Шепот из Тени или Искры Сопротивления

Строберри Куки проснулась от плача. Она села на узкой койке, прислушалась. Плач доносился из детской — тоненький, надрывный, такой, от которого сердце сжимается в комок. — Опять новый, — прошептала Строберри, накидывая халат поверх ночной рубашки. Она выскользнула в коридор. Приют «Тёплый кров» спал тревожным сном — где-то похрапывали старшие, где-то всхлипывали во сне младшие, а в конце коридора горела единственная лампа, которую не гасили до утра. Детская находилась на первом этаже, рядом с комнатой смотрительницы. Но смотрительница, старая миссис Киви, уже три года не вставала по ночам — её заменяла Строберри. Она вошла тихо, чтобы не разбудить остальных. В детской стояло шесть кроваток, но занята была только одна. В ней лежал малыш — совсем крошечный, с ещё не застывшей глазурью на мордочке, и плакал, захлёбываясь слезами. — Тихо-тихо, — Строберри подхватила его на руки, прижала к груди. — Что ты, маленький? Страшно? Холодно? Малыш ткнулся носом ей в плечо и всхлипнул в последний раз, начиная затихать. Строберри села с ним в старое кресло у окна и стала тихо покачивать. За окном серел рассвет. Где-то вдалеке, за крышами трущоб, вставало солнце — такое же усталое, как и она сама. — Третий за месяц, — прошептала Строберри, глядя на малыша. — Откуда вы только берётесь? Она знала, откуда. Из пожаров. Из «несчастных случаев». Из домов, которые сгорали дотла, оставляя после себя только обугленные крошки и вот таких малышей, чудом уцелевших в подвалах или у соседей. Люди Бернинг Спайса не щадили никого. Малыш заснул. Строберри ещё посидела с ним, потом осторожно переложила в кроватку и укрыла тонким одеялом. В дверях детской стояла Нуга — старшая печенька, на вид подросток, с серьёзными глазами и вечно поджатыми губами. — Опять? — спросила она шёпотом. — Опять, — кивнула Строберри. — Долго ещё? — Не знаю. Пока не перестанут подкидывать. Нуга помолчала. Потом подошла ближе и сказала тихо: — Там вчера ещё одну принесли. Поздно. Вы уже спали. Миссис Киви велела не будить. — Где она? — В лазарете. Плохая совсем. Строберри похолодела. — Почему сразу не сказала? — Вы спали, — повторила Нуга. — А она всё равно не говорила ничего. Только шептала про какое-то место. Про Улей. И про Пекарню. Строберри уже бежала по коридору. Лазарет находился в торце здания — небольшая комнатка с тремя койками, столом и шкафом с лекарствами. Здесь всегда пахло йодом и травами, и этот запах въелся в стены так глубоко, что не выветривался даже летом. На крайней койке лежала печенька. Молодая, почти девочка, с обгоревшей глазурью на половине лица и руками, замотанными в бинты. Она не спала — смотрела в потолок широко открытыми глазами и шевелила губами. Строберри опустилась рядом на колени, взяла её за руку. Рука была холодной. — Тише, — прошептала Строберри. — Я здесь. Я слушаю. Девочка повернула голову. В глазах её плескался такой ужас, что Строберри захотелось зажмуриться. — Улей, — прошептала девочка. — Не верьте мёду. Там... там не рай. Там... — Где? — Строберри сжала её руку. — Где это? — Пекарня, — выдохнула девочка. — Ищите Пекарню. Там... там правда. Там... Она закашлялась, забилась, и Строберри приподняла ей голову, подложив подушку. — Тихо, тихо. Не говори. Лежи. — Нет, — девочка вдруг схватила её за руку с неожиданной силой. — Ты должна знать. Ты... ты добрая. Ты поможешь. Там, в Улье... они спят. Все спят. А кто не спит — тех... Она не договорила. Рука её обмякла, глаза закрылись. Строберри сидела неподвижно, держа её за руку, и смотрела, как уходит жизнь. Она видела это много раз. Слишком много для своих лет. Но привыкнуть было нельзя. Через минуту девочки не стало. Строберри перекрестила её — старым жестом, которому научила миссис Киви, — и