Право на жизнь

Солнце только начинало подниматься над крышами Сеула, когда квартира Бан Чана наполнилась первыми звуками нового дня. За окном уже шумел просыпающийся город — где-то вдалеке гудели машины, дворники методично мели тротуары, первый автобус проехал по улице, наполненный сонными людьми, спешащими на работу. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда, где-то зазвенела посуда в соседней квартире. Город оживал, не зная, что для семерых людей в этой квартире этот день станет последним нормальным днём в их жизни. Но здесь, в этой квартире на двенадцатом этаже, время текло иначе — медленнее, уютнее, по-домашнему. Толстые стены приглушали городской шум, оставляя только лёгкий, едва уловимый гул, который скорее успокаивал, чем раздражал. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались первые лучи солнца, рисуя на полу длинные золотистые полосы. В воздухе пахло утром — тем особенным запахом, который бывает только в первые часы после рассвета, когда ночная прохлада ещё не до конца отступила, но день уже вступает в свои права. Чан проснулся первым, как всегда. Его внутренние часы работали безотказно — ровно в семь, даже без будильника, даже в выходные. Это была привычка, выработанная годами ответственности за младших, необходимостью всегда быть начеку, всегда готовым прийти на помощь. Он полежал несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине квартиры, которая через полчаса наполнится шумом и гамом. Потом встал, накинул халат — старый, потёртый, но невероятно уютный — и пошёл на кухню начинать свой ежедневный ритуал. Кухня встретила его утренним полумраком. Чан раздвинул шторы, и комнату залил мягкий золотистый свет. Из окна открывался вид на просыпающийся город — серые здания, крыши, верхушки деревьев в парке неподалёку. Где-то там, в районе Манвон, жил Хёнджин. Чан улыбнулся этой мысли и поставил чайник. Он представил, как Хёнджин сейчас, наверное, ещё спит, уткнувшись носом в подушку, раскинув длинные волосы по подушке. Феликс всегда говорил, что Хёнджин во сне похож на эльфа — такой красивый и беззащитный. Чан надеялся, что сегодня вечером они увидят этого эльфа живьём. Он двигался по кухне уверенно, привычно — открыл холодильник, достал яйца, бекон, овощи. Холодильник был забит продуктами — Чан всегда закупался с запасом, чтобы хватило на всех. Он любил кормить свою большую семью, любил смотреть, как они сидят за столом, спорят, смеются, тянутся через весь стол за добавкой. В эти моменты он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Большая сковорода, старая, с облупившейся эмалью, ждала своего часа на плите. Чан помнил её ещё с тех времён, когда только въехал в эту квартиру — она досталась ему от предыдущих жильцов, и за пять лет ни разу не подвела. На ней можно было пожарить сразу десяток яиц, но всё равно приходилось делать это в два захода — слишком много ртов нужно было накормить. Чан ласково погладил сковороду по краю — старая подруга, верная помощница. Пока сковорода разогревалась, Чан заварил кофе в большой турке — специально для Минхо, который не пил растворимый принципиально. Минхо говорил, что растворимый кофе — это «жидкость для мытья полов», и Чан, посмеиваясь, каждое утро варил для него настоящий. Для остальных был готов обычный, в кофемашине. Чан любил эти утренние сборы — когда все ещё спят, а он может спокойно всё подготовить, разложить тарелки, нарезать хлеб, поставить масло и джем. Маленькие ритуалы, создающие уют. За спиной послышались шаги — лёгкие, почти неслышные, но Чан уже научился различать походку каждого. Эти шаги принадлежали Сынмину, который, как и Чан, любил раннее утро и тишину. Чан обернулся — Сынмин уже был на кухне, заспанный, в пижаме, но с неизменной аккуратностью. Его тёмные волосы торчали в разные стороны, но сам он уже был собран — поправлял воротник пижамы, одёргивал штанины. — Доброе утро, хён, — зевнул он, потянувшись так, что хрустнули суставы. — Доброе, — улыбнулся Чан. — Поможешь? Сынмин кивнул и принялся раскладывать ложки и вилки. Тщательно, аккуратно, как всё, что он делал. Каждая ложка должна была лежать ровно, параллельно краю стола, каждая вилка — зубцами вверх. Это было не навязчивое состояние, не болезнь — просто способ внести порядок в хаос. Сынмин любил порядок. Порядок успокаивал. Он расставлял тарелки, поправлял салфетки, пододвигал чашки ближе к краю, где кто обычно сидел. Для Джисона — стакан воды, тот всегда просыпался с сухим горлом. Для