Право на жизнь

Джиюн лежала в темноте и слушала, как город за окном постепенно затихает. Было уже далеко за полночь. Где-то вдалеке проехала машина, завыла сирена, потом снова наступила тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Джиюн смотрела в потолок и считала трещины. Их было семь. Она знала каждую, изучила за те месяцы, что провела в этой комнате. Семь трещин. Как семь парней, которые стали её новой семьёй. Тело не слушалось. Оно жило своей жизнью — сердце билось слишком быстро, пальцы дрожали, даже когда она сжимала их в кулаки, даже когда впивалась ногтями в ладони. Она чувствовала каждую косточку, каждый сустав, каждую мышцу, которая никак не могла расслабиться. Бессонница превратилась в её вторую кожу, въелась в неё, как тот запах больницы, который не отстирывался. Раньше она засыпала за пять минут. Выключала свет, закрывала глаза — и проваливалась в глубокий, спокойный сон, как в тёплую воду. Теперь она лежала часами, слушая тишину, и тишина кричала громче любых звуков. В ней поселился гул ламп, которых не было рядом. Он звучал в голове, напоминая, где её место, куда она должна вернуться. Она лежала в своей комнате — той самой, которую Чан выделил ей, когда она переехала к ним. Маленькая, но уютная. На стене висела фотография, которую Феликс принёс из квартиры Хёнджина: они все вместе, смеющиеся, счастливые. Хёнджин сидел в центре, Феликс обнимал его сзади, все улыбались. Джиюн смотрела на эту фотографию каждый вечер перед сном, и каждый вечер сердце сжималось от боли. Она смотрела до тех пор, пока лица не начинали расплываться. Хёнджин смеялся, запрокинув голову. Феликс обнимал его сзади. Все были счастливы. Все были живы. Теперь один из них — призрак в больничной палате. Теперь её ночи — это бесконечное ожидание, которое не заканчивается. Она думала о нём. О том, каким он был раньше. Как они играли в детстве в прятки, и он всегда находил её, потому что она смеялась слишком громко. Тысячи раз она пряталась за шторой, под кроватью, в шкафу, и каждый раз он находил её, открывал дверцу и говорил: «Нашёл!» А она смеялась, и он не мог долго злиться, начинал смеяться вместе с ней. «Ты специально! — говорил он. — Ты не умеешь прятаться!» Но в голосе его было столько тепла. Как он учил её кататься на велосипеде и бежал рядом, придерживая руль, пока она не научилась держать равновесие. Мне было пять, тебе десять, говорила она в своих воспоминаниях. Ты бежал, задыхался, но не останавливался. Мы врезались в куст. Ты смеялся так, что слёзы текли. Потом помогал мне вытаскивать колючки из волос и приговаривал: «Ничего страшного, сестрёнка, в следующий раз получится». А я верила. Потому что с тобой всё казалось возможным. Как он защищал её во дворе от мальчишек, хотя сам был младше всего на пять лет и слабее физически. «Это моя сестра, — говорил он. — Не трогайте её». И они почему-то слушались. Может, потому что в голосе его была такая уверенность, что даже старшие альфы отступали. Джиюн тогда думала, что он самый сильный человек на свете. А потом они выросли. Он стал тихим, замкнутым, вечно уставшим. Она не заметила. Не спросила. Не спасла. — Прости, — шептала она в темноту. — Прости, что не спросила. Прости, что не увидела. Прости, что не спасла. Тишина была ей ответом. Она думала о том, что будет, когда он проснётся. Если проснётся. Эта мысль всегда появлялась в самый неподходящий момент, и Джиюн каждый раз прогоняла её, как назойливую муху. Нельзя думать о плохом. Надо верить. Но верить становилось всё труднее. Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Каждый день она приходила в больницу, садилась на стул, брала его руку. Говорила с ним. Рассказывала о друзьях, о погоде, о своих снах. И каждый день он не отвечал. Иногда она представляла, что он просто спит. Что он устал и спит. Что он проснётся завтра. Или послезавтра. Или на следующей неделе. А потом прошла неделя, месяц, два, и она перестала представлять. Начала просто ждать. Она закрыла глаза. Веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом. Усталость наконец взяла своё. Мысли начали путаться, расплываться, превращаться в обрывки снов. Сначала была только темнота. Не та, в которой она лежала с открытыми глазами, а другая — плотная, вязкая, тёплая. Джиюн чувствовала себя так, будто плывёт в ней, не касаясь дна, не зная, где верх, где низ. Потом темнота начала рассеиваться, и она поняла, что стоит в комнате. Комната была странной. Белые стены, белый пол, белый потолок. И зеркала. Десятки зеркал. Они висели на каждой стене, стояли на полу, лежали на потолке. Большие и маленькие, прямоугольные и круглые, старые и новые. Везде, куда ни глянь, — её собственное отражение. Тысячи Джиюн смотрели на неё со всех сторон. Она сделала шаг. Тысячи Джиюн сделали шаг навстречу. Она повернула голову. Тысячи Джиюн повернули головы. Ей стало не по себе. Она не любила зеркала. Они всегда показывали то, что она не хотела видеть. И вдруг в одном из зеркал — самом дальнем, в углу — она увидела не себя. Там был Хёнджин. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Его лицо было бледным, как полотно, под глазами залегли тёмные круги — такие глубокие, словно кто-то выжег их там калёным железом. На шее виднелась метка — та самая, которую поставил Минхёк. Она была красной, воспалённой, чужой. Он смотрел прямо на неё, и в глазах его была такая боль, что у Джиюн перехватило дыхание. — Хёнджин! — крикнула она и бросилась к нему. Но зеркало было далеко. Очень далеко. Она бежала, а оно отодвигалось, не приближаясь ни на шаг. Пол под ногами стал скользким, она поскользнулась, упала на колени, но вскочила и побежала снова. — Хёнджин! — закричала она. — Хёнджин, я здесь! Я пришла! Он не отвечал. Только смотрел на неё. И смотрел. И смотрел. Его губы шевелились, но звука не было. Джиюн остановилась, тяжело дыша. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Оглянулась. В других зеркалах тоже появились изображения. Не её отражения. Другие сцены. В одном зеркале она увидела себя пятилетнюю — счастливую, смеющуюся, не знающую, что ждёт её брата. В другом — себя в день, когда Хёнджин впервые стал замкнутым, а она не спросила, что случилось. В третьем — себя в то утро, когда спала, пока он умирал. — Нет, — прошептала Джиюн. — Нет, не надо. Она закрыла глаза. Но даже сквозь закрытые веки она видела. Сцены множились, заполняли все зеркала. Минхёк, нависающий над Хёнджином. Хёнджин, падающий на пол. Хёнджин, который не двигается. Хёнджин, который лежит в луже крови, и кровь растекается по полу, как чёрная река. А потом зеркала заговорили. Сначала она подумала, что это эхо её собственного крика. Но голосов было много. Тысячи. Они шёпотом нарастали, обволакивали её, душили. Не один голос — тысяча. Не один звук — какофония. — Ты не спасла его. — Ты не смогла. — Ты опоздала. — Он умирал, а ты спала. — Ты спала, пока он истекал кровью. — Ты спала, пока он звал тебя. — Заткнитесь! — закричала Джиюн, зажимая уши. — Заткнитесь! Но голоса были внутри. В голове. В крови. В каждой клетке. — Ты не смогла защитить. — Ты не смогла спасти. — Ты не смогла даже умереть вместе с ним. Джиюн бросилась к ближайшему зеркалу и ударила по нему кулаком. Зеркало треснуло. По гладкой поверхности побежали паутинки, искажая отражение. Но сцена не исчезла. Она просто стала другой — разбитой, изломанной, но всё ещё там. Хёнджин в осколках выглядел ещё страшнее — его лицо распадалось на куски, кровь текла из трещин. Она ударила снова. И снова. И снова. Стекло врезалось в руки, кровь потекла по пальцам — её собственная, горячая, алая, смешиваясь с той, что была на зеркалах. Осколки застревали в ладонях, резали кожу, но она не чувствовала боли. Она била по зеркалам, разбивая их одно за другим. Звон стекла стоял в ушах, как похоронный колокол. Вокруг сыпались осколки, резали лицо, руки, ноги, но она не останавливалась. Не могла остановиться. Потому что в каждом осколке продолжали отражаться эти сцены. Осколки не падали на пол. Они летели к ней, впивались в руки, в лицо, в грудь. Она пыталась их стряхнуть, но они прирастали, как вторая