встала. Подошла к окну, распахнула его. Утренний воздух ворвался в комнату, разгоняя запах смерти. — Улей, — прошептала Строберри. — Пекарня. Что это? Она обернулась на койку. Мёртвая девочка лежала с открытыми глазами, и в них всё ещё отражался ужас. — Я узнаю, — сказала Строберри. — Обещаю тебе. Я узнаю, что это за место. И сделаю что-нибудь. Она закрыла девочке глаза и вышла из лазарета. В коридоре её ждала Нуга. — Умерла? — спросила она. — Да. — Жалко. — Жалко, — согласилась Строберри. — Иди, разбуди остальных. Завтрак скоро. Нуга кивнула и убежала. Строберри осталась одна в пустом коридоре. За окном вставало солнце, такое же яркое, как всегда. Мир продолжал жить, не замечая, что одной печенькой стало меньше. — Не верьте мёду, — прошептала Строберри. — Что это значит? Она посмотрела на свои руки. Обычные руки, в мозолях от мытья полов и стирки белья. Руки той, кто умеет только убирать, кормить, утешать. — Я ничего не умею, — сказала она себе. — Я просто приютская работница. Что я могу сделать? Но в груди уже росло что-то тёплое, что-то, что не давало просто отойти и забыть. Какое-то чувство, похожее на... надежду? Или на злость? Строберри не умела ненавидеть. Даже тех, кто поджигал дома и убивал детей. Она умела только жалеть. Жалеть всех — и жертв, и палачей. Потому что палачи тоже когда-то были детьми. Тоже хотели любви. Тоже не получили. — Глупая, — сказала она себе. — Нельзя жалеть всех. Но ничего не могла с собой поделать. Она пошла на кухню — готовить завтрак. Двадцать ртов ждали еды. Двадцать жизней, которые надо было кормить, одевать, утешать. А слова «Улей» и «Пекарня» жгли память, как клеймо. — Я узнаю, — повторила Строберри, размешивая кашу в большом котле. — Обязательно узнаю. Она ещё не знала, что узнает очень скоро. Что уже сегодня вечером судьба столкнёт её с теми, кто ищет ответы на те же вопросы. Что четвёрка уже собирается, и ей суждено стать пятой. Но пока она просто варила кашу и думала о мёртвой девочке, которая перед смертью видела какой-то страшный сон наяву. Строберри размешивала кашу в большом котле и почти не смотрела на огонь — руки делали всё сами, на автомате. Мысли были далеко, там, где лежит мёртвая девочка с открытыми глазами и шепчет про Улей и Пекарню. — Строберри! — крик Нуги выдернул её из оцепенения. — Каша убегает! Строберри дёрнулась, убавила огонь, сняла крышку. Каша и не думала убегать — просто булькала себе спокойно, пуская пар. — Не пугай так, — выдохнула она, оборачиваясь. Нуга стояла в дверях с подносом в руках, полным грязных мисок со вчерашнего ужина. — Там это... малыши уже за столом. Галдят. Не унять. — Сейчас иду. Строберри налила кашу в большое ведро, поставила на тележку, добавила кувшин с разбавленным молоком и тарелку с нарезанным хлебом — чёрствым, но съедобным, если макать в кашу. — Помоги, — кивнула она Нуге. Вдвоём они покатили тележку в столовую. Столовая приюта «Тёплый кров» была длинной и узкой комнатой с двумя рядами столов и скамейками, на которых когда-то была краска, а теперь остались только потёртости и следы от пролитого чая. Завтракало здесь обычно человек двадцать — от трёхлетних малышей до почти взрослых подростков, которых пора было определять в ученики или работники, но миссис Киви всё тянула: «Куда ж их, крошек? На улицу? Там сожрут». Когда Строберри и Нуга вошли, столовую сотрясал такой гвалт, что хоть уши затыкай. — А Канеле меня стукнул! — А она первая мою ложку взяла! — Не брала я! — Брала! — Тише! — крикнула Строберри, но её голос утонул в общем шуме. — Дай хлеб! — А мне молока? — Я первый! — Не первый! Нуга закатила глаза и с грохотом поставила ведро с кашей на раздаточный стол. — ЗАМОЛЧИТЕ ВСЕ! — рявкнула она так, что стёкла задрожали. Тишина наступила мгновенно. Даже малыши притихли, глядя