Чанбина — его любимую кружку с отбитой ручкой, которую он принципиально не выбрасывал, потому что «она счастливая». Для Феликса — маленькую тарелочку для пирожных, которые тот приносил каждый раз, когда приходил. Для Минхо — самую большую кружку, потому что тот пил кофе литрами и без кофе становился невыносимым. Для Чонина — ничего особенного, тот всё равно пил только чай и из любой посуды, лишь бы горячий. Для Хёнджина... Сынмин на секунду замер, глядя на пустое место за столом. Там, где обычно сидел Хёнджин, стояла такая же тарелка, такая же чашка, такие же приборы — всё как у всех. Но Хёнджина не было уже несколько недель. Три недели, если быть точным. Сынмин считал. — Он так и не появлялся, — тихо сказал Сынмин, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, но Чан знал эту интонацию — так Сынмин говорил, когда волновался, но не хотел показывать волнения. Чан вздохнул. Он тоже считал дни. Три недели — слишком долго даже для Хёнджина, который иногда любил побыть один. — Знаю, — ответил он, переворачивая яичницу. — Но ты же знаешь Хёнджина — если у него какие-то дела, он может пропадать. Помнишь, в прошлом году он две недели не выходил на связь, когда готовил тот проект? Мы потом звонили ему, а он: «Ой, я телефон в ящик стола засунул и забыл». Сынмин помнил. Они тогда долго смеялись над этой историей. Хёнджин был таким — увлекающимся, забывчивым, иногда рассеянным. Это было частью его очарования. — Помню, — кивнул Сынмин. — Но тогда он хотя бы предупредил. Написал в чат: «Ребята, я в запое творческом, не теряйте». — Может, телефон потерял. Или сломался. Или разрядился, а зарядку забыл. Вариантов много. — Три недели, хён, — Сынмин повернулся и посмотрел на Чана. В его глазах было что-то, от чего Чану стало не по себе. — Телефон можно зарядить за час. Даже если потерял — можно купить новый за день. Три недели — это слишком. Чан молчал. Он не хотел признавать, но Сынмин был прав. Три недели молчания — это не просто забывчивость. Это что-то другое. — Сегодня вечером, — сказал Чан твёрдо. — Если он не объявится сегодня, мы поедем к нему. Все вместе. Сынмин кивнул и вернулся к раскладыванию приборов. Но рука его на секунду замерла над столом, прежде чем поставить чашку Хёнджина на его обычное место. Он поставил её. Просто на всякий случай. Вдруг сегодня случится чудо, и Хёнджин войдёт в дверь со своей ленивой улыбкой и скажет: «Простите, завал был страшный». --- Первым из спальни вылетел Джисон — вечный двигатель, который не мог просыпаться медленно. Его комната в квартире Чана находилась ближе всех к гостиной, и каждое утро начиналось с того, что дверь распахивалась, и оттуда вылетало это светловолосое недоразумение в пижаме с единорогами. — Я первый в душ! — заорал он, проносясь мимо кухни и чуть не врезавшись в дверной косяк. — Ну уж нет! — Чанбин выскочил следом, наступая ему на пятки. Чанбин спал в другой комнате, но обладал удивительной способностью просыпаться мгновенно, если слышал, что Джисон уже встал. — Я вчера пропустил из-за тебя! — Ты пропустил, потому что проспал! — Я проспал, потому что ты полночи смотрел свои дорамы! — Это были не дорамы, это был шедевр мирового кинематографа! Ты просто ничего не понимаешь в высоком искусстве! — Я понимаю, что ты врубил звук на полную в два часа ночи! — Я надел наушники! Самые лучшие, шумоподавляющие! — Ты кричал в наушники! «Он её любит! Она его любит! Почему они не вместе?!» — Чанбин спародировал голос Джисона так похоже, что даже Сынмин на кухне фыркнул. — Это был эмоциональный момент! Они врезались друг в друга в дверях ванной, и началась привычная утренняя потасовка. Джисон пытался проскочить под рукой Чанбина, Чанбин ловил его за футболку, оба хохотали и ругались одновременно. Пижама Джисона с единорогами мелькала в полумраке коридора, создавая совершенно сюрреалистичную картину. Их голоса эхом разносились по квартире, смешиваясь с запахом яичницы и свежего кофе. Чан улыбался, слушая эту перепалку. Это было частью утра, такой же привычной, как чашка кофе или солнечный свет в окне. Без этого шума утро было бы неполным. Минхо вышел из своей комнаты неслышно, как кошка. В халате, с влажными после душа волосами, которые ещё не успели высохнуть и блестели в свете утреннего солнца, он прошёл в гостиную, даже не взглянув на борющихся у ванной. Сел в своё любимое кресло в углу, поджал ноги и уставился в телефон. На губах играла полуулыбка — та самая, которая могла означать что угодно: от «вы