Право на жизнь

Воздух в комнате стоял неподвижно. Тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом пота, страха и чего-то ещё — того сладковато-металлического привкуса, который Хёнджин теперь узнавал с закрытыми глазами. Запах его собственного унижения. Запах спермы, крови и слёз, смешавшихся в одну липкую, отвратительную массу, которая покрывала его тело, его одежду, его душу. Он лежал на полу, не в силах пошевелиться. Тело превратилось в одну сплошную рану. Каждая мышца, каждый сустав, каждая клетка кричали о боли, но крик этот был беззвучным — внутри, там, где уже ничего не осталось. Там, где раньше жили надежды, мечты, любовь — теперь зияла чёрная дыра. Бесконечная, холодная, поглощающая всё. Дверь была открыта. Он слышал, как за ней гуляет сквозняк, как хлопает где-то дальше незакрытое окно. Слышал звуки города — далёкие, чужие, принадлежащие другому миру, в котором люди живут, смеются, любят, даже не подозревая о существовании таких, как он. Мир, из которого его вышвырнули. Мир, в котором он больше никогда не сможет жить. Дверь открыта. Я могу уйти. Мысль пришла откуда-то издалека и разбилась о реальность. Уйти? Куда? Кому он нужен? Папа сказал, что я мёртв для него. Мама молчала. Джиюн... ей запретили. Друзья... они узнают правду и отвернутся. Я один. Совсем один. Никого нет. Никто не придёт. Никто не спасёт. Он попытался пошевелиться и зашипел от боли — резкой, пронзительной, ударившей в низ живота, как раскалённый прут. Там всё горело. Всё было разорвано, изранено, уничтожено. Он чувствовал, как что-то тёплое и липкое всё ещё вытекает из него — сперма брата смешивалась с его собственной кровью, застывая коркой на бёдрах, въедаясь в кожу, в память, в душу. Он чувствовал это физически — чужое семя внутри себя, чужую влагу, чужую жизнь, пытающуюся прорасти в нём, как сорняк. Я никогда не отмоюсь, — подумал он. — Этот запах останется со мной навсегда. Даже если содрать кожу, даже если выжечь калёным железом — он останется в костях, в мозгу, в каждой клетке. Он вспомнил слова Минхёка перед уходом.

Брат стоял в дверях, застёгивая штаны, и смотрел на него сверху вниз с таким выражением, будто перед ним был не человек, а использованная вещь, которую пора выбросить на помойку.

— Дверь открыта, — сказал он. Голос его был спокойным, почти скучающим. — Можешь идти. Можешь сдохнуть где-нибудь в канаве. Мне всё равно.

— Зачем? — прошептал Хёнджин разбитыми губами. Голос сорвался, превратился в хрип. — Зачем ты это делаешь?

Минхёк усмехнулся — той самой усмешкой, которую Хёнджин теперь будет видеть в кошмарах до конца своих дней, даже если этот конец наступит очень скоро.

— Затем, что ты заслужил. Ты всегда был ничтожеством. Только я один знал это. Только я один имел смелость сказать тебе правду. Мама с папой носились с тобой, как с писаной торбой, друзья твои слюни пускали, а я видел. Видел, какая ты на самом деле тварь. И я сделал то, что должен был сделать. Поставил тебя на место.

Он ушёл. Дверь осталась открытой. А Хёнджин остался лежать на полу, глядя в потолок и слушая, как капает где-то вода. Капля. Капля. Капля. Каждая капля отсчитывала секунды его никчёмной жизни, и с каждой каплей он чувствовал, как силы покидают его.