на Нугу с уважением и лёгким испугом. — По очереди, — уже спокойно добавила Нуга. — Младшие первые. Старшие — потом. Кто будет бузить — останется без сладкого. Строберри улыбнулась. Нуга умела управляться с детьми лучше любой взрослой. В свой возраст она была тут главной по дисциплине, и все, даже самые отбитые, её слушались. — Давай я разливаю, — сказала Строберри, беря половник. — А ты следи, чтобы не дрались. — Слежу, — Нуга уселась на табурет у входа, сложив руки на груди, как настоящий стражник. Первыми к столу потянулись малыши. Их было шестеро — от трёх до пяти лет, все чумазые, взлохмаченные после сна, с липкими от вчерашнего компота пальцами. Они получали свои порции каши и чинно усаживались на скамейки, болтая ногами. Минуты на две. — А у меня ложка упала! — А ты подними. — Не хочу! — А я твою кашу съем, пока ты не хочешь! — Не съешь, я сейчас закричу! — А давай кидаться хлебом? — Давай! — НУГА! — позвала Строберри, не оборачиваясь. — Я уже здесь, — Нуга стояла над малышами, как скала. — Хлебом, значит, кидаться? А ну быстро доели — и мыть руки. Кто первый до умывальника добежит, тому сегодня в игре первому водить. Малыши заработали ложками с удвоенной скоростью. Строберри тем временем раздавала кашу старшим. Те были поспокойнее, но ненамного. Две печеньки, околоподроостковой внешности уже устроили соревнование — кто быстрее съест кашу без помощи рук, только наклоняясь к тарелке. Каша была у них на носах, на щеках и почему-то на ушах. — Вы что творите? — ахнула Строберри. — Тренируемся! — выпалил один, весь перемазанный. — Вдруг в тюрьму попадём, там ложек не дадут! — В какую ещё тюрьму? — опешила Строберри. — Ну, взрослые дети говорят, кто плохо себя ведёт, тот в тюрьму попадёт, — важно объяснил второй, с кашей на брови. — А мы тренируемся, чтоб не пропасть. Нуга фыркнула и отвернулась, пряча улыбку. Строберри вздохнула и протянула им тряпку. — Вытритесь. Оба. И если я ещё раз увижу такие тренировки — будете мыть полы во всём приюте. Голыми руками. — А швабры дадите? — уточнил первый. — Дадите! — передразнила Нуга. — Всю неделю будете мыть, понятно? — Понятно, — сникли оба и принялись оттирать лица. За другим столом две девочки-подростка тихо перешёптывались, косясь на Нугу. Одна из них, та, что постарше, вдруг подняла голос: — А правда, что в городе опять пожар был? В Нижнем квартале? Говорят, целый дом сгорел, и там дети были. Строберри замерла. — Не говори ерунды, — резко оборвала Нуга. — Ничего не было. Ешь давай. — А вот и было! — возразила девочка. — Мне торговка на рынке сказала. Три дома сгорело. И печеньки там... — Хватит! — Нуга стукнула кулаком по столу. Все замолчали. Строберри смотрела на Нугу и видела, как у той дрожат губы. Она знала почему. Нугу привезли в приют два года назад после такого же пожара. Тогда сгорел её дом, и она осталась одна. — Иди помоги на кухне, — тихо сказала Строберри, касаясь плеча Нуги. — Я тут сама. Нуга кивнула и вышла, не поднимая глаз. Завтрак продолжился. Кто-то просил добавки, кто-то разлил молоко, кто-то пытался стащить лишний кусок хлеба со стола старших. Обычная утренняя шумиха, в которой Строберри чувствовала себя почти счастливой. Потому что здесь, за этими столами, была жизнь. Шумная, липкая, с кашей на ушах, но жизнь. А там, в лазарете, лежала та, у кого этой жизни больше не было. — Строберри! — позвал кто-то из малышей. — А правда, что сегодня пирожки будут? — Правда, — соврала Строберри. Пирожков не было и не предвиделось. Но малышам нужна была хоть какая-то радость. — Ура! — заорал весь стол. — А с чем? — не унимался любопытный. — С вареньем, — добавила Строберри, понимая, что влипает. Где взять варенье на двадцать ртов? — Я люблю с вареньем! — завопил кто-то. — А я с капустой! — Не бывает с