кожа, как напоминание о том, что она не смогла защитить. — Уберите это! — кричала она. — Уберите! Я не хочу это видеть! Я не хочу помнить! Руки были в крови. Осколки торчали из ладоней, как шипы. Пол был усыпан битым стеклом, и она стояла на нём босиком, и стекло впивалось в ступни, но она не чувствовала. Всё тело горело, кричало, но она не чувствовала. Только одно — боль в груди, где сердце разрывалось на части. — Хёнджин! — закричала она в последний раз, и голос её сорвался, превратился в хрип, в вой, в мольбу. — Хёнджин! Она опустилась на колени, закрыла лицо руками и зарыдала. Слёзы смешивались с кровью, падали на битое стекло, на белый пол, который теперь был красным. Всё вокруг было красным. — Прости, — прошептала она. — Прости, что не спасла. Прости, что не смогла. Прости, что не была рядом. Прости, что не увидела. Прости, прости, прости... Она упала на колени, закрыла лицо руками, готовая остаться здесь навсегда, раствориться в этом белом свете, в этих осколках, в этой боли. А потом — тишина. И голос. Тихий, далёкий, но такой родной. — Джиюн... не сдавайся. Я здесь. Я жду. Осколки начали таять. Кровь на её руках становилась светлее, прозрачнее, превращалась в воду. Белые стены комнаты начали исчезать, открывая небо. Оранжевое, розовое, золотое. И вдруг всё исчезло. Зеркала, осколки, кровь, сцены. Всё. Осталась только темнота. А потом — свет. Джиюн открыла глаза и поняла, что сидит на крыше. Высоко-высоко. Внизу раскинулся город — маленький, далёкий, с огнями, которые только начинали зажигаться, как россыпь драгоценных камней на чёрном бархате. Небо было оранжевым, фиолетовым, розовым — все цвета смешались в одном бесконечном закате. Облака горели, как угли, края их были золотыми, а в центре — тёмно-багровыми. Ветер был тёплым и мягким, он гладил лицо, как материнская рука. Рядом с ней сидел Хёнджин. Он был живой. Настоящий. Без метки на шее, без синяков под глазами, без следов боли. Его длинные волосы развевались на ветру, светлая рубашка хлопала, как парус. На лице — улыбка. Та самая улыбка, которую она так любила. Тёплая, спокойная, уверенная. В его глазах не было тьмы. Только свет. И какая-то глубокая, древняя мудрость, которую Джиюн никогда раньше не видела. — Ты пришла, — сказал он. Голос его был таким же, как она помнила. Тёплым, немного хрипловатым, с лёгкой усмешкой. Но в нём появилось что-то новое. Спокойствие. Уверенность. Знание. Джиюн смотрела на него и не могла надышаться. Как давно она не видела его таким? Живым. Настоящим. С блеском в глазах, с румянцем на щеках, с ветром в волосах. — Хёнджин, — прошептала она. — Ты... ты живой? — Живой, — ответил он. — Здесь — да. Я здесь живой. Он обнял её. Крепко, тепло, как в детстве, когда она боялась темноты, а он говорил: «Не бойся, я здесь». Она чувствовала его тепло, его дыхание, его сердцебиение. Живое. Настоящее. — Не плачь, — сказал Хёнджин, когда она уткнулась лицом ему в плечо. — Слёзы — это хорошо. Это значит, что ты чувствуешь. Но не плачь от боли. Плачь от радости, что мы встретились. — Я так боялась, — рыдала она. — Я так боялась, что ты не вернёшься. — Страх — это тоже хорошо, — сказал он. — Страх напоминает нам, что мы живы. Но нельзя позволять ему править тобой. Ты сильнее страха. Ты всегда была сильнее. Она подняла голову, посмотрела на него. — Где ты? Где ты был все эти месяцы? Хёнджин посмотрел на закат. В глазах его было что-то, чего Джиюн не могла понять. Спокойствие. Мудрость. И грусть. Но не та, что раньше. Другая. Светлая. — В месте, где нет боли, — сказал он. — Где нет страха. Где нет кошмаров. — Что это за место? — Не знаю, как объяснить, — Хёнджин посмотрел на свои руки. — Здесь всегда золотистый свет. Не яркий, не режущий глаза, а мягкий, как рассвет над морем. Он льётся отовсюду — с неба, с земли, из воздуха. Он согревает, но не жжёт. Здесь пахнет цветами — жасмином и лавандой, и свежеиспечённым хлебом, и кофе, который Сынмин варит по утрам. Здесь есть луг, бесконечный, зелёный, и на нём цветут все цветы, которые я когда-либо видел. И те, которых не видел. — Там красиво? — спросила Джиюн. — Очень, — кивнул Хёнджин. — Здесь всегда тихо, но не пусто. Слышен шёпот ветра и далёкий смех. Ваш смех. Когда я закрываю глаза, я слышу, как вы смеётесь. Как спорите за пульт. Как Чан ругается, что вы слишком громкие. Это помогает мне не забывать, что я ещё жив. — Ты слышишь нас? — Слышу. Каждое слово. Каждую молитву. Каждую слезу. Когда ты говоришь со мной, когда Феликс приносит пирожные, когда Минхо танцует по ночам. Я всё слышу. — Тогда почему ты не возвращаешься? Хёнджин помолчал. Ветер трепал его волосы, и на секунду он показался Джиюн таким же, как на той старой фотографии — счастливым, беззаботным, живым. — Потому что здесь я понял кое-что, — сказал он. — То, что не мог понять там. — Что? — Что время — это не то, что мы думаем. Оно не линейно. Оно не течёт от прошлого к будущему. Оно — круг. И всё, что было, всё, что есть, всё, что будет — существует одновременно. Твоя боль, моя боль, наша любовь — всё это уже есть. И всё это уже победило. Джиюн не понимала, но слушала. — Я видел вас, — продолжал Хёнджин. — Всех. Каждый день. Каждый раз, когда вы приходили, я знал. Я видел, как Чан держится, но тихо плачет по ночам. Как Минхо танцует, как он похудел. Как Феликс печёт пирожные, как дрожат его руки, когда он приносит их ко мне. Как Джисон пытается шутить, как у него не получается, как это заметили уже все, как он смотрит свои любимые дорамы, чтобы почувствовать себя живым. Как Чанбин и Сынмин срослись друг с другом, как они сидят рядом и молчат. Как Чонин смотрит на всех, как он верит в то что всё будет хорошо, но потихоньку его душу охватывает отчаяние. — И я видел тебя, сестрёнка. Как ты не спишь по ночам, как ты плохо ешь. Как сильно ты изменилась. Как ты смотришь на мою фотографию. Как ты шепчешь моё имя. Я видел всё. Он взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Знаешь, что я понял там, в тишине? — Что? — Что страдание не бессмысленно. Оно — как огонь. Оно сжигает всё лишнее, всё ненужное, всё, что мешает. И оставляет только главное. Только то, что действительно важно. — А что важно? — Любовь, — сказал Хёнджин. — Только любовь. Всё остальное проходит. Боль проходит. Страх проходит. Даже время проходит. А любовь остаётся. Навсегда. — Я скучаю, — прошептала Джиюн. — Я так скучаю. — Я знаю, — сказал Хёнджин. — Я тоже скучаю. Я скучаю по нашим вечерам. По тому, как мы сидим все вместе. По тому, как ты дразнишь меня, что я слишком долго собираюсь. По тому, как мы смеёмся. Он замолчал. Потом сказал: — Скоро всё будет хорошо. Я обещаю. — Когда? — Скоро, — повторил он. — Я не знаю точно, но скоро. Я чувствую, что возвращаюсь. С каждым днём темнота становится светлее. С каждым вашим словом я нахожу дорогу назад. Он обнял её крепче. — Ты только жди. Жди меня. И пусть остальные тоже ждут. Мы будем вместе. Все. Я обещаю. — Я буду ждать, — прошептала она. — Всегда. Он улыбнулся и поцеловал её в лоб. — Тогда до встречи, сестрёнка. Он начал исчезать. Не больно, не страшно — просто становился всё более прозрачным, всё более призрачным, растворяясь в оранжевом свете заката. Сначала исчезли руки, потом плечи, потом лицо. Осталась только улыбка, светящаяся в сумерках. — Не уходи, — прошептала Джиюн. — Ещё немного. — Я всегда с тобой, — донёсся его голос, как эхо, как ветер, как обещание. — Всегда. Помни. Он улыбнулся в последний раз и исчез, оставив после себя только ветер, закат и тёплое чувство в груди. Джиюн сидела на крыше одна, глядя на город, на закат, на небо, которое становилось тёмным, звёздным. Ветер гладил её лицо, сушил слёзы. И она улыбалась сквозь них. — Я буду ждать, — прошептала она. — Я всегда буду ждать. --- Джиюн проснулась от того, что кто-то гладил её по голове. Сначала сквозь сон ей казалось, что это Хёнджин. Что он вернулся. Что всё было просто сном. Что сейчас она откроет глаза, а он сидит рядом и улыбается. Но потом она почувствовала другую руку — более твёрдую, более уверенную. Она открыла глаза и увидела Чонина. Он сидел на краю её кровати, в темноте, и гладил её по волосам. На лице его было беспокойство. Таким она видела его редко — Чонин всегда был спокоен, всегда знал, что делать. Но сейчас он был напуган. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Просто вдруг почувствовала чьё-то присутствие — тёплое, живое, реальное — и вздрогнула. В темноте она сначала не узнала его. Только силуэт, только знакомые очертания плеч. — Ты кричала, — сказал он тихо. — Я услышал. Ты кричала так, что я подумал... Он не договорил. Она протянула руку, коснулась его плеча. Тёплый. Настоящий. Живой. Не сон. Не зеркало. Не осколок. Она выдохнула — и только тогда поняла, что задерживала дыхание. Джиюн посмотрела на часы. Три двадцать. Она не помнила, когда заснула. Не помнила, как начался сон. Но помнила каждую секунду его. Зеркала. Кровь. Осколки. Крыша. Закат. Хёнджин. — Мне приснился Хёнджин, — сказала она. — Он сказал, что скоро всё будет хорошо. Он обещал. Чонин ничего не спросил. Он просто сидел и смотрел на неё. В его глазах было всё — понимание, боль, сочувствие. Потом он лёг рядом и обнял её. Джиюн прижалась к нему, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердцебиение. Она чувствовала его руку на своей спине — тяжёлую, уверенную, как якорь, который не даёт ей утонуть. Прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо, вдохнула его запах. Дома. Она была дома. — Он сказал, что слышит нас, — прошептала она. — Что знает, когда мы приходим. Что чувствует наши руки. — Я чувствовал это, — сказал Чонин. — Он сказал, что мы будем счастливы. Все вместе. — Будем, — ответил Чонин. — Обязательно. — Спи, — сказал он. — Я здесь. Джиюн закрыла глаза и провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. --- Джиюн проснулась от света. Когда она открыла глаза, несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок и слушая тишину. Рядом с ней спал Чонин. Он свернулся калачиком, уткнувшись лицом в её плечо, как котёнок, ищущий тепло. Его дыхание было ровным, спокойным, тёплым. Джиюн смотрела на него и не могла пошевелиться — боялась разбудить. Сон о Хёнджине всё ещё стоял перед глазами. Его объятия. Его голос. Его обещание: «Скоро всё будет хорошо». Она прижала руки к груди, проверяя, не бьётся ли сердце слишком сильно. Билось. Как всегда. Но сегодня — иначе. Она осторожно, чтобы не разбудить Чонина, выскользнула из кровати. Прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. За пять месяцев она похудела, под глазами залегли тёмные круги, взгляд стал глубже, тяжелее. Она не узнавала себя. Но сегодня в её глазах было что-то новое. Живое. Она улыбнулась своему отражению. Впервые за долгое время. --- Чан проснулся в шесть утра, как всегда. Даже без будильника его внутренние часы работали безотказно. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок. В голове уже крутился список дел: завтрак, расписание, кто во сколько едет в больницу. Но сегодня что-то было не так. В воздухе висело какое-то напряжение. Или надежда. Он встал, накинул халат и вышел в коридор. В квартире было тихо — все ещё спали. Чан прошёл на кухню, раздвинул шторы. За окном только начинало светать, небо было серым, тяжёлым, обещало снег. Первый снег в этом году. Чан поставил чайник, достал яйца, бекон, овощи. Сковорода, старая, с облупившейся эмалью, ждала на плите. Он работал молча, автоматически, но мысли были далеко. В палате 417, где лежал Хёнджин. — Доброе утро, хён, — раздался голос сзади. Чан обернулся. Сынмин стоял в дверях кухни, заспанный, в пижаме, но уже с неизменной аккуратностью. Он всегда просыпался рано, чтобы помочь. — Доброе, — улыбнулся Чан. — Поможешь? Сынмин кивнул и принялся раскладывать ложки и вилки. Каждая ложка ровно, параллельно краю стола, каждая вилка — зубцами вверх. Он любил порядок. Порядок успокаивал. — Ты сегодня рано, — заметил Сынмин. — Не спалось, — ответил Чан. Сынмин ничего не сказал, но понимающе кивнул. Он тоже не спал. --- Феликс проснулся за пять минут до будильника. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и слушал, как за стеной Чан уже гремит посудой. Каждое утро начиналось одинаково — запах кофе, звук шипящей яичницы, голоса, которые постепенно наполняли квартиру. И пустота в груди, которая с каждым днём становилась всё тяжелее. Он повернул голову, посмотрел на пустую половину кровати. Ту, где раньше спал Хёнджин, когда оставался у них. Он всё ещё чувствовал его запах. Или ему казалось. Феликс сел, потёр лицо руками. В зеркале на стене он увидел своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами. Он почти не спал последние месяцы. Каждую ночь он просыпался от того, что ему казалось — он слышит голос Хёнджина. Он встал, натянул джинсы, толстовку. Надо идти. Сегодня, как всегда, смена в пекарне. Он уже знал, что будет делать: замесит тесто, испечёт пирожные. Те самые, которые Хёнджин любил больше всего. И отнесёт их в больницу. Как всегда. --- Минхо услышал шаги Феликса в коридоре. Он не спал уже несколько часов. Лежал, глядя в потолок, и думал о танце. О том, как будет танцевать сегодня. О том, как он танцевал вчера. О том, как он танцевал все эти месяцы, пытаясь заглушить боль. Не получалось. Он встал, бесшумно, как кошка. Прошёл в ванную, принял душ. Вода была холодной — он любил холодную воду. Она отрезвляла. Он смотрел на свои руки, на шрамы на костяшках, которые не заживали уже несколько месяцев. Он бил стены, когда никто не видел. Он танцевал, пока не падал. Он пытался забыть. Не получалось. Минхо оделся, вышел в коридор. На кухне уже горел свет, пахло кофе. Он прошёл в гостиную, сел в своё кресло, поджал ноги. Взял телефон, но не открыл его. Просто держал в руках. Ждал. --- Джисон проспал будильник. Он проснулся от того, что услышал голоса на кухне. Чан, Сынмин, потом Феликс. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Комната. Его комната. Фотография Хёнджина на стене. Он смотрел на неё каждое утро, и каждое утро надеялся, что сегодня всё изменится. — Джисон, вставай! — крикнул Чан. — Кофе остынет! Джисон вскочил, натянул первые попавшиеся джинсы, футболку. Вылетел в коридор, чуть не врезавшись в Чанбина. — Я первый душ! — закричал он. — Ну уж нет! — Чанбин схватил его за футболку. — Я вчера пропустил из-за тебя! — Ты пропустил, потому что проспал! — Я проспал, потому что ты полночи смотрел свои дорамы! Они врезались в дверь ванной, застряли в проходе, толкаясь и ругаясь. Чан вышел из кухни, посмотрел на них. — Прекратите, — сказал он. — Джисон, душ после завтрака. — Но хён! — После завтрака. Джисон вздохнул, отпустил дверь. Чанбин победно улыбнулся и скрылся в ванной. — Нечестно, — буркнул Джисон, плетясь на кухню. --- К завтраку собрались все. Чан поставил на стол огромную сковороду с яичницей. Сынмин разлил кофе. Феликс принёс пирожные — те самые, с кремом. Он приносил их каждое утро. Надеялся, что сегодня Хёнджин проснётся и съест их. — Сегодня кто в больницу? — спросил Чан, садясь. — Я, — сказала Джиюн. — Как всегда. — Может, поехать всем вместе? — предложил Феликс. — Не надо, — ответила Джиюн. — У вас работа, лекции. Я позвоню, если что-то случится. — Обещаешь? — спросил Минхо. — Обещаю. Они ели молча. Каждый думал о своём. Чан — о расписании. Минхо — о танце. Феликс — о пирожных. Джисон — о том, как будет шутить, когда Хёнджин вернётся. Чанбин — о том, какие мемы покажет ему первыми. Сынмин — о том, что приготовит. Чонин — о том, что сегодня будет хороший день. Он это чувствовал. — Сегодня что-то будет, — сказал он вслух. Все посмотрели на него. — Что ты имеешь в виду? — спросил Чан. — Не знаю, — ответил Чонин. — Просто чувствую. Джиюн посмотрела на него. Вспомнила свой сон. Его объятия. Его голос. Его обещание. — Я тоже чувствую, — сказала она. Она встала, убрала свою тарелку. — Я пошла. — Джиюн, — окликнул её Чан. — Если что-то случится, звони сразу. — Обязательно, — кивнула она. Она вышла в прихожую, надела куртку, завязала шнурки. Посмотрела на часы. 7:48. — Сегодня, — прошептала она. — Сегодня всё изменится. Она открыла дверь и вышла. --- Джиюн поймала такси на углу. Старая «Kia K5» с потёртым сиденьем и водителем, который смотрел на неё в зеркало заднего вида с ленивым интересом. — В больницу, — сказала она. — Сеульскую национальную. Водитель кивнул и тронулся. Джиюн сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок. Она смотрела в окно, но не видела города. Перед глазами стоял Хёнджин — его улыбка, его объятия, его обещание: «Скоро всё будет хорошо». Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как пальцы впиваются в колени. Водитель что-то говорил, но она не слышала. Только стук собственного сердца. Только надежду, которая разрывала грудь. Город просыпался. Люди спешили на работу, с кофе в руках, с сумками, с детьми. Кто-то смеялся в телефон, кто-то целовался на остановке, кто-то кормил голубей. Жизнь продолжалась. Никто не знал, что для неё сегодня может всё измениться. Она посмотрела на часы на приборной панели. 7:48. Ровно через несколько минут она будет в больнице. Она вспомнила сон. Три двадцать. Она думала об этом всю дорогу. О том, как он звал её. О том, как она проснулась от его голоса. О том, как он обещал: «Скоро всё будет хорошо». — Приехали, — сказал водитель. Джиюн сунула ему деньги, даже не глядя, сколько, и вышла. Белое здание больницы высилось перед ней, как неприступная крепость. Красный крест на фасаде горел в лучах утреннего солнца. Джиюн смотрела на него и думала о том, как часто она видела этот крест за последние пять месяцев. Сотни раз. Тысячи. Он стал таким же привычным, как её собственное отражение в зеркале. Сегодня он казался другим. Светлее. Теплее. Как будто сам крест улыбался ей. Она прошла через стеклянные двери, миновала регистратуру, вызвала лифт. На третьем этаже вышла и пошла по длинному коридору к палате 417. Сорок семь шагов от лифта до поста медсестёр. Двадцать три — до палаты. Она считала их машинально, как всегда. Но сегодня каждый шаг был тяжелее, чем обычно. Сегодня каждый шаг приближал её к чему-то, что могло изменить всё. Пост медсестёр — стеклянная будка с раздвижным окном. Джиюн подошла, чтобы кивнуть, как всегда. Сегодня всё было иначе. За стеклом стояли все трое медсестёр — тётя Сон Хи, медсестра Ким и молоденькая Чон Ын. Они стояли тесной группой, перешёптывались, и когда Джиюн подошла ближе, все разом замолчали и повернулись к ней. Джиюн замерла. Она знала этот взгляд. За пять месяцев она научилась читать все взгляды, все интонации, все паузы. Так смотрят, когда случилось что-то страшное. Но сегодня в этом взгляде было что-то другое. Что-то, чего она не могла понять. Не страх. Не печаль. Что-то светлое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Что? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, чужим. Тётя Сон Хи вышла из-за стойки. Лицо у неё было странное — не испуганное, не печальное. Какое-то другое. Она взяла Джиюн за руку — тёплую, мягкую, успокаивающую. Этого жеста было достаточно, чтобы Джиюн поняла: что-то произошло. Что-то важное. — Джиюн-а, — сказала она тихо. — Он открыл глаза сегодня ночью. Джиюн почувствовала, как земля уходит из-под ног. — В три двадцать один, — добавила медсестра. Три двадцать один. Джиюн смотрела на неё, и слова не складывались в смысл. Она проснулась в три двадцать. После сна, в котором Хёнджин обнимал её и обещал, что скоро всё будет хорошо. На одну минуту раньше. На одну минуту. Он звал её. Он знал. Он чувствовал, что возвращается. — Он... он проснулся? — прошептала она. Голос звучал тонко, по-детски. Она боялась поверить. Боялась, что это ошибка. Боялась, что сейчас медсестра скажет: «Нет, я перепутала». Боялась, что надежда, которая вспыхнула в груди, погаснет так же быстро, как и зажглась. — Ты сама посмотри, — тётя Сон Хи помялась. — Только... не жди слишком многого. Джиюн не дослушала. Она уже бежала. Она толкнула дверь и ворвалась внутрь. И замерла. Сердце, которое колотилось где-то в горле, вдруг остановилось. Она не дышала. Она боялась дышать. Боялась, что если выдохнет, этот момент исчезнет, растворится, как сон. Хёнджин лежал на койке, как и все эти месяцы. Те же белые больничные простыни, накрахмаленные до хруста, пахнущие казённой стиркой. Те же капельницы, висящие над головой на хромированных стойках, прозрачные пакеты с питательными растворами, которые капали, капали, капали — она слышала этот звук даже во сне, ритмичный, неумолимый, как отсчёт времени. Тот же монитор, пищащий ровно, монотонно, безэмоционально — зелёная линия пульса, мелькающие цифры, равнодушный ритм жизни, которая теплилась, но не жила. Всё было так же. Кроме одного. Его глаза были открыты. Джиюн смотрела на них и не могла двинуться. Пять месяцев она ждала этого момента. Пять месяцев представляла, как он откроет глаза, посмотрит на неё, улыбнётся, скажет: «Привет, сестрёнка». В её мечтах он всегда улыбался. Всегда говорил что-нибудь тёплое. Всегда узнавал её. Она зажмурилась. Открыла снова. Глаза всё ещё были открыты. Она зажмурилась сильнее, до боли, до искр под веками. Открыла. Всё ещё открыты. Это было реально. Это не сон. Это не ошибка. Это случилось. Он смотрел в потолок. Не на неё. Не на дверь. Просто в потолок — в белую больничную плитку с длинной трещиной, которая тянулась от лампы до вентиляционной решётки. Джиюн изучила эту трещину за месяцы ожидания. Знала каждый её изгиб, каждое ответвление. И сейчас он смотрел именно на неё. Глаза были открыты. Широко, как у куклы. Зрачки чуть сужены — реагируют на свет. Ресницы иногда моргают — медленно, автоматически, как у механической игрушки, у которой завели пружину. Но взгляда не было. Совсем. — Хёнджин? — позвала она тихо. Никакой реакции. Она подошла ближе. Опустилась на колени рядом с койкой, заглянула в его лицо. За пять месяцев она изучила каждую чёрточку этого лица. Знала, как изменились скулы — стали острыми, как лезвия. Знала, как запали глаза, как истончились губы, как проступили вены на висках. Но сейчас она видела не это. Она видела его. Своего брата. Она протянула руку, коснулась его щеки. Кожа была тёплой. Живой. Она заплакала. Не от боли. От облегчения. Машинально, даже не думая, она протянула руку и поправила его волосы. Длинные светлые пряди разметались по подушке — она убирала их с лица, заправляла за уши, как делала каждый день последние пять месяцев. Привычка, от которой она не могла избавиться. Ритуал, который стал частью её жизни. — Хёнджин, — повторила она громче. — Это я. Джиюн. Твоя сестра. Ты меня слышишь? Ничего. Она взяла его руку — холодную, тонкую, почти невесомую. Кожа обтягивала кости, пальцы были как спички, между суставами — глубокие впадины. Она сжала их, пытаясь передать тепло, пытаясь достучаться. И вдруг — ей показалось? — пальцы дрогнули. Она замерла. Затаила дыхание. Посмотрела на его лицо. Глаза всё так же смотрели в потолок. Но пальцы... ей показалось? Она сжала его руку крепче. Ничего. Показалось. Конечно, показалось. Но на секунду ей показалось, что он здесь. Что он чувствует. Что он пытается ответить. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, посмотри на меня. Просто посмотри. Я так долго ждала. Мы все так долго ждали. Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Каждый день я приходила и говорила с тобой. Каждый день я надеялась. Тишина. Только писк монитора. Джиюн заплакала. Слёзы потекли по щекам, тёплые, солёные, падали на его руку, на простыню. Она не вытирала их. Она смотрела в его пустые глаза и плакала, и не могла остановиться. Плечи вздрагивали, из горла вырывались хриплые, надрывные звуки, похожие на вой раненого зверя. — Ты здесь? — шептала она. — Ты вообще здесь? Или там, где был все эти месяцы? Вернись. Пожалуйста, вернись. Я не могу больше. Я не могу смотреть в эти глаза и не видеть тебя. Глаза смотрели в потолок. Она гладила его лицо — острое, осунувшееся, небритое. Щетина колола ладонь. Он никогда не любил щетину, всегда брился чисто, говорил, что так чувствует себя человеком, а не животным. Теперь щетина кололась, напоминая, что время идёт, даже когда он не просыпается. — Ты такой худой, — шептала она. — Такой страшно худой. Я боюсь до тебя дотрагиваться — вдруг сломаю. Ты как стекло. Как бумага. — Я каждый день мазала твои руки кремом, — говорила она. — Думала, может, ты чувствуешь. Может, мои прикосновения доходят. Ты никогда не реагировал. Ни разу. Но я всё равно делала. Потому что если бы я перестала, если бы я сдалась, то что бы это значило? — А теперь ты открыл глаза. И я смотрю в них и не вижу тебя. Это ещё страшнее, чем когда они были закрыты. Когда они были закрыты, я могла думать, что ты просто спишь. Что тебе снится что-то хорошее. А теперь... теперь я вижу, что тебя нет. Монитор пищал ровно. Она не знала, сколько просидела так, глядя в пустые глаза брата и плача. Может, минуту. Может, час. Время здесь текло иначе. Потом, словно во сне, она достала телефон. Руки дрожали так сильно, что она едва могла нажимать на экран. Она открыла общий чат — тот самый, где последнее сообщение было от Хёнджина: «Завтра увидимся)». Смайлик. Пять месяцев назад. Пять месяцев тишины. Пять месяцев надежды. Она посмотрела на эти слова, на этот смайлик, и думала о том, что сегодня он действительно увидится с ними. Не так, как она мечтала. Не так, как она представляла. Но он откроет глаза. Он будет смотреть. Он будет здесь. Её пальцы дрожали, буквы прыгали. Она стирала, переписывала, снова стирала. В конце концов оставила только три слова. Самые важные. Самые страшные. Самые долгожданные. Джиюн: «Он открыл глаза» Отправила. Она смотрела на экран, на эти три слова, и не могла поверить, что они стали реальностью. --- Чан сидел в студии звукозаписи, когда телефон завибрировал. Он сводил трек, в наушниках играла музыка, но вибрация была такой сильной, что он почувствовал её даже через толстую куртку. Чан отложил наушники, взял телефон. Сообщение от Джиюн в общем чате. Он открыл его. Джиюн: «Он открыл глаза» Чан прочитал сообщение, и мир вокруг него перестал существовать. Он слышал только стук собственного сердца — громкий, тяжёлый, вырывающийся из груди. Пальцы онемели. В ушах зашумело. Он смотрел на экран, но буквы расплывались, превращаясь в цветные пятна. Он прочитал ещё раз. «Он открыл глаза». Пять месяцев он ждал этих слов. Пять месяцев он не позволял себе надеяться. А теперь они были здесь. Настоящие. Живые. В груди что-то дрогнуло. Там, где пять месяцев была только пустота, вдруг затеплилось что-то тёплое, живое. Он не чувствовал этого так давно, что почти забыл, как это — надеяться. Он не сразу понял, что плачет. Слёзы текли сами, он даже не заметил, как они начались. Только почувствовал, что в груди что-то отпустило — та боль, которую он носил в себе пять месяцев, вдруг стала легче. Он закрыл лицо руками и прошептал: «Спасибо». Не знал, кому. Богу, судьбе, вселенной. И Хёнджину. За то, что боролся. За то, что не сдался. За то, что вернулся. — Чан, ты чего? — спросил Ким Джэвон, заметив его лицо. — Что случилось? Ты плачешь? Чан не ответил. Он уже набирал номер. — Я уезжаю, — сказал он. — Срочно. Очень срочно. — Но у нас сведение через час! — Отмени. Перенеси. Скажи, что я заболел. Что угодно. Он схватил куртку и выбежал из студии, не дожидаясь ответа. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной стене и не узнавал себя. Пять месяцев он держался. Пять месяцев он был скалой. А сейчас — сейчас он чувствовал, как дрожат руки. И не мог с этим ничего сделать. --- Минхо стоял посреди танцевального зала, когда телефон на скамейке завибрировал. Он только что закончил разминку, пот катился по лицу, дыхание ещё не восстановилось. Сегодня он танцевал особенно долго — с утра, как только открылась студия. Пытался заглушить боль движением. Пытался забыться. Не получалось. Он подошёл к скамейке, взял телефон. Сообщение от Джиюн. Минхо перечитал это сообщение три раза. Первый раз — не понял. Второй — не поверил. Третий — понял и поверил одновременно. Руки задрожали. Телефон выпал, упал на пол, но он даже не заметил. Он смотрел на экран, на эти три слова, и не мог заставить себя дышать. А если это ошибка? А если Джиюн перепутала? А если... В груди что-то оборвалось. А потом забилось с новой силой. Пять месяцев он ждал. Пять месяцев он не позволял себе надеяться. Пять месяцев он танцевал до изнеможения, чтобы не думать. А теперь... Он медленно опустился на колени посреди пустого зала. Поднял голову к потолку. «Спасибо», — прошептал он. Голос его был хриплым, сорванным — он так редко говорил в последнее время. «Спасибо, что не забрал. Спасибо, что дал шанс. Спасибо, что вернулся». Слёзы текли по его лицу. Он не вытирал них. Он стоял на коленях посреди пустого зала и плакал. Впервые за пять месяцев. — Минхо! — крикнул тренер Пак из соседнего зала. — Ты сегодня танцуешь или нет? Минхо не ответил. Он уже надевал куртку. Руки дрожали так сильно, что он не мог попасть в рукав. С третьей попытки получилось. — Минхо, ты куда? — крикнул тренер. — Не могу, — ответил Минхо. — Сегодня не могу. Он выбежал из студии, не оглядываясь. --- Феликс раскладывал пирожные на витрине, когда в кармане завибрировал телефон. Он не сразу обратил внимание — руки были заняты, нужно было расставить всё красиво, ровно, чтобы покупатели захотели купить. Он выкладывал эклеры с шоколадным кремом, те самые, которые Хёнджин любил больше всего. Все эти месяцы он пёк их каждую неделю и приносил в больницу. Пирожные засыхали, черствели, их уносили медсёстры. А он приносил новые. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Но вибрация не прекращалась. Телефон жужжал снова и снова. Феликс вытер руки о фартук и достал телефон. Сообщение от Джиюн. Он открыл чат и прочитал. «Он открыл глаза» Пирожное, которое он держал в руке, упало на пол и разбилось. Крем размазался по плитке, шоколадная глазурь треснула. Феликс даже не заметил. Он смотрел на экран, и слова расплывались перед глазами. Пять месяцев он пёк эти пирожные. Каждую неделю. Приносил в больницу. Ставил на тумбочку. Они засыхали, черствели, их уносили. А он приносил новые. Потому что это было единственное, что он мог сделать. А теперь — теперь он мог сделать больше. — Феликс? — позвала Ли Суён. — Ты чего? Феликс? Он поднял голову. В глазах его стояли слёзы. Не те, которыми он плакал по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы никто не слышал. Другие. Светлые. Надеющиеся. — Он открыл глаза, — сказал он. — Хёнджин открыл глаза. — Кто? — не поняла Суён. — Мой друг. Мой... — Феликс не договорил. — Мне надо ехать. Прямо сейчас. Он снял фартук, бросил на стойку и выбежал из пекарни. --- Джисон разливал кофе по чашкам, когда телефон завибрировал. Он обслуживал клиента, улыбался, говорил что-то о погоде. Делал вид, что всё нормально. Что его не разрывает изнутри. Что он не считает дни, часы, минуты. Клиент что-то сказал, засмеялся, но Джисон уже не слышал. Он увидел имя Джиюн на экране и забыл обо всём. Чашка выпала из рук. Разбилась. Кофе разлился по стойке, по полу, по его джинсам. Джисон не заметил. — Джисон! — крикнул мистер Ким. — Ты чего? Он стоял, глядя на экран, и не мог поверить. — Джисон! — повторил повторил он снова. — Он открыл глаза, — сказал Джисон. — Мой друг. Он открыл глаза. Мистер Ким долго молчал, глядя на него. — Иди, — сказал он наконец. — Иди к нему. Джисон сорвал фартук и выбежал на улицу. Он бежал, не разбирая дороги, пока не поймал такси. В машине он заплакал. Громко, навзрыд, не стесняясь. Водитель молча смотрел на него в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. — В больницу, — сквозь слёзы сказал Джисон. — Сеульскую национальную. Водитель кивнул и тронулся. --- Чанбин сидел за компьютером, когда телефон завибрировал. Он работал над очередным проектом, в наушниках играла музыка, но он почему-то взял телефон сразу, ещё до того, как увидел имя. Джиюн. Чанбин смотрел на экран, и слова не доходили до сознания. Он перечитал их раз, другой, третий. Потом встал. Так резко, что стул отлетел к стене. — Чанбин, — позвал его коллега. — Ты где? Нам нужны правки... — Потом, — сказал Чанбин. — Всё потом. — Но проект сдавать через час! — Я сказал — потом. Он выключил компьютер и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене, закрыл глаза. И позволил себе заплакать. --- Сынмин работал в библиотеке, когда телефон завибрировал. Он