Право на выбор

Три дня в больнице стали для Гермионы странным островком покоя среди шторма. Кормак приходил каждый вечер. Приносил книги, нормальную еду (больничную она терпеть не могла), сидел рядом и рассказывал о своих дурацких экспериментах, чтобы отвлечь её. Он не касался больной темы. Не уговаривал. Просто был рядом. Рон не пришёл ни разу. Даже не поинтересовался. Гермиона узнала от Джинни, что он «очень занят на работе» и что «переживает, но мужчины по-другому проявляют заботу». Она уже не ждала. Пустота внутри стала привычной. На третий день в палату вошёл Кингсли. Он был сама официальность — высокая фигура в тёмно-синей мантии, строгое лицо, никаких лишних эмоций. Гермиона внутренне подобралась. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, присаживаясь на стул. — Лучше. Завтра выписывают. — Это хорошо. — Он помолчал. — Мне сказали о твоём положении. Колдомедик поставил меня в известность. Гермиона похолодела. Она надеялась, что это останется между ней и врачами. Наивная. — Кингсли, я... — Дай мне закончить, — он поднял руку. — Я скажу тебе то, что должен сказать как твой наставник и как человек, который желает тебе добра. Ты не можешь уходить от мужа. Она открыла рот, но он продолжил: — Я знаю, что у вас сложности. Знаю про Рона. Знаю больше, чем ты думаешь. Но магический мир жесток к женщинам, Гермиона. Особенно к тем, кто метит наверх. Мать-одиночка? Разведёнка с ребёнком? Тебя сожрут. «Пророк» размажет. Твои враги только и ждут повода. — Но я не могу больше... — Можешь. Ты сильная. Ты Грейнджер. — Кингсли наклонился вперёд. — Вот мой план. Ты дорабатываешь до декрета. Рожаешь. Сидишь с ребёнком год, работая из дома — технически это возможно. А когда малыш подрастёт, ты возвращаешься. И я передаю тебе полномочия. Ты станешь министром, Гермиона. Самой молодой в истории. Но для этого нужно потерпеть. Всего ничего. — Потерпеть? — горько переспросила она. — Ты знаешь, что я терплю? Кингсли вздохнул. Впервые его лицо дрогнуло. — Знаю. И мне жаль. Но я не могу изменить правила этого мира. Я могу только помочь тебе в них выжить. Выбирай: карьера, влияние, возможность реально менять всё к лучшему — или свобода и забвение. Ты слишком умна, чтобы выбрать второе. Он ушёл, оставив её в полной пустоте. Она смотрела в потолок и понимала: выбора нет. Никогда не было. Вечером пришёл Кормак. Он сразу понял, что что-то не так. — Что случилось? — спросил он, садясь рядом. Она рассказала. Всё. Про Кингсли, про план, про то, что она согласилась. Кормак слушал молча. Когда она закончила, он встал и подошёл к окну. — То есть ты хочешь сказать, — начал он глухо, — что вернёшься к нему? После всего? После того, что он с тобой сделал? — Я хочу сказать, что у меня нет выбора. — Выбор есть всегда! — он резко обернулся. В глазах горел гнев. — Ты можешь уйти. Спрятаться. Я спрячу. У меня есть дом в Ирландии, тихий, старый, его никто не найдёт. Ты родишь там, будешь в безопасности. А потом, когда всё уляжется, мы что-нибудь придумаем. — «Мы»? — она покачала головой. — Кормак, нет никаких «мы». Есть я. И мой ребёнок. И моя карьера, которую я строила всю жизнь. — К чёрту карьеру, если она стоит твоей жизни! — Это не просто карьера! — она повысила голос. — Это моё дело! Моё призвание! Я не для того столько лет пахала, чтобы всё бросить и спрятаться в Ирландии, как какая-то беглянка! — А для чего ты пахала? Чтобы Рон Уизли тебя бил? Чтобы он насиловал тебя, а ты терпела, потому что Кингсли сказал «потерпи»? — Замолчи! — Нет, не замолчу! — он подошёл вплотную. — Я люблю тебя, Гермиона. Я люблю тебя столько лет, что сбился со счёта. И я не могу смотреть, как ты убиваешь себя. Как ты возвращаешься в этот ад. Если ты сейчас уйдёшь, я буду с тобой. До конца. Если останешься... я не смогу. Я не смогу смотреть на это. — Тогда уходи, — тихо сказала она. Он замер. — Что? — Уходи, Кормак. Если не можешь смотреть — уходи. Я справлюсь сама. Я всегда справлялась сама. Он смотрел на неё долго-долго. Потом в его глазах что-то погасло. — Ты сильная, — сказал он горько. — Самая сильная из всех, кого я знаю. Но даже сильным иногда нужна помощь. Жаль, что ты этого не понимаешь. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Гермиона осталась одна. Слёзы текли по щекам, но она их даже не замечала. --- Жизнь вошла в привычную колею. Гермиона вернулась домой. Рон встретил её равнодушным взглядом и вопросом: «Есть что поесть?» Она приготовила ужин. Они ели молча. Потом она легла на диван, он ушёл в спальню. Всё как всегда. Она работала. Брала дополнительные проекты. Старалась не думать. Ребёнок рос внутри неё, напоминая о себе лёгкой тошнотой по утрам. Она никому не говорила о беременности, кроме Кингсли. Даже Молли не знала. Рон не замечал — ему было плевать. Но Рон замечал другое. В Министерстве всегда были глаза и уши. Кто-то увидел, как Кормак нёс её к каминам в тот день, когда она упала в обморок. Кто-то рассказал жене, жена — подруге, подруга — Джинни. А Джинни, как всегда, доложила брату. — Я слышал, тебя носили на руках, — сказал Рон вечером, входя в гостиную. Голос был спокойный. Слишком спокойный. Гермиона замерла с книгой в руках. — Я упала в обморок на работе. Кормак оказался рядом. Он отнёс меня к каминам, чтобы отправить в Мунго. — Кормак. Опять Кормак. — Рон, это было три недели назад. Я лежала в больнице. Ты не пришёл ни разу, между прочим. — А этот приполз? — Рон усмехнулся. — Сразу явился, да? Сопли распустил? — Прекрати. — Это ты прекрати! — взорвался он. — Я запретил тебе с ним общаться! Запретил! А ты, стоило мне отвернуться, сразу к нему под юбку полезла? — Я была без сознания! — она встала, чувствуя, как закипает гнев. — Он помог мне! Если бы не он, я бы лежала в коридоре неизвестно сколько! — Помог он! — Рон подошёл вплотную. — Помочь я могу. И без него. — Не трогай меня. — А то что? — он схватил её за плечо. — Что ты сделаешь, Грейнджер? Кингсли позовёшь? Так он тебе сам сказал терпеть. Для карьеры. Она попыталась вырваться, но он был сильнее. Удар пришёлся в живот. Она согнулась, хватая ртом воздух. — Ты... — прохрипела она. — Ребёнок... — Что? — он замер. — Ребёнок. Я беременна. Твоя. Если ты... Она не договорила. Второй удар был сильнее. Она упала, скрутившись от боли. Рон стоял над ней, тяжело дыша. — Врёшь, — сказал он. — Ты всё врёшь. Чтобы я пожалел. — Не вру... — прошептала она, чувствуя, как внутри разливается горячая боль. — Вызови помощь... Но он не вызвал. Он развернулся и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью. Гермиона лежала на полу и чувствовала, как жизнь уходит из неё вместе с кровью. Она попыталась доползти до камина, но сил не хватило. Сознание уплывало. Она очнулась в Мунго. Снова белый потолок, снова запах зелий. И пустота внутри. Физическая, осязаемая пустота. — Миссис Уизли, — голос колдомедика был сочувственным. — Вы потеряли ребёнка. Нам очень жаль. Мы сделали всё, что могли, но травма была слишком сильной. Гермиона закрыла глаза. Ребёнка больше нет. Той маленькой фасолинки, которая была только её. Которую она так и не решилась ни полюбить, ни отвергнуть. Теперь решать нечего. Колдомедик спросил, вызвать ли мужа. Она покачала головой. Спросил, нужна ли помощь авроров. Она снова покачала. Она лежала и смотрела в потолок. Пустота внутри теперь была абсолютной. И в этой пустоте впервые за долгое время начало зарождаться что-то новое. Не страх. Не покорность. Не надежда. Гнев. Холодный, тихий, всепоглощающий гнев.