--- Сколько времени прошло? Он не знал. Может, час. Может, день. Может, вечность. Солнце за окном успело подняться и опуститься, сменив яркий свет на сумерки, а сумерки — на темноту. В комнате стало холодно — ночной воздух проникал через открытую дверь, принося с собой запах города, запах свободы, запах жизни, которая больше не для него. Хёнджин не чувствовал холода. Внутри было холоднее. Там, в груди, поселилась вечная мерзлота, которая не растает никогда. Он смотрел в потолок и считал трещины. Раз, два, три, четыре... Он сбивался на двадцати трёх. Начинал заново. Пять, шесть, семь... Снова сбивался. Мысли путались, перескакивали с одного на другое, не задерживаясь подолгу. Интересно, сколько времени нужно, чтобы умереть от голода? — думал он. — Или от жажды? Говорят, без воды три дня. Без еды — дольше. Но я не выдержу три дня. Я не выдержу даже трёх часов. Он вспомнил, как в школе им рассказывали о разных способах самоубийства. Учительница тогда покраснела и сказала, что это не для урока, а просто для общего развития. Хёнджин слушал вполуха, думая о том, какой ужасной, наверное, должна быть жизнь, чтобы человек захотел её прекратить. Теперь я знаю, — подумал он. — Теперь я знаю. Я хочу умереть. Мысль пришла не как ужас, не как страх — как облегчение. Как друг, который наконец-то пришёл, чтобы забрать его домой. Как свет в конце бесконечного туннеля боли. Я хочу умереть. Я хочу, чтобы всё кончилось. Я хочу перестать чувствовать эту боль. Эту грязь. Эту пустоту. Он вспомнил, как несколько дней назад (недель? часов?) пытался заставить себя встать, дойти до кухни, взять нож. Тогда у него не получилось — не хватило сил. Слишком сильно болело тело, слишком сильно кружилась голова. Он упал, не доползши и до двери. Но сейчас... сейчас дверь открыта. Сейчас его никто не держит. Сейчас он может сделать это правильно. В последний раз. Мысль придала сил. Неожиданно, откуда-то из самых глубин, поднялась волна энергии — последний всплеск адреналина перед концом. Хёнджин медленно, с невероятным трудом, перевернулся на живот. Каждое движение отзывалось вспышкой боли. Израненное тело протестовало, кричало, умоляло остановиться. Но он заставлял себя двигаться. Руки дрожали, подкашивались, но он полз. К двери. В коридор. К кухне. Пол был холодным — ледяной кафель обжигал кожу, но Хёнджин почти не чувствовал этого. Он полз, оставляя за собой влажный след — сперма и кровь тянулись за ним, как напоминание о том, кем он стал. Красная дорожка, ведущая к смерти. Я — ничто. Я — пустота. Я — дыра. И скоро меня не станет. Каждый метр давался с невероятным трудом. Руки подкашивались, ноги волочились по полу бесполезным грузом. Хёнджин чувствовал, как силы уходят с каждым движением, как сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить. Перед глазами плыли чёрные круги, в ушах шумело. Не останавливайся. Не смей останавливаться. Ещё немного. Почти дополз. Он миновал порог комнаты. Вполз в коридор. Здесь было темно — свет не горел, и только слабый отблеск уличных фонарей проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы. Тени плясали на стенах, и Хёнджину казалось, что они тянутся к нему, хотят схватить, забрать с собой. Пусть забирают. Пусть всё забирают. Мне ничего не жалко. Он полз дальше. Коридор казался бесконечным. Каждая плитка на полу была отдельным испытанием, каждые несколько сантиметров — подвигом. Он слышал своё дыхание — хриплое, прерывистое, больше похожее на предсмертные хрипы. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как сердце бьётся всё реже, всё слабее. Не сейчас. Ещё не сейчас. Дай мне добраться. Кухня была совсем рядом. Он видел свет — ночник горел над раковиной, отбрасывая длинные тени на стены. Там, на кухне, было его спасение. Его избавление. Последние метры он уже не полз — катился, переворачиваясь с боку на бок, теряя сознание и снова приходя в себя. Руки не слушались, ноги не двигались вообще. Он был похож на червя — жалкого, беспомощного, умирающего. Кухня встретила его полумраком. Ночник горел над раковиной, освещая небольшой круг пространства. Всё остальное тонуло в темноте. Хёнджин дополз до кухонного гарнитура и остановился, тяжело дыша. Перед глазами плыли чёрные круги. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Нож. Где мой нож? Он помнил, что ножи лежат в ящике под столешницей. Тот самый ящик, который он открывал сотни раз, чтобы приготовить еду для себя, для друзей, для Джиюн. Тот самый ящик, откуда он доставал ножи, чтобы нарезать овощи для салата, чтобы разделить пиццу, чтобы просто поточить, слушая болтовню Джисона. Джисон... Имя друга всплыло в памяти, и Хёнджин почувствовал, как что-то сжалось в груди. Там, где должна была быть боль, была только пустота, но даже сквозь пустоту пробилось что-то похожее на тоску. Джисон, Феликс, Чонин, Минхо, Чанбин, Сынмин, Чан... Он запретил себе думать о них. Это слишком больно. Слишком. Они забудут. У них своя жизнь. Я им не нужен. Никто никогда не узнает, что со мной случилось. Или узнают — и отвернутся. Будут показывать пальцем: «Вон тот, которого трахнул брат. Вон та шлюха, которая текла по родственнику». Лучше смерть. Лучше ничего. Хёнджин подтянулся к ящику, схватился за ручку дрожащими пальцами. Пальцы скользили — то ли от пота, то ли от крови, то ли просто от слабости. Он не мог ухватиться нормально. Ручка ускользала снова и снова. — Нет... — прошептал он. — Нет, пожалуйста... Он собрал последние силы, рванул. Ящик открылся. Ножи лежали аккуратными рядами — большие и маленькие, острые и не очень. Хёнджин смотрел на них и вспоминал, как покупал каждый. Вот этот, маленький, для фруктов — подарок от Джиюн на день рождения. Она тогда сказала: «Ты же любишь готовить, вот тебе ножик, чтобы фрукты красиво резать». Он засмеялся и пообещал научить её делать фруктовые букеты. Вот этот, с волнистым лезвием, для хлеба — он купил его, когда решил научиться печь. Феликс тогда сказал, что домашний хлеб пахнет счастьем, и Хёнджин захотел подарить им это счастье. А вот этот... большой, тяжёлый, с чёрной рифлёной рукояткой. Для мяса. Он мечтал когда-нибудь приготовить на всю компанию настоящий ужин. С мясом, с гарниром, с десертом. Чтобы все собрались за одним столом, смеялись, шутили, были счастливы. Чтобы Чан похвалил, чтобы Минхо довольно прищурился, чтобы Чонин сказал что-то умное, чтобы Джисон облизал тарелку, чтобы Феликс улыбнулся своей солнечной улыбкой. Теперь это не имеет значения. Он взял нож. Рука дрогнула под тяжестью — сил почти не осталось. Нож показался невероятно тяжёлым, будто сделанным не из стали, а из свинца. Хёнджин прислонился спиной к кухонному гарнитуру, сел поудобнее. Положил нож на колени. Посмотрел на свои запястья. Они были тонкими, бледными, почти прозрачными. Сквозь кожу просвечивали синие вены — такие хрупкие, такие доступные. Хёнджин провёл пальцем по левому запястью, нащупывая пульс. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Зачем ты ещё бьёшься? — спросил он своё сердце. — Зачем ты держишься? Отпусти. Дай мне уйти. Сердце не отвечало. Оно продолжало биться — упрямо, предательски, не желая сдаваться. Глупое сердце, — подумал Хёнджин. — Ты не понимаешь, что для меня лучше. Ты не знаешь, как мне больно. Замолчи. Остановись. Он поднял нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете ночника, отражая его собственное лицо — страшное, чужое, с провалившимися глазами и запёкшейся кровью на губах. Человек в отражении был похож на труп. Может, он уже был трупом. Просто ещё не знал об этом. Кто это? — подумал он. — Это не я. Это не может быть мной. Но это я. Это теперь я. Навсегда. Нет. Не навсегда. Сейчас это кончится. Хёнджин закрыл глаза. В темноте перед ним проплывали лица — Джиюн, улыбающаяся, счастливая, протягивающая ему рисунок, который она нарисовала в пять лет. «Это мы с тобой, братик! Мы всегда будем вместе!» Феликс, смеющийся своей солнечной улыбкой, с веснушками, рассыпанными по щекам, как маленькие солнышки. Джисон, рассказывающий очередную дурацкую историю, размахивающий руками, заражающий всех своей энергией. Чонин, молча сидящий рядом с книгой, но его присутствие говорит больше любых слов. Минхо, танцующий так, что дух захватывало, пластичный, как вода, и такой же глубокий. Чанбин, показывающий мемы, вечно с телефоном в руках, но готовый бросить всё, если кому-то нужна помощь. Сынмин, читающий вслух, с тихим голосом и мудрыми глазами. Чан, обнимающий всех сразу, большой, надёжный, как скала. Простите, — мысленно сказал он им. — Простите, что не смог. Простите, что оказался таким слабым. Простите, что заставлю вас страдать. Но я больше не могу. Я не хочу больше чувствовать эту боль. Я не хочу больше быть грязным. Я не хочу больше быть ничтожеством. Простите, что подвёл вас. Простите, что не оправдал надежд. Простите, что ухожу. Я люблю вас. Всех. Очень. Он открыл глаза. Посмотрел на запястье. На синюю вену, пульсирующую под кожей. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Здесь. Приставил лезвие. Холод металла обжёг кожу. Такой знакомый холод — ножи всегда были холодными. Но сейчас этот холод казался благословением. Избавлением. Другом, который наконец-то пришёл. Одно движение. Одно быстрое движение — и всё кончится. Он вспомнил, как Минхёк сказал: «Ты сам хотел сдохнуть. Я просто помогу тебе». — Ты прав, — прошептал Хёнджин одними губами. — Я сам хочу. И никто мне не поможет. Я сделаю это сам. Он надавил. Лезвие вошло в кожу — сначала легко, почти без сопротивления. Хёнджин почувствовал, как что-то тёплое потекло по руке. Кровь. Его кровь. Она была тёплой, почти горячей — жизнь, утекающая сквозь пальцы. Хорошо. — Ещё, — прошептал он. — Ещё немного. Он нажал сильнее. Лезвие вошло глубже, перерезая вену. Боль была острой, ослепительной, но где-то далеко — он почти не чувствовал её. Вместо боли приходило облегчение. С каждой каплей крови уходила боль. Уходил страх. Уходила ненависть к себе. Уходило всё, что делало его Хёнджином. Хорошо. Хорошо. Ещё. Кровь хлестала сильнее — тёмно-алая, почти чёрная в тусклом свете. Она заливала руку, капала на пол, растекалась тёплой лужей. Хёнджин смотрел на это заворожённо, будто не понимая, что происходит. В голове было пусто и хорошо. Как красиво, — подумал он. — Красный — мой любимый цвет. Он отложил нож в сторону. Нож упал на пол со звонким стуком, отскочил и закатился под стол. Хёнджин даже не посмотрел на него. Он прислонился головой к шкафчику, чувствуя, как силы покидают его с каждым ударом сердца. Сердце билось всё реже, всё слабее. Тук... тук... тук... Остановись, — мысленно попросил он. — Ну же, остановись. Он закрыл глаза. Темнота приходила медленно. Сначала просто потемнело в глазах. Потом звуки стали далёкими, приглушёнными — будто кто-то убавил громкость мира. Потом исчезло чувство тела — он больше не чувствовал рук, ног, боли. Осталась только лёгкость. Невесомость. Как хорошо, — подумал он. — Как хорошо... Он плыл в темноте. Тёмной, тёплой, как материнское лоно. Там не было боли. Не было страха. Не было Минхёка. Не было метки. Не было ничего — только покой. Наконец-то. Наконец-то я свободен. Он вспомнил, как в детстве любил купаться в море. Ложился на спину и закрывал глаза, позволяя волнам укачивать себя. Солнце грело лицо, вода ласкала тело, и было так хорошо, так спокойно. Сейчас то же самое. Только вместо воды — темнота. Вместо солнца — ничего. И это прекрасно. Он чувствовал, как жизнь утекает из него с каждым ударом сердца. Удары становились всё реже, всё тише. Сто двадцать три тысячи четыреста пятьдесят семь. Сто двадцать три тысячи четыреста пятьдесят восемь. Сто двадцать три тысячи четыреста... Мысли путались. Хёнджин уже не понимал, где он, кто он, зачем он. Оставалось только одно — ощущение покоя. Бесконечного, всепоглощающего покоя. Я иду домой. Последнее, что он услышал, был звук — далёкий, едва различимый. Может быть, шаги на лестнице. Может быть, крик. А может, просто ветер. Это не имело значения. Он уже уходил. Темнота приняла его в свои объятия, и Хёнджин улыбнулся — впервые за долгое время. Настоящей, искренней улыбкой. Спасибо, — подумал он. — Спасибо за всё. И провалился в небытие. --- Кровь растекалась по кухонному полу, образуя тёмно-алую лужу. Она была тёплой, почти горячей, и пар поднимался над ней в холодном воздухе. Лужа росла, медленно, но неуклонно, приближаясь к порогу, к коридору, к двери, за которой была жизнь. Хёнджин этого уже не видел. Он был далеко. Там, где нет боли. Там, где нет страха. Там, где нет его.