раскладывал книги по полкам, тихо, аккуратно, как всегда. Телефон он держал в кармане, и вибрация была едва заметной. Но он почувствовал. Он достал телефон. Джиюн: «Он открыл глаза» Сынмин стоял посреди библиотеки с книгой в руках и не мог пошевелиться. Книга выпала из рук, упала на пол, но он не заметил. — Сынмин? — позвала Чон Джиён, новая стажëрка. — Ты чего? Он поднял книгу, положил на полку. — Мне надо уйти, — сказал он. — Срочно. — Но у нас каталогизация до обеда... — Потом. Всё потом. Он вышел из библиотеки и только тогда позволил себе заплакать. Тихо, беззвучно, как научился за эти месяцы. Слёзы текли по щекам, падали на книги, которые он держал в руках. --- Чонин сидел на лекции, когда телефон завибрировал. Он делал заметки, слушал профессора, но когда увидел сообщение от Джиюн, отложил ручку. Чонин смотрел на экран, и на его лице появилась улыбка — первая улыбка за пять месяцев. Не та, которой он улыбался, чтобы не пугать остальных. Настоящая. Светлая. — Чонин? — спросил сосед по парте Ким Сокджин. — Ты чего? Чонин встал. — Мне надо идти, — сказал он. — Сейчас? Но лекция... — Я знаю. Он собрал вещи и направился к выходу. Профессор Хан посмотрел на него с удивлением. — Ян Чонин, вы куда? — Простите, профессор, — сказал Чонин. — Семейные обстоятельства. Он вышел из аудитории и пошёл к выходу. Не побежал. Не сорвался. Просто шёл. Спокойно. Уверенно. Потому что уже всё было хорошо. --- Они вышли из машин одновременно — Чан, Минхо, Чанбин, Джисон, Феликс, Сынмин, Чонин. Семь человек, у которых было одно сердце на всех. Они смотрели друг на друга. У каждого были красные глаза, у каждого на лице застыла надежда. — Вы тоже? — спросил Чан. — Да, — ответил Минхо. — Я сразу поехал. — Я с работы сорвался, — сказал Джисон. — Даже не спросили. — Я тоже, — добавил Феликс. — Я в библиотеке был, — сказал Сынмин. — А я на лекции, — добавил Чонин. Они посмотрели на больницу. Белое здание, красный крест, стеклянные двери. За ними — их друг, который ждал их пять месяцев. — Пойдём, — сказал Чан. Они вошли. Они прошли мимо регистратуры, вызвали лифт. На третьем этаже вышли и пошли по длинному коридору к палате 417. Джиюн сидела на стуле у двери. Вся сжавшаяся, бледная, с красными глазами. — Джиюн, — позвал Чан. Она подняла голову. — Вы приехали, — сказала она. Голос звучал хрипло, сорванно. — Как он? — спросил Феликс. Джиюн покачала головой. — Он смотрит, — сказала она. — Но не видит. Не узнаёт. Не реагирует. Врачи сказали, вегетативное состояние. Сознания нет. Тело здесь, а его — нет. В этот момент как раз из палаты вышел врач. Тот самый, молодой, в очках, с усталым лицом. — Вы родственники? — спросил он. — Мы его семья, — ответил Чан. Врач кивнул. — Как я уже объяснил сестре, — начал он. — Ваш друг находится в вегетативном состоянии. Глаза открыты, циклы сна и бодрствования восстановились. Но сознание отсутствует. Он может моргать, глотать, реагировать на боль — это рефлексы. — Как это — нет? — спросил Феликс. Голос его дрожал. — Представьте себе дом, в котором горит свет, работает холодильник, лифт. Всё функционирует. Но внутри никого нет. Пусто. Слова упали в тишину, как камни в воду. «Пустой дом», — повторил врач. И эти слова повисли в воздухе, как приговор. Джиюн представила этот дом. Большой, тёплый, уютный. Свет горит во всех комнатах. На кухне гудит холодильник. В спальне тикают часы. Всё работает. Всё готово к жизни. Но внутри никого нет. Пустые комнаты. Пустые коридоры. Пустота. Её брат — пустой дом. Феликс закрыл лицо руками. Минхо замер. Он просто стоял и смотрел. И молчал. Его молчание было тяжелее любого крика. Чанбин застыл, глядя в одну точку. Джисон опустился на пол, прислонившись к стене. Сынмин сел рядом с ним, обнял. Чонин смотрел на дверь палаты и молчал. — Он может так прожить годы, — добавил врач. — Десятилетия. Иногда, в редких случаях, сознание возвращается. Но готовить себя надо к худшему. Он ушёл. В коридоре стало тихо. Слишком тихо. — Пустой дом, — прошептала Джиюн. — Наш Хёнджин — пустой дом. — Нет, — сказал Чан. — Не пустой. Он там. Мы знаем. Он просто не может сейчас вернуться. — Откуда ты знаешь? — спросил Феликс. — Потому что мы здесь, — ответил Чан. — Потому что он нас слышит. Потому что он боролся все эти месяцы. Он не сдастся сейчас. — Он вернётся, — добавил Чонин. — Я знаю. Джиюн подняла голову. Посмотрела на семерых, которые стояли вокруг неё. На их красные глаза, на их дрожащие губы, на их сжатые кулаки. Они были разбиты. Но они держались. — Пойдём к нему, — сказала она. Они вошли в палату. Хёнджин лежал на койке с открытыми глазами, глядя в потолок. Восемь человек остановились у его койки, глядя на него. Кто-то встал у изголовья, кто-то у ног, кто-то сбоку. Все хотели быть ближе. — Хёнджин, — позвал Чан. — Ты слышишь нас? Мы здесь. Все. — Я принёс пирожные, — сказал Феликс, кладя руку на его плечо. — Те самые. С кремом. Которые ты так любишь. Ты проснёшься и съешь их. — Я принёс камень, — сказал Минхо, кладя его на тумбочку. — С Чеджу. Тот самый. Помнишь? — Вернись, — сказал Джисон, трогая его волосы. — Вернись, и я буду шутить каждый день. Ты будешь говорить, что от меня голова болит. Я буду рад. — Я буду готовить, — сказал Сынмин. — Всё, что ты захочешь. Каждый день. Только для тебя. Только вернись. — Я буду танцевать для тебя, — сказал Минхо. — Ты будешь смотреть и говорить, что я летаю. — Я буду рассказывать тебе мемы, — сказал Чанбин. — Самые смешные. Ты снова будешь смеяться и говорить, что я тебя раздражаю. — Я буду читать тебе книги, — сказал Чонин. — Вслух. Как раньше. Как сейчас. — А я, — сказала Джиюн, беря его за руку, — я буду рядом. Всегда. Чтобы не случилось. Буду защищать тебя, как ты меня раньше. Они говорили все сразу, перебивая друг друга, не слушая, что говорят другие. Феликс что-то шептал, Джисон смеялся сквозь слёзы, Чанбин просто пытался, Сынмин что-то рассказывал, Минхо молчал, но его молчание было громче слов. Чан держал его за руку, Чонин смотрел на него и улыбался. — Ты слышишь? — спросил Джисон. — Ты слышишь нас, Хёнджин? — Он слышит, — ответил Чонин. — Откуда ты знаешь? — спросил Феликс. — Потому что он улыбается, — сказал Чонин. Все посмотрели на Хёнджина. На его лице не было улыбки. Но в глазах... в глазах что-то было. — Ты правда думаешь? — спросила Джиюн. — Да. И вы тоже должны в это верить— повторил Чонин. Джисон смотрел на Хёнджина, смотрел на его пустые глаза, и вдруг его лицо исказилось. Он закрыл лицо руками и зарыдал — громко, навзрыд, как ребёнок. — Ты обещал, — прошептал он сквозь слёзы. — Ты обещал, что всё будет хорошо. Ты обещал, что мы увидимся. Чан обнял его, прижал к себе, но Джисон не мог остановиться. — Я так ждал. Я так надеялся. А он... он просто смотрит и не видит. Феликс подошёл, обнял их обоих. Минхо положил руку на плечо Джисона. Чанбин и Сынмин стояли рядом. Чонин смотрел на Хёнджина. — Он вернётся, — сказал Чонин. — Я обещаю. Джиюн подошла ближе всех. Села на край койки, взяла его руку в обе свои. — Он открыл глаза в три двадцать один, — сказала она. — Я проснулась в три двадцать. На одну минуту раньше. Он звал меня. Во сне. Я слышала его голос. — Он сказал, что скоро всё будет хорошо, — продолжала она. — Что там, где он сейчас, нет боли. Нет страха. Есть только свет. Он сказал, что слышит нас. Что знает, когда мы приходим. Что чувствует наши руки. — Он сказал, что мы будем счастливы, — прошептала она. — Все вместе. — Я верю, — сказала она. — Я верю, что он вернётся. Они замолчали. Все смотрели на Хёнджина. На его открытые глаза, на его бледное лицо, на его длинные волосы, разметавшиеся по подушке. — Мы будем ждать, — сказал Чан. — Сколько нужно. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. — Он вернётся, — сказали они хором, но слышался только шëпот, полный неуверенности. Они стояли вокруг койки — семеро альф и одна девушка, которая стала им ближе, чем родная сестра. Стояли и смотрели на Хёнджина. На своего друга. На того, кого они так любили. На свою семью. На того, кто пять месяцев был между жизнью и смертью. И глаза его были открыты. Но они были пусты. ---