оба идиоты» до «я вас обожаю». Он слушал перепалку Джисона и Чанбина краем уха, и эта полуулыбка говорила: «Вы оба идиоты, но я вас люблю». Иногда он поднимал глаза и качал головой — мол, дети малые. Но в этом покачивании головой было столько тепла, сколько другие люди вкладывают в объятия и поцелуи. Минхо не умел выражать чувства словами — он выражал их взглядами, полуулыбками, молчаливым присутствием. Он пролистывал ленту новостей, но мысли его были далеко. Он думал о Хёнджине. О том, что тот не отвечает уже слишком долго. О том, что вчера ему приснился странный сон — Хёнджин звал его, но Минхо не мог к нему подойти, будто между ними была стеклянная стена. Минхо не верил в сны, но осадок остался неприятный. Феликс вышел последним. Он всегда просыпался тяжело — австралийские гены требовали больше солнца, чем мог дать сеульский рассвет. Он плёлся по коридору, держась за стену, с закрытыми глазами, и рухнул на диван лицом в подушку. — Кофе, — простонал он в подушку так жалобно, что даже Минхо поднял глаза от телефона. — Кто-нибудь, убейте меня и дайте кофе. Чонин, уже сидевший на подоконнике с телефоном, фыркнул. — Самоубийство не выход, Феликс. Мы тебя закопаем, а без тебя завтрак будет не таким вкусным. — Тогда просто кофе. Чан вышел из кухни с чашкой дымящегося кофе и поставил перед Феликсом на журнальный столик. — Держи. Живи. Феликс приподнял голову, втянул запах — божественный аромат свежесваренного кофе — и простонал что-то благодарственное. Он сел, обхватил чашку руками, словно это был источник жизни, и сделал первый глоток. По телу разлилось тепло. Жизнь налаживалась. Чонин наблюдал за этой сценой с лёгкой улыбкой. Ему было всего двадцать два, но он чувствовал себя намного старше, глядя на этих вечных детей. Джисон и Чанбин всё ещё боролись за душ, Минхо делал вид, что его это не касается, Феликс оживал с кофе, Сынмин накрывал на стол, Чан колдовал на кухне. Идиллия. — Сегодня вечером Хёнджин придёт? — спросил Чонин, ни к кому конкретно не обращаясь. Тишина повисла в комнате. Даже Джисон и Чанбин замерли в дверях ванной. — Должен, — ответил Чан из кухни. — Мы не видели его три недели. Я надеюсь, сегодня он появится. — Я ему утром написал, — Джисон наконец отпустил Чанбина и подошёл к дивану. — Спросил, придёт ли сегодня. Он не ответил. — Я тоже писал, — Чанбин сел рядом с Джисоном. — Несколько раз. За эту неделю — три раза. Ни одного ответа. — Может, телефон потерял? — предположил Феликс, допивая кофе. — Три недели назад потерял? — Чонин покачал головой. — И не купил новый? Хёнджин без телефона как без рук. Он бы уже давно нашёл способ связаться. Минхо молчал, но его пальцы чуть сильнее сжали телефон. Он тоже писал. Каждый день. Без ответа. — Ладно, — Чан вышел из кухни с огромной сковородой, полной яичницы с беконом. — Давайте завтракать. Вечером всё узнаем. Они расселись за столом — шумно, с толкотней, с привычными спорами о том, кто где сядет. Джисон пытался украсть бекон с тарелки Чанбина, Чанбин защищал свою еду вилкой, Феликс намазывал тост маслом, Сынмин разливал сок, Минхо молча жевал, наблюдая за этой вакханалией. Чонин пил чай и думал о Хёнджине. — Слушайте, — Феликс вдруг отложил тост. — Я зачем вообще сегодня Хёнджина искал. У меня же билеты. Все обернулись к нему. — Какие билеты? — На концерт. На завтра. Тот певец, которого Хёнджин обожает. Сонхва, если не ошибаюсь. Помните, он полгода назад уши нам прожужжал, когда билеты поступили в продажу? Говорил, что это лучший певец всех времён и народов, что он готов продать душу за билет на этот концерт. — Помню, — кивнул Чан. — Он тогда чуть с ума не сошёл, когда билеты закончились за пять минут. — Ну вот. Я месяц назад случайно нашёл один билет на перепродаже. По безумной цене, но я подумал — сделаю ему сюрприз. Думал сегодня пригласить, завтра вместе сходить. Феликс достал телефон, показал электронный билет на экране. — И поэтому я так настойчиво пытался до него дозвониться. Хотел обрадовать. А он... Феликс замолчал, глядя на экран. — Он не отвечает, — закончил за него Чонин. Тишина повисла за столом. Джисон перестал жевать, Чанбин замер с вилкой на полпути ко рту, даже Минхо отложил телефон. — Три недели, — тихо сказал Чонин. — Это слишком долго. — Может, он уехал куда-то? — неуверенно предположил Джисон. — Решил проветриться, а телефон дома оставил? — На три недели? — Чанбин покачал головой. — Без денег, без связи? Хёнджин не такой. — Я позвоню Джиюн, — вдруг сказал Феликс. Все