кто не бросает? Кто остаётся, даже когда его гонят? — Кормак... — прошептала она. — Я придумаю, как тебя вытащить, — сказал он. — Обещаю. Но сейчас тебе нужно отдыхать. А я буду рядом. Всегда. Просто позволь мне быть рядом. Она не ответила. Только кивнула и снова закрыла глаза. Впервые за долгое время ей не снились кошмары.