капустой сладких пирожков! — Бывает! — Не бывает! — НУГА! — заорали хором. Но Нуга была на кухне, и Строберри пришлось разнимать спор самой. — Хватит! — крикнула она, перекрывая гвалт. — Какие пирожки, если вы кашу не доели? А ну быстро всё до дна! Метод сработал — все уткнулись в тарелки. Строберри перевела дух и вдруг поймала взгляд одной из девочек. Та сидела в самом углу, отдельно от всех, и не ела. Просто смотрела на Строберри странными, взрослыми глазами. — Ты чего? — спросила Строберри, подходя. — Ту девочку, что вчера принесли, — тихо сказала девочка. — Она умерла? Строберри помедлила. — Да. — Жалко. Строберри промолчал, просто кивнув. — Она говорила что-то, — продолжала девочка. — Я слышала. Про Улей и про Пекарню. А вы знаете, что это? — Нет, — честно ответила Строберри. — А ты? Девочка помотала головой. — Но я узнаю, — вдруг сказала она. — Вырасту и узнаю. Строберри улыбнулась и погладила её по голове. — Обязательно. А сейчас доедай кашу. Девочка послушно взялась за ложку. Завтрак кончался. Кто-то уже убежал на улицу, кто-то помогал убирать посуду, кто-то просто сидел и смотрел в окно на серое утреннее небо. Строберри собирала грязные миски и думала о том, что сегодня ночью, когда все уснут, она пойдёт в город. Пойдёт искать ответы. Потому что сидеть и ждать, пока правда сама придёт — нельзя. Потому что та девочка в лазарете заслужила, чтобы её смерть что-то значила. — Строберри! — крикнул кто-то с улицы. — Идите скорее! Там какие-то печеньки пришли! Спрашивают про ночлежку! Строберри вытерла руки о фартук и пошла к выходу. Строберри вышла на крыльцо, но никого не увидела. — Кто спрашивал? — крикнула она в пустоту. Мальчишка, который звал её, пожал плечами: — Ушли уже. Сказали, не туда попали. Строберри посмотрела вдоль улицы. В утреннем тумане маячили две фигуры. Они скрылись за поворотом, даже не оглянувшись. — Странные какие-то, — пробормотала Строберри и вернулась в приют. День тянулся бесконечно. Стирка, уборка, приготовление обеда, ссоры детей, разбитая тарелка, потерянный башмак, плач малыша, которому приснился кошмар. Обычный день в обычном приюте. Но слова «Улей» и «Пекарня» не выходили из головы. К вечеру, когда дети наконец угомонились и миссис Киви ушла к себе, Строберри сидела в своей каморке и смотрела в потолок. Она знала, где можно найти информацию. В ратуше, в подвалах, куда свозят все старые дела, все отчёты, все бумаги, которые жалко выбросить, но и хранить негде. Там, говорят, есть даже документы времён основания города. И может быть, может быть, там найдётся хоть что-то про Улей. — Это безумие, — сказала она себе. — Туда нельзя попасть. Там охрана. Там замки. Там... Она замолчала. Там была правда.

***

К ночи, Строберри встала, накинула тёмный плащ, сунула за пазуху маленький фонарик и выскользнула в ночь. Город спал. Тяжёлым, тревожным сном, полным кошмаров. Где-то лаяли собаки, где-то пели пьяные, где-то плакал ребёнок. Строберри шла быстро, прячась в тени, и через полчаса была у ратуши. Здание было старым, мрачным, с колоннами и высокими окнами. Чёрный ход, который ей показала одна из старших девочек (та самая, что подрабатывала уборщицей), был прикрыт ржавой решёткой. Решётка поддалась на удивление легко. Внутри пахло плесенью, сыростью и старыми бумагами. Строберри включила фонарик и пошла вниз по лестнице, туда, где, по словам той же девочки, хранились «самые старые архивы, про которые все забыли». Подвал оказался огромным. Ряды стеллажей уходили в темноту, теряясь где-то далеко. На полках громоздились папки, коробки, свитки — всё покрытое толстым слоем пыли. — С чего начать? — прошептала Строберри. Она пошла вдоль стеллажей, читая надписи на коробках. «Городской совет. 147-152». «Налоговые отчёты. 160-165». «Перепись населения. 