посмотрели на него. — Если с Хёнджином что-то случилось, она должна знать. Она его сестра. Они близки. — Джиюн тоже может не знать, — заметил Сынмин. — Она могла думать, что он с нами. — Тогда она тоже волнуется, — Феликс уже набирал номер. — Или знает что-то. В любом случае, пора это выяснить. Он нажал вызов. В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене, как где-то на кухне капает вода из неплотно закрытого крана, как дышат семеро человек, затаив дыхание. Гудок. Один. Два. Три. Четыре. Щелчок — ответили. И голос, который заставил всех замереть. — Феликс... — голос Джиюн звучал так, будто она не спала неделю. Будто она плакала несколько часов подряд. Будто она видела что-то, что нельзя увидеть и остаться прежним. Странный, ровный, мёртвый голос, в котором не было ничего живого. Только пустота. Только эхо чего-то страшного, что уже произошло и продолжает происходить. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Такой сильный, что он даже вздрогнул. Этот голос не мог принадлежать той Джиюн, которую он знал — весёлой, энергичной девушке, которая вечно подкалывала брата и защищала его от всех. Этот голос принадлежал кому-то другому — сломленному, опустошённому, мёртвому внутри. — Джиюн? — голос его дрогнул, сорвался. — Ты... ты как? Мы тут волнуемся за Хёнджина. Он не отвечает уже несколько недель. Три недели. Ты не знаешь, где он? С ним всё в порядке? Тишина. Такая тишина, которую можно потрогать руками. Такая тишина, в которой умирают надежды. Феликс слышал в трубке только дыхание Джиюн — прерывистое, неровное, будто она пыталась не разрыдаться, будто каждое дыхание давалось ей с огромным трудом. — Феликс, вы... вы все где? — спросила Джиюн. Голос её был всё таким же странным — слишком ровным, слишком спокойным, как у человека, который пережил шок и ещё не до конца осознал, что случилось. Как у тех, кто говорит во сне или под гипнозом. — Мы у Чана, — ответил Феликс. Он встал, сам не заметив как. Ноги сами подняли его с дивана. Сердце колотилось где-то в горле. — Все здесь. Ждём Хёнджина. У меня для него сюрприз — билеты на концерт, на завтра. А что? Джиюн, что случилось? Где Хёнджин? Пауза. Длинная. Тягучая. Бесконечная. В этой паузе можно было услышать, как мир рушится. Как стены, которые они строили годами — дружба, доверие, тепло, смех, общие вечера, глупые споры, пицца по пятницам — вдруг покрываются трещинами, осыпаются, превращаются в пыль. Как надежда, которая держала их всё это время, рассыпается в прах. — Приезжайте в Сеульскую национальную больницу, — сказала Джиюн. — Реанимация. Голос её дрогнул на последнем слове, будто само это слово причиняло физическую боль. Короткие гудки. Феликс опустил руку с телефоном. Посмотрел на экран — вызов завершён. Посмотрел на Чана. Открыл рот, чтобы сказать, но слова застряли где-то в горле, превратились в колючий ком, который не давал дышать. — Феликс, — Чан подошёл ближе. Голос его был спокойным, но желваки на скулах уже заходили, выдавая напряжение. — Что случилось? — Джиюн сказала приехать в больницу, — выдохнул Феликс. — В реанимацию. Слова упали в тишину, как камни в воду. Пошли круги. Реанимация. Это слово никто не ожидал услышать этим утром. Это слово не вписывалось в их реальность, в их жизнь, в их планы на день. Это слово принадлежало другому миру — миру боли, страха и смерти. Реакция была мгновенной и разной для каждого. Чан замер на секунду, переваривая услышанное. Потом его тело пришло в движение — собранное, чёткое, без лишних пауз. Он уже перебирал в голове варианты — какая больница, как добираться, кому звонить, что делать. Он был старшим. Он должен был держать всё под контролем. Даже когда внутри всё кричало. — Собираемся, — сказал он ровно. — Все. Сейчас. Минхо поднялся с кресла медленно, плавно, как кошка перед прыжком. Полуулыбка исчезла с его лица, стёрлась, будто её никогда и не было. Глаза сузились, стали опасными, хищными. Он ничего не сказал — просто направился к двери, чтобы обуваться. Каждое движение было выверенным, чётким — никакой паники, только холодная решимость. Чанбин попытался улыбнуться — привычно, автоматически, как делал всегда, чтобы разрядить обстановку. Это был его защитный механизм, его способ справляться с напряжением. Губы дрогнули, но улыбка не получилась. Вышла страшная гримаса — кривая, неестественная, жуткая. Он открыл рот, чтобы сказать: «Да ладно, наверное, просто аппендицит, вырежут и отпустят, через неделю будет дома» — но слова