Хёнджин не знал, где он.

Вокруг была темнота. Но не та, что раньше. Не та, которая давила, душила, шептала голосом Минхёка. Другая. Тёплая. Мягкая. Как вода. Как облако. Как сон, в котором нет кошмаров.

Потом темнота начала рассеиваться.

Он стоял на лугу. Бесконечном, зелёном. Босиком. Трава была мягкой, прохладной, влажной от росы. Он чувствовал каждую травинку, каждый стебелёк. Над головой — небо, которого он никогда не видел. Голубое, чистое, бесконечное. Вдалеке — море. Он слышал его. Чувствовал его запах. Ветер приносил запах моря — солёный, свежий, живой.

Здесь всегда был закат. Не тот, который приходит и уходит, а вечный. Оранжевый, розовый, золотой. Облака горели, как угли, края их были золотыми, а в центре — тёмно-багровыми. Ветер был тёплым и мягким, он гладил лицо, как материнская рука.

Здесь пахло цветами. Жасмином и лавандой. И свежеиспечённым хлебом. И кофе, который Сынмин варил по утрам. И морем. И свободой.

Здесь не было боли. Не было страха. Не было голоса, который шептал, что он ничтожество.

Здесь он мог просто быть.

Он слышал их. Всех.

Голос Джиюн — тёплый, родной, любящий. «Я здесь, Хёнджин. Я никуда не уйду».

Голос Чана — спокойный, уверенный, надёжный. «Мы здесь. Мы ждём. Ты справишься».

Голос Феликса — нежный, с австралийским акцентом. «Я люблю тебя. Возвращайся».

Голос Минхо — редкий, тихий. «Я без тебя не могу».

Голос Джисона — дрожащий, срывающийся. «Вернись, и я буду шутить каждый день».

Голос Чанбина — надломленный, тихий. «Я пытаюсь шутить, но не получается».

Голос Сынмина — ровный, спокойный. «Я варю суп каждый день. Когда вернёшься, поешь».

Голос Чонина — пронзительный, видящий насквозь. «Я знаю, что ты там. Мы ждём».

Он слышал их всех. Каждое слово. Каждую молитву. Каждую слезу.

И сегодня он слышал их снова. Но сегодня они звучали иначе. Громче. Ближе. Надежнее.

«Он открыл глаза», — сказала Джиюн.

Хёнджин почувствовал, как что-то изменилось. Ветер стал теплее. Свет — ярче. Он открыл глаза. И увидел потолок. Белый, больничный. С трещиной, которую Джиюн разглядывала часами.

Он вернулся.

Он слышал их. Всех. Их голоса доносились издалека, как сквозь воду, но он слышал.

«Он открыл глаза», — сказала Джиюн. И он понял. Он слышал её. Он чувствовал её руки на своём лице. Её пальцы, поправляющие его волосы. Её слёзы, падающие на его руку.

Он хотел сказать: «Я здесь. Я слышу тебя. Я вернулся». Но голос не слушался. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. Он был здесь, но не мог сказать. Он был жив, но не мог доказать.

Потом пришли они. Все семеро. Он чувствовал их. Чана, который держал его за руку. Феликса, который гладил его лицо. Минхо, который поправлял одеяло. Джисона, который трогал его волосы. Чанбина и Сынмина, которые стояли рядом. Чонина, который смотрел на него и улыбался.

Он слышал их голоса. Они говорили все сразу, перебивая друг друга. И он слушал. Каждое слово. Каждое обещание.

«Я принёс тебе пирожные».

«Я принёс камень с Чеджу».

«Вернись, и я буду шутить каждый день».

«Я буду готовить для тебя».

«Я буду танцевать для тебя».

«Я буду читать тебе книги».

«Я буду рядом. Всегда».

Он слушал их планы на будущее. Путешествия, концерты, дом с оранжереей. Фильмы, которые они посмотрят. Книги, которые они прочитают. Мечты, которые они построят.

Он слушал и улыбался. Там, внутри. В той тёплой комнате, где не было боли. Он улыбался.

«Скоро, — прошептал он. — Я вернусь. Я обещал».

В палате 417, на больничной койке, никто не заметил, как палец Хёнджина дрогнул. Не рефлекс. Не случайность. Осознанное движение.

Он слышал их. Он видел их планы. Он знал, что его ждут. Его пальцы сжались в кулак. Слабо. Едва заметно. Но это было. Первое движение человека, который решил вернуться.

И впервые за пять месяцев ему захотелось открыть глаза не потому, что тело проснулось, а потому, что он сам этого захотел.

Он хотел вернуться. Он хотел увидеть их. Он хотел быть с ними.

Он хотел жить.