170 год». Ничего про Улей. Ничего про Пекарню. Час. Два. Три. Фонарик начал мигать — садилась батарейка. Строберри лихорадочно перебирала папки, вглядывалась в пожелтевшие листы, но находила только скучные отчёты о поставках муки и списки умерших от старости. — Где же ты? — шептала она. — Где? Она свернула в самый дальний угол, куда свет почти не проникал. Здесь стеллажи были старее, а коробки — совсем рассыпающиеся. На одной из них Строберри вдруг увидела знакомое слово: «Улей». Сердце забилось чаще. Она схватила коробку, открыла её дрожащими руками. Внутри лежали бумаги — старые, с выцветшими чернилами, но разобрать можно было. Строберри поднесла фонарик ближе и прочитала: «Проект "Райский Улей". Основан в ｡⁠.ﾟ⁠+ году по инициативе Этернал Шугар Куки. Цель — создание изолированного поселения для печенек, утративших волю к жизни. Финансирование — частное. Место расположения — западные земли, бывшие каменоломни. Статус — засекречено Допуск — только для высшего совета». — Бывшие каменоломни, — повторила Строберри. — Западные земли. Она схватила бумаги, чтобы убрать в карман, и вдруг фонарик погас окончательно. Тьма накрыла её с головой. Густая, непроглядная, давящая. — Нет-нет-нет, — зашептала Строберри, щёлкая выключателем. — Пожалуйста, работай. Фонарик не работал. Она сунула его в карман и попыталась сориентироваться. Где выход? Она бегала по этим стеллажам три часа, кружила, петляла... И теперь не знала, в какой стороне лестница. — Спокойно, — сказала она себе. — Надо идти вдоль стены. Она пошла, вытянув руки вперёд, нащупывая стеллажи. Один, второй, третий. Поворот. Ещё стеллажи. Ещё поворот. Через полчаса она поняла, что заблудилась окончательно. — Помогите! — крикнула она в темноту. Эхо разнесло её голос и вернуло обратно, умноженным, искажённым. Никто не ответил. Строберри опустилась на пол, прижав к груди коробку с бумагами. Холод пробирал до костей. Вокруг была только тьма, пыль и тишина. — Я здесь умру, — прошептала она. — Просто умру, и никто не узнает. Она сидела так долго. Может, час. Может, два. Время исчезло. А потом, где-то далеко, она услышала шаги. Строберри замерла. Шаги приближались. Много шагов — тяжёлых, уверенных, чужих. Где-то в темноте вспыхнул свет — яркий, режущий глаза после часовой тьмы. Кто-то нёс фонари. Много фонарей. — Сюда, — раздался грубый голос. — Третий стеллаж от входа, потом налево, потом вниз. Хозяин сказал, там старые дела. Строберри вжалась в стену за стеллажом, затаила дыхание. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр. — Сколько можно тут копаться? — проворчал другой голос, визгливый, недовольный. — Я не для того ночные клубы бросал, чтобы в пыли ковыряться. — Заткнись, Блэк Сапфир, — оборвал первый. — Хозяин велел найти — найдём. И не ной. Строберри осторожно выглянула из-за стеллажа. В проходе стояли печеньки. Много — человек десять. Впереди двое: один в чёрном плаще с микрофоном на груди, второй... Второго она сначала не поняла. Это было печенье, но не такое, как все. Верхняя половина — обычная печенька, женская, с острыми чертами лица и холодными глазами. А нижняя... нижняя была тигром. Огромные лапы с когтями, полосатая шкура, мощный круп. Печенье-кентавр. Натмег Тайгер — Строберри слышала это имя. Говорили, она правая рука Бернинг Спайса и одна из самых опасных печенек в городе. — Стойте здесь, — приказала Натмег, обводя взглядом подчинённых. — Мы с Сапфиром пойдём вглубь. Остальные — проверяйте стеллажи у входа. Если найдёте что-то про Стражей — сразу мне. — А если там кто-то есть? — спросил один из боевиков. — Убейте, — равнодушно ответила Натмег. — Вопросы? Вопросов не было. Отряд рассредоточился. Двое пошли к выходу, заслоняя его своими спинами. Ещё несколько начали обшаривать ближние стеллажи, вороша