застряли. Впервые в жизни он не мог пошутить. Впервые в жизни его защитный механизм, который спасал его и всех вокруг столько лет, дал сбой. Он просто стоял, глядя на Феликса, и чувствовал, как внутри разрастается что-то холодное и липкое. Что-то, что заполняло всё пространство, вытесняя воздух, надежду, жизнь. Сынмин уже был рядом. Молча взял Чанбина за руку, сжал пальцы. Ни слова. Просто был. Просто держал. Это было единственное, что он мог сделать — быть опорой. Тихая, незаметная, но надёжная опора для того, кто сейчас рассыпался. Джисон застыл с пультом в руке, глядя на Феликса. В глазах его было что-то страшное — не просто испуг, а полное непонимание, как такое вообще может быть. Хёнджин. Реанимация. Эти два слова никак не соединялись в голове. Они были из разных миров. Хёнджин не мог быть в реанимации. Хёнджин должен был прийти сегодня вечером. Хёнджин должен был улыбаться своей ленивой улыбкой и говорить, что они все слишком громкие. — Это... это ошибка? — прошептал Джисон. Голос его звучал тонко, по-детски. — Может, она не то сказала? Может, не реанимация, а... а приёмный покой? Или... — Джисон, — Чан положил руку ему на плечо. — Обувайся. Мы едем. Феликс всё ещё стоял, глядя на телефон. Пальцы его дрожали. Он сжимал телефон так сильно, что костяшки побелели. — Я не могу... — прошептал он. — Я не могу туда ехать. Я боюсь. Чонин подошёл к нему. Молча взял за плечи, развернул к себе. Посмотрел в глаза — тем самым взглядом, который видел насквозь. В этом взгляде было столько силы, столько уверенности, столько спокойствия, что Феликс невольно выдохнул. — Можешь, — сказал Чонин тихо, но твёрдо. — Мы все можем. Потому что мы вместе. Феликс смотрел на него несколько секунд, потом кивнул. Смог пошевелиться. Смог сделать шаг. — Обувайтесь все, — повторил Чан. — Выходим через пять минут. --- Они всемером втиснулись в две машины — иначе никак. В первую сели Чан, Чанбин, Сынмин и Джисон. В такси — Минхо, Феликс и Чонин. В первой машине было тихо. Абсолютно, неестественно тихо — так тихо, что было слышно, как работает двигатель, как шуршат шины по асфальту, как стучит сердце у каждого. Чан вел машину, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Он смотрел на дорогу, но не видел её — мысли были далеко, в больничной палате, где, может быть, сейчас умирал Хёнджин. Он заставлял себя не думать о плохом, но плохое лезло в голову, как вода в тонущий корабль. Чанбин сидел рядом, глядя в окно. Он не видел ничего — ни проносящихся мимо домов, ни людей на тротуарах, ни машин в соседнем ряду. Перед глазами стояло одно — лицо Хёнджина, каким он запомнил его в последнюю встречу. Улыбающийся, живой, настоящий. Сынмин на заднем сиденье сжимал руку Чанбина. Крепко, до боли. Он ничего не говорил — слова были не нужны. Он просто держал, передавая тепло, напоминая, что он рядом. Его тихое присутствие было сейчас нужнее любых слов. Чувствуя, как дрожит Чанбин, он сжимал руку крепче. Джисон сидел, уткнувшись лбом в стекло, и считал проезжающие мимо столбы. Раз, два, три, четыре — механически, бездумно, лишь бы не думать. Лишь бы не представлять, что могло случиться. Лишь бы не видеть перед глазами картинки, которые рисовало воображение. Пальцы его дрожали, и он сжимал их в кулаки, чтобы унять дрожь. Пульт от телевизора он так и держал в руке — никто не заметил, не забрал. Он сжимал его, как единственную опору, как спасательный круг в море отчаяния. Чан смотрел на них в зеркало заднего вида и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, холодное, липкое. Он был старшим. Он должен был держать всё под контролем. Он должен был быть сильным. Но сейчас он не знал, что делать. Он не знал, как быть сильным, когда внутри всё разрывается на части. Он набрал Хёнджина сам. Просто чтобы услышать этот дурацкий голос в трубке. Гудок. Два. Три. «Абонент временно недоступен». Механический голос резал слух, въедался в мозг, оставлял после себя противное эхо. Чан убрал телефон. Посмотрел в окно. В голове было пусто. Во второй машине Феликс сидел между Минхо и Чонином, вцепившись в свои колени. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог их остановить. Он чувствовал, как Минхо справа буквально вибрирует от напряжения — мышцы сведены, челюсти сжаты, кулаки сжимаются и разжимаются сами собой. Но внешне он оставался спокойным — только глаза горели опасным огнём, только жилка на виске дёргалась. — Всё будет хорошо, — сказал Минхо. Голос звучал ровно, но Феликс слышал в нём то, что Минхо пытался скрыть — страх. Настоящий, животный страх. — С ним всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — спросил Феликс тихо. Минхо не ответил. Он не знал. Никто не знал. Чонин смотрел в окно. В голове прокручивались варианты — один страшнее другого. Он пытался отогнать их, но они возвращались. Хёнджин в реанимации. Хёнджин мог... Чонин запретил себе додумывать. Но мысли — они не спрашивают разрешения. Они лезли в голову, как змеи, обвивались вокруг сознания, душили. Он вспомнил тот самый сон с Хёнджином. Тот был странным — напряжённым, дёрганым, всё время оглядывался. Чонин спросил тогда: «Ты как?» — и Хёнджин ответил: «Нормально». Врал. Чонин видел это сразу. Видел, но не стал давить. Подумал, что если Хёнджин захочет, сам расскажет. Не рассказал. — Прости, — прошептал Чонин одними губами. — Прости, что не спросил тогда. Прости, что проснулся. Такси остановилось у больницы. Машина Чана уже стояла у здания. Белое здание. Красный крест. Стеклянные двери, за которыми начинался другой мир — мир боли, надежды и отчаяния. Они вышли. Семеро. Стояли на тротуаре, глядя на эти двери. Запах больницы ударил в ноздри, смешиваясь с запахом города, выхлопных газов, утренней свежести. Никто не двигался. — Идём, — сказал Чан. Они вошли. --- Больница встретила их запахом. Он был везде — запах хлорки, лекарств, спирта и чего-то ещё. Чего-то неуловимого, что въедается в ноздри и остаётся там навсегда. Запах страха. Запах смерти. Запах надежды, которая умирает каждый день в этих стенах. Они шли по коридору. Семь пар ног, стучащих по кафелю. Семь сердец, колотящихся где-то в горле. Семь пар глаз, которые боялись увидеть то, что ждёт впереди. Регистратура. Лифт. Третий этаж. Длинный коридор, в конце которого была дверь с табличкой «РЕАНИМАЦИЯ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Рядом с дверью — пластиковые стулья, привинченные к полу. Серые, холодные, неудобные. На них сидели люди — кто-то плакал, кто-то тупо смотрел в стену, кто-то молился. Каждый ждал своей участи. На одном из стульев сидела Джиюн. Феликс остановился. Он увидел её и замер. Ноги перестали слушаться. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Джиюн была вся в крови. Её толстовка, когда-то светло-серая, теперь была бурой. Тёмные пятна покрывали грудь, живот, рукава — большие, страшные, въевшиеся в ткань. Кровь засохла коркой, делала ткань жёсткой, неживой. На джинсах кровь тоже была — разводы, пятна, целые лужицы, которые впитались в материал и теперь темнели на свету. Кеды — когда-то белые — стали красными, тёмно-бурыми у подошвы, будто она шла по чему-то страшному. Но страшнее всего были руки. Руки Джиюн были покрыты кровью. Она не пыталась их вытереть. Она просто сидела, сложив их на коленях, и смотрела на дверь реанимации. Кровь затекла под ногти, запеклась в складках ладоней, на запястьях — везде. Казалось, она в перчатках из засохшей крови, в маске из чужой жизни. Её лицо... на лице тоже были разводы — она вытирала слёзы окровавленными руками, и теперь по щекам тянулись бурые полосы, как страшные дорожки слёз. Глаза были красными, опухшими, но слёз уже не было. Только пустота. Бесконечная, чёрная пустота. Феликс смотрел на неё и не мог пошевелиться. В голове билась одна мысль: это кровь Хёнджина. Вся эта кровь — его. Сколько её должно быть, чтобы так выглядеть? Сколько нужно потерять, чтобы оставить такой след? Джисон рванул было вперёд, но замер на полпути. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — может, привычную шутку, может, глупое «ты чего в красном?» — но слова застряли в горле. Он просто смотрел на неё, на эту кровь, и чувствовал, как мир уходит из-под ног. Чанбин побледнел так, что сам стал похож на больничную стену. Белый, как мел, как бумага, как смерть. Его защитный механизм — шутки, мемы, лёгкость — отказал полностью. Он стоял, глядя на Джиюн, и не мог вымолвить ни слова. Сынмин молча взял его под руку — не дал упасть. Поддержал, как делал всегда. Минхо стоял чуть поодаль, опершись плечом о стену. Внешне спокойный, даже расслабленный, только пальцы чуть подрагивали. Кошачья грация сейчас читалась в каждом движении — он был готов прыгнуть в любой момент, но пока ждал, оценивал, сканировал обстановку. Глаза его сузились, зрачки расширились — он впитывал каждую деталь, каждый запах, каждый звук. Искал угрозу. Искал, на кого можно напасть. Чонин уже знал. Он посмотрел на Джиюн и понял всё — по её глазам, по тому, как она