Феникс

Класс ЗОТИ был специально подготовлен. Вместо парт - пустое пространство с высоким сводчатым потолком. У одной стены стоял старый, массивный дубовый шкаф, который тихонько потрескивал и подрагивал, будто внутри него билось чужое сердце. Профессор Гекат с вечным недовольным выражением лица стояла перед шкафом, скрестив руки на груди. - Сегодня не будет лекций, - отрезала профессор своим скрипучим голосом. - Сегодня будет практика. Вы встретитесь с боггартом. И научитесь его побеждать. Кто вспомнит, что такое «Ридикулус»? – спросила она. - Заклинание, которое заставляет боггарта принять смешной вид, лишая его силы, – ответила Анна, стоявшая рядом с Морой. - Верно, Мисс Сэллоу. Десять очков. - профессор Гекат мрачно окинула взглядом группу. - Ваша задача - не убить его, а обезоружить своим смехом. Страх питается страхом. Смех - его яд. Но прежде чем смеяться, нужно увидеть свой страх лицом к лицу. Это и есть самое сложное. Кто первый? – спросила она. Поппи Свитинг, обычно жизнерадостная и увлеченная существами, выглядела бледной. Перед ней появились ее мать и отец, браконьеры, в их самой жестокой ипостаси. Они не угрожают ей. Они с ужасающей, деловитой холодностью ловили, мучили и убивали самое безобидное и дорогое ей существо - возможно, ее первого спасенного крошечного нюхля. Они делали это механически, без злобы, как на конвейере, и при этом улыбались ей, кивая, будто говоря: «Смотри, дитя. Это наше наследие. Это ты». - НЕТ! - крикнула девушка. - Ридикулус! – бросила она заклинание. Родители превратились в нелепых, неуклюжих плюшевых мишек, держащих в лапах не шкуры, а яркие, надувные игрушки-пищалки в форме ее питомцев. Они начинают неумело танцевать под детскую дудочку, постоянно спотыкаясь друг о друга, а их грозные голоса становятся писклявыми и смешными. - Неплохо, - пробурчала профессор Гекат. - Свитинг, ты победила не смехом, а гневом. Примитивно, но работает. Дальше, – добавила она. Студенты Слизерина выстроились в очередь: Анна, Оминис, Себастьян и Мора. Они выстроились молча, будто собирались не на урок, а на казнь. Анна сделала шаг вперед, ее рука с палочкой была твердой. Шкаф дрогнул, и из него вышла Анна. Но она снова была заточена в проклятие, но в этот раз - навсегда и в полном одиночестве. Ее фигура была прозрачна и искажена болью, она заперта в хрустальном шаре, из которого стучала, но ее никто не слышал. За стеклом - пустота. Ни брата, ни друзей, ни надежды. Это не физическая боль, а абсолютная, бесконечная изоляция. - Ридикулус! - голос девушки дрожал лишь слегка. Хрустальный шар превратился в гигантский, прозрачный мыльный пузырь, в котором Анна мягко подпрыгивала, как невесомая кукла. Ее лицо выражало не боль, а легкое удивление и неловкость. Пузырь начинал летать по комнате, бестолково натыкаясь на стены и мебель, а Анна внутри смешно гримасничала от каждого «столкновения». Оминис вышел спокойно. Ему не нужно было смотреть. Он чувствовал сущность. Шкаф исторг облако тьмы, которое сформировалось в фигуру его самого, но полностью подчинившегося наследию семьи Мраксов. Этот «Оминис» стоял гордо и жестоко, с высоко поднятой головой, его глаза (в видении боггарта он зрячий) холодны и полны презрения. Он говорил голосом, полным ледяной власти: «Наконец-то. Я стал тем, кем должен был быть. И мне это нравится». В его руке - палочка, направленная на призрачные фигуры его друзей (Анну, Себастьяна, Мору). - Ридикулус, - произнес парень ровно. «Злой Оминис» превратился в гротескно разодетого петуха с преувеличенно гордой осанкой, который важно вышагивал, кудахтал и пытался «угрожать» зернышкам на полу, постоянно на них спотыкаясь. Его палочка стала пером для чистки трубки. Себастьян не был на очереди, но он шагнул вперед, резко оттеснив Мору за свою спину. Он встал между ней и боггартом, лицом к ужасающему видению: боггарт превратился в него. Он видел не монстра, а правду о самом себе, доведенную до абсолюта. Это он сам, но как идеальный, законченный «злодей» из сказок - в черных мантиях, с горящими безумием глазами, стоящий на фоне руин, которые он создал. У его ног - призрачные, пустые образы Анны и Моры, смотрящие на него с пустотой, а не с ненавистью (что для него страшнее). Он - причина всего разрушения, и он доволен этим. Это его худший кошмар: не быть остановленным, а стать тем, кого он презирал, и получить от этого удовлетворение. - Ридикулус! - его голос прогремел, полный не магии, а чистой, неистовой ярости и боли. Мрачная фигура превращается в карточного шута с его же лицом, но в дурацком колпаке с бубенцами. «Злодей» начинает неуклюже жонглировать сырыми яйцами, которые постоянно падают и разбиваются ему на голову, оставляя желтые потеки. Его грозный посох становится лопнувшим воздушным шариком на палочке. Мора чувствовала, как у неё холодеют руки. Она не знала, чего боится. Что покажет боггарт? Пустоту? Её страх был в незнании себя. Она шагнула вперёд. Шкаф взорвался. Зелёная вспышка. Грохот падающих камней. Это был не один образ, а целый ряд неподвижных, бледных фигур ее друзей, стоящих как статуи с закрытыми глазами. Поппи без улыбки, с пустыми руками. Натти без своей совы, с потухшим взглядом. Амит с разорванными картами. Гаррет с дымящимся, сломанным механизмом. Оминис, отвернувшийся. Анна, снова хрупкая и больная. И Себастьян - не яростный, а мертвый, с пустым взглядом, в котором нет ни искры, ни раскаяния. Все они - жертвы ее пути, ее неудачи их защитить. Боггарт воплощал ее глубочайший страх: потерять всех, кого она любит, из-за своей миссии или неспособности уберечь их. Мора вскрикнула, отшатнувшись. Это был не просто страх смерти. Это был страх быть причиной чьей-то смерти, быть тем, из-за кого свет в любимых глазах гаснет навсегда. Она забыла и заклинание, и все на свете. - Риддикулус! - рявкнула профессор Гекат, подняв свою палочку. Боггарт, сбитый с толку силой эмоций и двумя разными страхами сразу, схлопнулся в маленький, дрожащий шарик и закатился обратно в шкаф. Профессор Гекат захлопнула дверцу. Наступила тяжелая тишина. - Мисс Корвинг, - хрипло произнесла профессор. - Ни в коем случае нельзя терять концентрацию. А теперь все - на места. Разбираем, что пошло не так, – скомандовала она. Но никто не слушал разбор. Все смотрели на нее. Мора стояла, прислонившись к стене, дрожа. Она смотрела на спину Себастьяна, который медленно опускал палочку. Он пытался помочь ей. Анна смотрела на брата с бесконечной грустью. Она узнала оба страха. Оминис «видел» их, его лицо было печальным и понимающим.