--- Вечером они вернулись в квартиру Чана. Никто не хотел расходиться по комнатам. Все собрались в гостиной — кто на диване, кто на полу, кто в кресле. Чан принёс чай. Сынмин — печенье. Феликс поставил на стол пирожные, которые испёк утром. Долго молчали. — Он там, — сказал наконец Чан. — Мы знаем. Он слышит. Он чувствует. Он просто не может сейчас ответить. — Он вернётся, — сказал Чонин. — Я знаю. Он вернётся. — А что мы будем делать, когда он вернётся? — спросил Феликс. — Я хочу показать ему мир, — сказал Минхо. — Мы объедем весь свет. Начнём с Чеджу. Мы исследуем его заново, покажем ему вулкан, водопады, чёрный песок. Снимем дом у моря, чтобы он слышал волны. — А потом? — спросил Джисон. — Потом — Япония, — сказал Чанбин. — Весной, когда цветёт сакура. Он всегда хотел увидеть сакуру. Мы пойдём в парк, расстелим плед, будем сидеть под цветущими деревьями. Хёнджин будет смотреть на розовые лепестки и улыбаться. — А потом — Европа, — добавил Чан. — Париж, Лондон, Рим. Мы покажем ему Эйфелеву башню. Он будет стоять и смотреть на неё, а мы будем смотреть на него. Потому что его лицо, когда он видит что-то красивое... это само по себе чудо. — Я хочу показать ему Австралию, — сказал Феликс. — Мою родину. Нашу родину, Чан-хëн. Мы поедем на океан. Я покажу ему места, где я рос. Он будет стоять на берегу, ветер будет трепать его волосы, и он будет смеяться. Я хочу услышать его смех. На фоне океана. — А я хочу, чтобы мы все вместе поехали в Норвегию, — сказал Чонин. — Смотреть северное сияние. Он никогда не видел его. Мы снимем домик в горах, будем сидеть у камина, пить горячий шоколад и ждать, когда небо зажжётся зелёным. И когда это случится, мы выбежим на улицу и будем стоять под звёздами, и он будет смотреть вверх и не верить своим глазам. — А потом мы полетим в Нью-Йорк, — сказал Джисон. — На Рождество. Чтобы он увидел ту ёлку. Огромную, с огнями. Мы будем гулять по городу, пить горячий кофе, смотреть на витрины. Он будет мёрзнуть, и мы будем накидывать на него свои куртки. Как раньше. — А в Японию мы поедем ещё раз, — сказал Сынмин. — Осенью. Когда клёны красные. Он любит осень. Помните? Он говорил, что осень — это время, когда мир становится самым красивым. — Мы объедем весь мир, — сказал Чан. — Каждый уголок. Потому что он заслужил увидеть его. После всего, что он пережил... он заслужил увидеть, каким красивым может быть мир. — А помните, у меня есть билеты на концерт? — вдруг сказал Феликс. — Тот певец, которого он обожает. Я купил их ещё тогда, до... ну, вы помните. Они лежат у меня. Я сохраню их, как воспоминание как ту боль, что мы пережили. Когда он вернётся, я куплю новые, мы пойдём. Вместе. Всё вместе. — А потом мы сходим на концерт Чана, — сказал Джисон. — Когда он будет выступать. Ты же будешь выступать, да? Хёнджин всегда говорил, что Чан — лучший продюсер. Пусть послушает его новую музыку. — Я хочу, чтобы он смотрел, как Минхо танцует, — сказал Чонин. — Под новую музыку. Ту, которую Минхо придумал, пока его не было. Я хочу, чтобы он сказал: «Ты как будто не танцуешь, ты летаешь». — Он скажет, — ответил Минхо. — Обязательно скажет. — А ещё, — сказал Сынмин, — мы купим дом. Большой, с садом. Чтобы всем хватило места. — С оранжереей, — добавила Джиюн. — Он любит цветы. Помните? Я подарила ему герань. Он её... он не смог её сберечь. Но теперь я подарю ему новую. И мы разведём целый сад. Цветы, кусты, деревья. Он будет ухаживать за ними, поливать, разговаривать. И они будут расти. Как он. — С большой кухней, — добавил Сынмин. — Чтобы мы все могли готовить вместе. Я научу его готовить то блюдо, которое он так хотел. Научу печь хлеб, делать суп, варить кофе по утрам. Чтобы он умел заботиться о себе. Чтобы знал, что он может всё. — С гостиной, где будет огромный диван, — сказал Чан. — Чтобы мы все могли поместиться. Смотреть фильмы, спорить о пульте, смеяться. Чтобы Хёнджин сидел в углу, пил чай и говорил, что мы слишком громкие. — С танцевальным залом, — сказал Минхо. — Чтобы я мог танцевать для него. В любое время. Когда ему будет грустно, когда он устанет, когда захочет увидеть что-то красивое. Я буду танцевать только для него. — С библиотекой, — сказал Чонин. — С креслом у окна. Мы будем читать вслух. По вечерам. Сначала я, потом он, потом кто-то ещё. Это будет наша традиция. — А ещё мы пересмотрим все фильмы, которые он пропустил, — сказал Чанбин. — Сотни фильмов. Будем смотреть каждый вечер. Он будет сидеть посередине, мы вокруг. Как в кинотеатре. Джисон будет комментировать, я буду спорить, Минхо будет молчать и улыбаться. — Я хочу показать ему старые фильмы, — сказал Сынмин. — Классику. Чёрно-белое кино. Он никогда такое не смотрел. Я хочу увидеть его лицо, когда он впервые увидит Чаплина. — А я хочу, чтобы он прочитал все книги, которые я читал в больнице, — сказал Чонин. — Я читал их вслух. Думал, может, он слышит. Может, ему не так страшно в темноте, когда есть голос. Теперь я хочу, чтобы он прочитал их сам. Чтобы знал, что я был с ним всё это время. Даже если он всегда слышал. — Мы будем спорить о книгах, — сказал Джисон. — Как раньше. Хёнджин будет говорить, что мои вкусы ужасны, а я буду доказывать, что он ничего не понимает. И мы будем смеяться. — Я хочу научить его играть на гитаре, — сказал Чан. — Он всегда хотел. Говорил, что хочет научиться, но некогда. Теперь время будет. — Я хочу станцевать для него на закате, — сказал Минхо. — На пустынном пляже. Чтобы только он, я и океан. Чтобы он смотрел и знал: этот танец — только для него. — Я хочу открыть пекарню, — сказал Феликс. — И назвать её в честь него. И он будет приходить каждый день, и я буду печь для него самые вкусные пирожные. Всегда. — Я хочу записать наши разговоры, — сказал Джисон. — Все. Чтобы, когда ему будет грустно, он мог слушать и знать, что мы рядом. Даже если мы далеко. — Я хочу создать вебтун, — сказал Чанбин. — По нашей истории. Чтобы все знали, какой он сильный. Чтобы он сам прочитал и понял, что он герой. — Я хочу написать кулинарную книгу, — сказал Сынмин. — С рецептами, которые мы готовили вместе. И подарить ему. Чтобы он всегда мог приготовить что-то вкусное. Для себя. Для нас. — Я хочу прочитать ему все книги, которые не успел, — сказал Чонин. — И те, которые он любит. И новые. Все. Чтобы он знал, что я всегда буду рядом. Даже когда молчу. — А знаете, — сказала Джиюн, глядя на всех, — я думаю, он слышит нас. Сейчас. Все эти планы. Он слышит и улыбается там, внутри. — Ты правда так думаешь? — спросил Феликс. — Да. Он обещал. Во сне. Он сказал: «Скоро всё будет хорошо. Мы будем счастливы. Все вместе». — Тогда давайте пообещаем, — сказал Чан. — Когда он вернётся, мы сделаем всё это. Все путешествия. Все концерты. Дом, оранжерею, библиотеку. Всё. Мы сделаем всё, что захочет он. И всё, что захотели мы. — Обещаем. Они сидели в гостиной, смотрели друг на друга, и у каждого на глазах были слёзы. Не боли. Надежды. За окном падал снег. Ночь наступила незаметно. Они всё сидели в гостиной, пили чай, говорили. О том, что было. О том, что будет. О том, как они ждали. О том, как будут ждать дальше. Феликс первым начал засыпать. Он сидел на диване, прислонившись к Минхо, и глаза его закрывались. Минхо не шевелился, только поправил плед, чтобы Феликс не замёрз. Джисон лёг на пол, положив голову на подушку, которую принёс Сынмин. Чанбин устроился рядом, укрывшись пледом. Сынмин сел рядом с ними, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Чонин сидел в кресле, глядя на всех. На его лице была лёгкая улыбка. Он смотрелся на них — своих друзей, свою семью — и думал о том, что скоро всё будет хорошо. Обязательно. Джиюн сидела на диване между Чаном и Феликсом. Она чувствовала тепло его руки на своём плече, слышала ровное дыхание Феликса, который уже спал. Ей было спокойно. Впервые за пять месяцев ей было по-настоящему спокойно. — Ложись спать, — сказал Чан. — Не хочу, — ответила она. — Хочу быть здесь. С вами. Чан улыбнулся. — Тогда оставайся. Он накинул на неё плед, притянул ближе. Джиюн уткнулась лицом ему в плечо и закрыла глаза. Они засыпали по одному. Минхо последним. Он сидел, глядя на спящих друзей, и думал о Хёнджине. О том, как он вернётся. О том, как они будут все вместе. Потом он тоже закрыл глаза. Они спали в гостиной — все вместе, в обнимку, как одна большая семья. Феликс прижимался к Минхо, Джисон и Чанбин лежали на полу, Сынмин сидел рядом, прислонившись к стене, Чонин устроился в кресле, а Чан и Джиюн — на диване. За окном падал снег. Белый, чистый, равнодушный.