Право на выбор

Бар «Кабанья голова» встретил их полумраком и запахом старого дерева. Аберфорт уже не удивлялся, когда в его заведение заходили слизеринцы — времена менялись. Драко Малфой и Блейз Забини сидели за столиком в углу, перед ними стояли три пустых бокала и один полный. Кормак смотрел в свой стакан уже час. — Ты собираешься его пить или будешь рассматривать до утра? — лениво поинтересовался Драко, откидываясь на спинку стула. — Я не хочу напиваться. — А чего ты хочешь? — Блейз усмехнулся. — Потому что сидеть здесь и страдать — это уже не трогательно, это просто глупо. Кормак промолчал. Он думал о ней. О том, как она смотрела на него в зале суда. О том, как её губы дрогнули, когда судья объявил решение. О том, что она свободна. И о том, что он так и не подошёл после слушания. — Ты боишься, — констатировал Драко. — Чего мне бояться? — Что она пошлёт. Что скажет «спасибо, до свидания». Что твоя любовь разобьётся о её ледяную стену. Кормак дёрнулся, будто от удара. — Я уже посылал. Дважды. Она умеет это делать. — А ты умеешь не сдаваться? — Блейз подался вперёд. — Слушай, я её адвокат. Я видел её на допросах, на заседаниях, в моменты слабости. Она сильная, да. Но она одна. Абсолютно одна. У неё нет никого, кто бы её просто обнял. Не как министра, не как Грейнджер, а как женщину. — И ты предлагаешь мне стать этим кем-то? — Я предлагаю тебе перестать ныть, — жёстко сказал Драко. — Ты любишь её? Любишь. Она свободна? Свободна. Чего ты ждёшь? Приглашения с золотым тиснением? Кормак посмотрел на него. Драко говорил серьёзно, без обычной своей насмешки. — А если она прогонит? — Если прогонит — придёшь к нам, мы нальём тебе ещё. Но если не прогонит — ты будешь счастлив. Рискни, Маклаген. В конце концов, что ты теряешь? Гордость? Так она уже не первый год пылится где-то в углу. Кормак допил огневиски одним глотком. Встал. — Иду. — Наконец-то, — Блейз улыбнулся. — Передавай ей привет. И скажи, что завтра она мне не нужна — пусть отдыхает. Кормак вышел под дождь. --- Гермиона сидела в кресле у камина. В квартире было тихо. Впервые за долгие годы — абсолютно тихо. Не храпел Рон за стеной. Не гремела посуда на кухне. Не хлопала дверь спальни. Только дождь барабанил по стеклу и потрескивали дрова в камине. Она победила. Закон принят. Развод состоялся. Рон отправится в Азкабан — может быть, не навсегда, но надолго. Карьера в порядке. Всё, о чём она мечтала, сбылось. Почему же так пусто внутри? Она смотрела на огонь и вспоминала. Как Кормак нёс её на руках в Мунго. Как сидел у кровати в больнице. Как уговаривал уехать в Ирландию. Как ворвался в кабинет и встал между ней и Роном. Как сказал: «Я буду ждать тебя. Просто позови». Он ни разу не позвонил после того дня. Не написал. Не пришёл. Ждал, когда она позовёт. А она молчала. Потому что привыкла всё делать сама. Потому что боялась поверить, что кто-то может быть рядом просто так. — Дура, — сказала она вслух пустой комнате. За окном лил дождь. Лондонский, осенний, бесконечный. Вдруг — стук в дверь. Гермиона вздрогнула. Кто в такой час? Кто в такой ливень? Она подошла к двери, приоткрыла. На пороге стоял Кормак. Промокший до нитки. Волосы прилипли ко лбу, мантия облепила плечи, с носа капала вода. В глазах — решимость, страх, надежда и любовь. Всё сразу. — Кормак? — выдохнула она. — Ты с ума сошёл? Ты промок... — Я люблю тебя, — перебил он хрипло. — Я не могу больше ждать. Я не могу делать вид, что мне всё равно. Я не могу сидеть