папки, сбрасывая коробки на пол. Строберри забилась глубже в щель между стеллажом и стеной. Здесь было узко, темно и пахло мышами. Она зажала рот рукой, чтобы не чихнуть от пыли, и молилась всем богам, чтобы её не нашли. — Смотрите внимательно, — донёсся голос Блэк Сапфира уже издалека. — Хозяин сказал, в делах Стражей записаны их слабости. Дарк Какао, Пьюр Ванилла, Холлиберри, Вайт Лили, Голден Чиз. Всё, что найдём — заберём. Всё, что не найдём — сожжём. — Зачем жечь? — удивился кто-то. — А затем, чтобы они сами не нашли, — хмыкнул Блэк Сапфир. — Хозяин не любит, когда у врагов есть преимущество. Шаги удалялись. Строберри сидела не дыша. В голове крутилось одно: Стражи. Они ищут слабости Стражей. Хотят убить их. Или подчинить. Или... — Эй, — раздалось совсем близко. — Тут кто-то есть? Строберри зажмурилась. Кто-то из боевиков остановился в двух шагах от неё. Пошуршал бумагами, посветил фонариком в щели между стеллажами. Свет скользнул по лицу Строберри, но она успела вжаться в стену, слиться с тенью. — Пусто, — сказал боевик. — Пошли дальше. Они ушли. Строберри выдохнула. Сколько она просидела в щели — неизвестно. Минута? Десять? Час? Два? Шаги то приближались, то удалялись, голоса звучали то громче, то тише. Иногда раздавался грохот — это падали стеллажи, которые боевики переворачивали в поисках тайников. — Нашли! — вдруг закричал кто-то вдалеке. — Что? — Дела. Много. Тут целый ящик. — Тащи сюда. И остальные проверьте — может, ещё есть. Строберри слышала топот, голоса, смех. Потом шаги стали удаляться — все в одну сторону, к выходу. — Уходим, — скомандовала Натмег. — Хозяин будет доволен. — А остальные стеллажи? — спросил Блэк Сапфир. — Потом. Сейчас главное — унести ноги. Стражи могли узнать про наш визит. Голоса стихли. Хлопнула дверь. Наступила тишина. Строберри подождала ещё полчаса на всякий случай. Потом выползла из своего убежища, разминая затекшие ноги. — Слава всем ведьмам, — прошептала она. — Жива. Она попыталась сообразить, где выход. Но в темноте, без фонарика, без ориентиров, все стеллажи казались одинаковыми. Она побрела наугад, нащупывая стены, считая повороты. Через час она поняла, что заблудилась окончательно. — Нет, — прошептала она. — Пожалуйста, нет. Она кричала, но никто не отвечал. Она стучала по стеллажам, но звук тонул в пыльной тишине. Она пыталась найти хоть какой-то след — оброненную бумажку, след от сапога, но люди Бернинг Спайса всё затоптали. Строберри села на пол, обхватила колени руками и заплакала. — Я умру здесь, — шептала она. — Я никогда не узнаю, что там, в этих бумагах. Никогда не расскажу никому про Улей. Никогда не увижу детей. Она сидела в темноте, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с архивной пылью. А где-то наверху, в городе, наступало утро. А Строберри сидела в подвале, прижимая к груди коробку с бумагами про Улей, и не знала, выберется ли когда-нибудь отсюда. — Помогите, — прошептала она в последний раз. — Кто-нибудь, помогите... Но никто не услышал. Строберри сидела в темноте и уже не плакала. Слёзы кончились. Осталась только усталость и странное, почти спокойное принятие того, что отсюда нет выхода. Она прислонилась спиной к стеллажу, прижала к груди коробку с бумагами и закрыла глаза. — Тут неплохо, если привыкнуть, — раздался голос прямо над ухом. — Пыльно, правда, много. Но тихо. Никто не дёргает. Строберри подскочила, вскрикнув. Перед ней стояла печенька. Обычная с виду, даже простая — светлое тесто, короткие волосы, соломинка во рту, которую она лениво жевала. Одета в какую-то свободную рубашку, с открытыми плечами, длинная темно-бежевая юбка до пола, полупрозрачная вуаль и пучок. Строберри подняла взгляд, она увидел глаза, в которых не было ни интереса, ни враждебности — вообще ничего. — Ты