сжимала свои окровавленные руки, по тому, как смотрела на дверь. Он подошёл к Феликсу, встал рядом. Просто чтобы тот знал — он не один. Чан опустился перед Джиюн на корточки, заглянул в глаза. Взгляд его был спокойным, твёрдым, но внутри всё сжималось от того, что он видел. Он боялся услышать то, что она скажет. Но должен был. — Джиюн, — сказал он тихо. — Рассказывай. Джиюн подняла на него глаза. В них была пустота. Бесконечная, чёрная пустота, в которой утонули все слёзы, все надежды, вся жизнь. — Я проснулась в пять утра, — начала она. Голос звучал ровно, будто она читала вслух чужую страшную историю. Будто это случилось не с ней, не с её братом, а с кем-то другим, далёким и незнакомым. — Не могла уснуть. Просто чувствовала, что что-то не так. Почувствовала, понимаете? Она обвела взглядом семерых. Никто не шевелился. Все замерли, боясь дышать. — Я сбежала из дома. Родители запретили мне видеться с ним, но я... я просто не могла. Поехала на такси. Дверь в квартиру была открыта. Она замолчала на секунду. Сглотнула. В горле пересохло, но она продолжала. — Я зашла. Сначала подумала, что всё нормально. Куртка висит, обувь стоит. А потом запах... — она сглотнула снова, и этот звук был таким громким в тишине, что все вздрогнули. — Я пошла на кухню. Он сидел на полу, прислонившись к шкафчику. Весь в крови. Кругом кровь. На стенах, на полу, на потолке. Феликс закрыл глаза. Перед ним сразу встала эта картина — Хёнджин, один, в луже крови. Один, без помощи, без надежды. — На подоконнике стояла герань, — продолжала Джиюн. — Я подарила её ему на день рождения. «Омеги должны уметь заботиться о живом», — сказала я тогда. Она засохла. Совсем. Листья пожелтели, земля потрескалась. Он не поливал её... неделю, наверное. Или больше. Он вообще ничего не делал. Просто лежал и ждал. Чанбин всхлипнул. Сынмин сжал его руку крепче. — Я думала, он мёртв, — голос Джиюн дрогнул впервые. — Он был белый. Совсем белый. Губы синие. Волосы... его волосы, такие длинные, которые он любил... они были спутаны, в крови. Я убирала их с лица, пока ждала скорую. Феликс, сидевший на полу, вдруг всхлипнул — громко, надрывно, по-детски. Он закрыл лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы. — Его волосы, — прошептал он. — Я говорил ему, что он похож на эльфа... он смеялся... говорил, что я слишком много смотрю фэнтези... — Я прижалась ухом к груди и слушала, — продолжала Джиюн. — Долго. Очень долго. Сначала ничего не было. Я думала, всё. А потом услышала — тук. Тук. Тук. Она подняла глаза на дверь реанимации. — Он жив. Он ещё жив. Если бы я приехала на десять минут позже... Она не договорила. Десять минут. Десять минут отделяли Хёнджина от смерти. Десять минут — и они бы опоздали. Десять минут — и вместо реанимации был бы морг. Чан сжал её плечо. Она даже не вздрогнула. — Врачи сказали, кровопотеря колоссальная, — добавила Джиюн. — Сейчас он в коме. Если выживет... если выживет, то неизвестно, когда очнётся. Может, завтра. Может, через месяц. Может, никогда. Сынмин сел на корточки рядом с Феликсом, обнял за плечи. Феликс уткнулся лицом ему в плечо и замер. Только плечи вздрагивали. Минхо молчал. Он просто стоял у стены, и его молчание было тяжелее любого крика. Он смотрел на дверь реанимации, и в глазах его было что-то страшное — холодная, ледяная ярость, смешанная с такой же ледяной решимостью. Чонин смотрел на Джиюн. Он видел, как она сжимает свои окровавленные руки, как дрожат её губы, как она пытается держаться. Он подошёл и сел рядом с ней на пол, прислонившись к стене. Ничего не сказал. Просто был рядом. — Кто? — спросил Минхо. Голос его прозвучал тихо, но в этой тишине он показался громом. Все обернулись. Минхо стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. На лице — ни тени улыбки. Только холодная, опасная решимость. Глаза горели. — Кто довёл его до этого? — повторил Минхо. — Кто? Джиюн посмотрела на него. Потом перевела взгляд на остальных. На Чана, на Феликса, на Джисона, на каждого по очереди. Задержалась на Чонине, потом снова на Минхо. — Минхёк, — сказала она. Тишина стала другой. Более тяжёлой. Более страшной. Более вязкой. Её можно было резать ножом, можно было пить, можно было утонуть в ней. Это имя они все знали. Минхёк. Старший брат Хёнджина. Тот, кто иногда приходил на семейные ужины. Тот, кто улыбался и хлопал Хёнджина по плечу чуть сильнее, чем надо. Тот, от кого Хёнджин всегда напрягался, сам того не замечая. Они видели это — мелочь, неуловимую, но