в баре и слушать, как Малфой говорит мне идти к тебе, потому что сам боюсь. Я боюсь, Гермиона. Боюсь, что ты снова прогонишь. Но без тебя я всё равно не живу. Так что либо впусти меня, либо захлопни дверь. Но я хотя бы попытался. Она смотрела на него. На этого промокшего, дрожащего, нелепого человека, который стоял под дождём и признавался ей в любви. Который ждал её годы. Который видел её в самом страшном, самом унизительном, самом слабом состоянии — и не отвернулся. — Идиот, — прошептала она. Он зажмурился, готовясь к удару. — Идиот, — повторила она и шагнула вперёд. — Ты мог простудиться. И поцеловала его. Сначала робко, неуверенно. Потом — жарко, отчаянно, сбрасывая все барьеры, все страхи, все года одиночества. Кормак на мгновение замер, не веря, а потом ответил. Обхватил её лицо ладонями, мокрыми, холодными, и целовал так, будто от этого зависела его жизнь. Они ввалились в квартиру, не размыкая губ. Дверь захлопнулась. Мокрая мантия упала на пол. Её домашнее платье — следом. — Я не хочу ждать, — выдохнула она между поцелуями. — Не хочу больше ни минуты. — Я тоже, — ответил он, подхватывая её на руки. Она обвила его ногами, прижимаясь всем телом. Дождь за окном усилился, но им было всё равно. Был только он и она, и эта долгожданная, выстраданная близость. Он нёс её в спальню, целуя плечи, шею, ключицы. Она зарывалась пальцами в его мокрые волосы, тянула к себе, шептала его имя. Спальня встретила их полумраком и запахом сухих трав — Гермиона любила такие ароматы. Он опустил её на кровать, навис сверху, глядя в глаза. В его взгляде было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Ты уверена? — спросил он тихо. — Если нет, я подожду. Я умею ждать. Вместо ответа она притянула его к себе и поцеловала — глубоко, требовательно, отдавая всю ту страсть, что копилась годами. — Не смей больше ждать, — прошептала она. — Никогда. Он целовал её грудь, живот, бёдра, изучая каждый сантиметр её тела, как самую важную книгу в своей жизни. Она выгибалась под его руками, стонала, звала по имени. Он отвечал — шёпотом, поцелуями, прикосновениями. Когда они наконец слились воедино, мир за окном перестал существовать. Был только ритм их дыхания, тепло кожи, вкус губ. Кормак двигался медленно, бережно, словно боясь разбить. Но Гермиона не хотела бережности — она хотела его всего, без остатка. — Сильнее, — выдохнула она. — Я не сломаюсь. Я сильная. Он усмехнулся, целуя её в уголок губ. — Знаю. Ты самая сильная. И подчинился. Она кричала — не от боли, от наслаждения, от долгожданной разрядки. Впивалась ногтями в его спину, царапала, целовала, кусала. Он отвечал тем же, теряя голову от её запаха, её вкуса, её близости. Когда всё кончилось, они лежали в темноте, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Дождь за окном стихал. — Я люблю тебя, — сказал Кормак в тишину. — Я всегда любил. С шестого курса. С той дурацкой вечеринки. Она повернула голову, посмотрела на него. В полумраке его глаза сияли. — Я знаю, — тихо ответила она. — Я, кажется, всегда знала. Просто боялась признаться. — А теперь? — А теперь не боюсь. — Она придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо. — Я тоже тебя люблю, Кормак Маклаген. Идиотского, промокшего, упрямого. Люблю. Он прижал её к себе крепче, поцеловал в макушку. — Это всё, что мне нужно было услышать. Они уснули под утро, так и не разжимая объятий. За окном начинался рассвет — серый, лондонский, но для них — самый прекрасный в мире.