кто? — выдохнула Строберри, прижимаясь к стеллажу. — Мистик Флоур, — печенька пожала плечами. — Можно просто Флоур. Я тут вроде как главная. — Главная? Над чем? — Над архивами, — Флоур обвела рукой стеллажи. — Всем этим. Ты, кстати, не туда забрела. Тут закрытая зона. Для посторонних вход воспрещён. Для своих, впрочем, тоже, но они редко ходят. Лень. Строберри смотрела на неё и не понимала, шутит она или говорит серьёзно. — Ты... ты страж? Хранительница? — Не-а, — Флоур покачала головой и поправила соломинку. — Я просто здесь живу. Уже лет... даже не помню сколько. Много. Архивы большие, места хватает. Еда есть, вода есть, спать можно где угодно. Зачем куда-то выходить? — Но как ты попала сюда? — Зашла когда-то. И осталась, — Флоур зевнула, прикрыв рот ладошкой. — А ты чего сидишь? Заблудилась, что ли? — Да, — Строберри всхлипнула. — Я искала информацию про Улей. И про Пекарню. А потом фонарик сел, и я... — Улей? — Флоур вдруг проявила слабый интерес. — Это которое Этернал Шугар построила? Сладкий такой, приторный. Сонный. Люди там радуются вечно. Ну или пока не умрут. Я туда не хожу — шумно. И сладко слишком. Не люблю сладкое. — Ты знаешь про Улей? — Знаю, — Флоур пожала плечами. — Тут в архивах всё есть. Все тайны, все секреты, все слабости. И Стражей, и Хищников, и всех остальных. Лежат себе на полках, пылятся. Никому не нужны. — Не нужны? — ахнула Строберри. — Как это не нужны? Там же правда! — Правда, — согласилась Флоур. — Ну и что? Кому она нужна, эта правда? Люди хотят сладкого сна, а не правды. Хотят, чтоб их оставили в покое, а не дёргали. Хотят... — Я хочу! — перебила Строберри. — Я хочу знать правду! Чтобы помочь другим! Флоур посмотрела на неё долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом вдруг усмехнулась — едва заметно. — Помочь, — повторила она. — Смешная ты. Думаешь, если узнаешь правду, что-то изменится? Ничего не изменится. Люди как спали, так и будут спать. Хищники как охотились, так и будут охотиться. Стражи как стояли на пороге, так и будут стоять. А ты... ты просто умрёшь. Или сойдёшь с ума. Или станешь такой же, как я. — Как ты? — Апатичной, — Флоур пожала плечами. — Мне всё равно. На всё. На всех. Хотите убивать друг друга — убивайте. Хотите спасать — спасайте. Хотите правду искать — ищите. Мне лень даже смотреть. — Это... это ужасно, — прошептала Строберри. — Ужасно? — Флоур задумалась. — Не знаю. Может быть. А может, это единственный способ выжить в этом мире. Не чувствовать ничего. Не надеяться. Не бояться. Просто быть. Как камень. Как пыль. Как эти бумаги. Она помолчала, жуя соломинку. — Ты, наверное, голодная? — спросила вдруг. — Заблудилась, сидишь тут, плачешь. Пойдём, чай попьёшь. У меня есть чай. И печенье. Не то, которое мы, а настоящее, для еды. Сладкое. Хотя я сладкое не люблю. Но ты, может, любишь. Строберри смотрела на неё и не знала, что думать. Эта странная печенька с пустыми глазами предлагала ей чай. В архиве. В темноте. Где никто не найдёт. — А потом я смогу выбраться? — спросила она. — Потом? — Флоур задумалась. — Не знаю. Наверное, сможешь. Если захочешь. А захочешь ли? Там, снаружи, шумно, страшно, больно. А здесь тихо, спокойно, никого. Можно остаться. Насовсем. — Ты предлагаешь мне остаться? — Строберри нахмурилась. — Я? — Флоур удивилась. — Нет. Я ничего не предлагаю. Я просто говорю, что можно. А можно уйти. Мне всё равно. Хочешь — иди, хочешь — оставайся. Я просто чай предложила. Чай — он нейтральный. Строберри помолчала. Потом встала, отряхнула пыль с кофты и сказала: — Хорошо. Давай чай. Флоур кивнула и пошла куда-то в темноту, даже не обернувшись, проверить, идёт ли Строберри за ней. Строберри пошла. Потому что выбора всё равно не было. Они петляли между стеллажами минут десять, пока не вышли к маленькой