Чонин замечал всегда. Как Хёнджин сжимался, когда Минхёк входил в комнату. Как его улыбка становилась натянутой. Как он находил повод уйти. Сам того не осознавая. — Я помню, как он смотрел на Хёнджина, — тихо сказал Чонин. — Как собственник. Как на вещь. Я тогда подумал — может, мне кажется. Не спросил. Феликс побелел. Ещё белее, чем был. Губы дрогнули. — Минхёк? — переспросил он, будто надеясь, что ослышался. — Тот самый? Их... — Старший брат, — кивнула Джиюн. — Да. Именно он. Чанбин выдохнул — хрипло, надорванно. Сынмин сжал его руку так, что костяшки побелели. Джисон застыл, глядя в одну точку. Он вспомнил, как однажды Минхёк пришёл, когда они все были в гостях у Хёнджина. Как Хёнджин весь вечер просидел в углу, почти не разговаривая. Как он проводил их до двери и выдохнул с облегчением, когда машина Минхёка отъехала. Тогда они не придали значения. Тогда они подумали — просто устал, просто не в духе. Теперь всё складывалось в страшную картину. Минхо медленно отклеился от стены. Движение было плавным, почти незаметным — кошка перед прыжком. Хищник вышел на охоту. — Я знаю, где он живёт, — сказал Минхо тихо. Голос его звучал ровно, но в нём было что-то, от чего у всех мурашки побежали по коже. — Я пойду. Он развернулся и пошёл к выходу. Быстро. Не оглядываясь. — Минхо, стой! — Чан рванул за ним, схватил за плечо, развернул к себе. — Ты куда? — Найду его, — голос Минхо был ледяным. Таким Чан не слышал его никогда. Даже когда Минхо злился, в его голосе всегда оставалась какая-то насмешка, какая-то полуулыбка. Сейчас не было ничего. Только холод. Только тьма. — И убью. Даже если меня посадят, я должен это сделать. — Не смей, — Чан сжал его плечо. — Не смей, слышишь? Сейчас ты нужен здесь. Хёнджину. Понял? Минхо стоял, тяжело дыша. Грудь вздымалась, кулаки сжимались и разжимались. В глазах было что-то страшное. — Он это сделал, — прошипел Минхо. — Он. Понимаешь? Этот ублюдок, который улыбался нам в лицо, который делал вид, что заботится о нём. Он это сделал. И ты хочешь, чтобы я стоял здесь и ничего не делал? — Я хочу, чтобы ты был здесь, когда Хёнджин очнётся, — Чан не отпускал его. — Если ты сейчас уйдёшь и ввяжешься в драку или убьёшь его, тебя посадят. И ты не сможешь быть рядом с ним. А он очнётся. Ты слышишь? Он очнётся. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно кивнул. Чан отпустил его плечо. Минхо отошёл к стене, ударил по ней кулаком — раз, другой, третий. Костяшки разбились в кровь, но он не чувствовал боли. Кровь потекла по пальцам, капая на пол, смешиваясь с чужой болью, с чужим горем. — Минхо... — Феликс подошёл, взял его за руку. — Минхо, перестань. Минхо остановился. Посмотрел на свои руки. На кровь, которая текла из разбитых костяшек. — Это не его кровь, — сказал он тихо. — Это моя. Не та. Феликс обнял его. Просто обнял и прижал к себе. — Знаю, — шепнул он. — Знаю. --- Они стояли посреди больничного коридора — семеро и Джиюн. Стояли и смотрели на дверь, за которой их друг боролся за жизнь. Джисон сел на пол, прислонившись спиной к стене. Ноги не держали. Сынмин опустился рядом. Чанбин стоял, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. Чонин прислонился к стене, закрыв глаза. Чан подошёл к Джиюн, сел рядом. — Мы будем ждать, — сказал он. — Сколько нужно. Все вместе. Джиюн кивнула. Посмотрела на свои руки. На кровь, которая уже начала шелушиться и осыпаться. — Я не уйду отсюда, — сказала она. — Пока он не откроет глаза. — Мы тоже, — ответил Чан. Ночь тянулась бесконечно. Где-то за окном стемнело. В коридоре зажгли лампы — яркие, белые, безжалостные. Они освещали каждый угол, не оставляя места темноте, но внутри каждого из них было темно. Темно и пусто. Феликс сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на дверь. Он думал о билетах на концерт, которые лежали у него в кармане. О том, как он хотел обрадовать Хёнджина. О том, что завтра они должны были идти вместе. Минхо стоял у окна, глядя на ночной город. Огни машин, огни домов, огни жизни, которая продолжалась, не зная, что здесь, в этой больнице, кто-то умирает. Он думал о Минхёке. О том, что сделает с ним, когда придёт время. Чан сидел рядом с Джиюн, держа её за руку. Она заснула — провалилась в тяжёлый, без снов сон от истощения. Чан смотрел на неё, на её бледное лицо, на засохшую кровь на руках, и думал о том, как сильно изменилась их жизнь за один день. — Мы справимся, — прошептал он. — Мы должны. За дверью реанимации была очень громкая тишина.