комнатке, выгороженной прямо посреди архива. Там стояли стол, стул, кровать, свечи и маленькая плитка, на которой грелся чайник. — Садись, — Флоур махнула рукой на стул. — Чай сейчас будет. Строберри села. Огляделась. На столе лежали какие-то бумаги — старые, пожелтевшие, исписанные мелким почерком. — Это что? — спросила она. — Дела, — равнодушно ответила Флоур, разливая чай по кружкам. — Стражей. Хищников. Королей. Нищих. Всех, кто хоть что-то значил в этом мире. Тут всё есть. Слабости, тайны, секреты. Хочешь — читай. Мне не жалко. Строберри взяла одну из бумаг. Пробежала глазами. Там было написано про Дарк Какао — про его погибшего сына, про его боль, про то, что он не может простить себя. Про его слабость. — Это же... это же то, что искали те, в красном и чёрном! — ахнула она. — Искали, — согласилась Флоур, прихлёбывая чай. — Нашли немного. Я им подбросила старые дела, которые уже не важны. А настоящие — вот они, здесь. Лежат. Пылятся. Никому не нужны. — Но... почему ты им не отдала? Ты же ничью сторону не занимаешь? — Не занимаю, — кивнула Флоур. — Но и помогать не хочу. Мне как бы неохота. Пусть сами ищут. А если найдут — ну найдут. Мне всё равно. Она поставила кружку и посмотрела на Строберри долгим взглядом. — А ты зачем искала про Улей? — Там... там девочка умерла у меня на руках. Перед смертью шептала про Улей и про Пекарню. Я хочу понять, что это. И помочь тем, кто там. — Помочь, — снова повторила Флоур. — Опять это слово. Ты думаешь, они хотят, чтобы им помогали? Они хотят спать. Сладко, спокойно, без снов. А ты придёшь, разбудишь их, и что? Боль, страх, одиночество. Им это надо? Строберри замолчала. Она не знала, что ответить. — Не знаешь, — кивнула Флоур. — И никто не знает. Потому что никто не спрашивал. А спрашивать поздно — они спят. Она допила чай и откинулась на спинку стула. — Оставайся, — сказала она вдруг. — Здесь тепло, сухо, тихо. Есть чай. Есть бумаги, можно читать. Никто не дёргает. Никто не ждёт. Никто не требует. Просто существуешь. Как я. Строберри смотрела на неё и видела в её глазах ту самую пустоту, о которой та говорила. Ни надежды, ни страха, ни боли. Только бесконечное, равнодушное спокойствие. — Я не могу, — сказала она тихо. — Там дети. Они ждут завтрак. Они ждут меня. — Дети, — Флоур пожала плечами. — Вырастут. Или умрут. Им всё равно будет, есть ты или нет. Всем всё равно. — Мне не всё равно. — Это пройдёт, — равнодушно сказала Флоур. — Со временем всё проходит. Даже любовь. Даже боль. Даже надежда. Остаётся только пустота. И она — единственное, что не обманывает. Строберри встала. — Спасибо за чай, — сказала она. — И за разговор. Но я пойду. — Иди, — Флоур даже не пошевелилась. — Там налево, потом два раза направо, потом прямо до лестницы. Не заблудишься. Строберри пошла к выходу. У двери обернулась. — Ты правда считаешь, что в жизни нет смысла? Флоур подумала. Долго. Потом ответила: — Не знаю. Может, есть. Может, нет. Кого это волнует? Строберри вышла и пошла по коридору. Налево. Два раза направо. Прямо. Через десять минут она была у лестницы. Ещё через пять — на улице. В лицо ударил свежий воздух, запахло утром и свободой. Она обернулась на чёрный вход ратуши и прошептала: — Спасибо, Мистик Флоур. За чай. И за то, что не стала мешать. В кармане у неё лежала бумажка — та самая, про Улей, которую она успела сунуть, пока Флоур отворачивалась. — Я найду, — сказала Строберри. — Я обязательно найду эту Пекарню. И разбужу тех, кто спит. Она пошла в сторону приюта, где её ждали дети, завтрак и новая жизнь. А в глубине архива, в маленькой комнатке, Мистик Флоур сидела и смотрела на остывший чай. Потом взяла соломинку, сунула в рот и прошептала: — Смешная. Думает, что сможет что-то изменить. А может, и сможет. Меня это не волнует.