***

Шум сотен голосов, звон посуды и запахи жареного цыпленка, тыквенного пирога и дымящегося пудинга сливались в привычный, уютный гул. Мора сидела в стороне от общего веселья, в конце стола Слизерина, ковыряя вилкой еду, но не в силах проглотить ни куска. Разрыв с Анной висел на ней тяжелым, невидимым плащом, от которого негде было укрыться. И тут, через весь зал, к девушке направилась Анна. Она шла не быстро, но и не медленно - с той самой прямой, легкой походкой, которую обрела после исцеления. В ее руках не было книг, только небольшой сверток в зеленой бумаге. Гул в зале не стих, но для Моры он словно отдалился, сузившись до пространства между ними двумя. Она остановилась напротив, не садясь. Ее лицо было серьезным, но без следов прошлого гнева. Была лишь усталая решимость и что-то еще, более мягкое, на самом дне ее глаз. - Я неделю пыталась придумать умную, красивую речь. О доверии, о границах, о том, как больно, когда лучшая подруга что-то скрывает. Но все слова казались... картонными. - голос Анны был ровный, но тихий, так что его было слышно только подруге. - Это - засахаренные ананасы из Хогсмида. Твои любимые. Я помню. Даже когда злилась. Особенно когда злилась. Потому что злилась я не из-за того, что ты скрывала, а из-за того, от кого. И из-за того, что почувствовала себя... ненужной. Будто твоя жизнь со всеми ее сложными, темными углами пошла дальше, а я осталась на старой, простой остановке. – она положила сверток перед подругой. - Анна, я никогда... - Мора посмотрела на сверток, на ее руки, и ком в горле сжимался больнее прежнего. - Я знаю. Ты не хотела меня ранить. Ты пыталась разобраться в этом бардаке сама. Потому что ты - ты. Всегда лезешь в самое пекло в одиночку. И это, знаешь ли, иногда сводит с ума тех, кто тебя любит. – перебила подруга, но уже мягче. - Я была не права, когда сказала, что я для тебя просто «инструмент поддержки». Это была злость. Плохая, колючая злость. Ты - моя сестра. Во всем, кроме крови. А сестер... сестрам прощают странный выбор в мужчинах. Даже самых идиотских, опасных и проблемных. Потому что если отворачиваться каждый раз, когда они наступают на одни и те же грабли... останешься совсем одна. - она глубоко вздохнула и села напротив, отодвинув тарелку. В ее словах не было одобрения. Было принятие. Горькое, взрослое, трудное принятие того, что вы можете идти разными путями и делать разные выборы, но это не разорвет вашу связь. - Так что... перестань ковырять этот холодный пирог. Он и в свежем виде был так себе. - слабо улыбнулась Анна, и это был первый луч света после долгой тьмы. - У меня есть предложение получше. - она вытащила из кармана мантии сложенный листок. - Я понятия не имею, что надеть на этот чертов бал. Все, что у меня есть, - или рабочее, или сшитое еще для десятилетней меня. А Оминис, когда я спросила его мнения, просто сказал: «Надень то, в чем тебе будет удобно избегать летающих тарелок с закусками». Что, в общем-то, мудро, но не очень-то помогает. – продолжила она. Она посмотрела на Мору прямо, и в ее взгляде загорелся старый, знакомый огонек - огонек авантюры, который раньше был направлен на поиск артефактов, а теперь был направлен на поиск нормальности. - Так что... поедем в Хогсмид в эти выходные? Выберем что-нибудь абсолютно непрактичное, ослепительное и, возможно, с таким количеством страз, что можно будет ослепить того же Себастьяна, если он опять будет вести себя как придурок. – сделала паузу подруга. - Но только если... если ты все еще хочешь, чтобы твое кривое, непутевое платье выбирала я. А не кто-то другой. – добавила она. Это было не просто предложение купить платье. Это был ритуал примирения. Возможность снова провести время вместе, болтать о глупостях, смеяться над кривыми зеркалами в магазине, быть просто двумя девушками перед балом, а не героями, жертвами и хранителями страшных секретов. Мора смотрела на ее протянутую руку с листовкой, на ее лицо, с которого наконец сошла тень обиды, и чувствовала, как тяжелый плащ одиночества начинает спадать с плеч. - Только если мы найдем такое, в котором можно будет и танцевать, и при необходимости дать отпор тем самым летающим тарелкам. – голос Моры дрожал, но она улыбалась. - Договорились. Параллельно прикупим пару защитных амулетов. На всякий случай. - лицо Анны озарилось широкой, настоящей улыбкой, той самой, из «до». Она встала, кивнула в сторону выхода из Зала, приглашая мысленно уже сейчас планировать наряд, и пошла обратно к своему месту, оставив сверток с ананасами и чувство, что самый страшный шторм между подругами наконец начал стихать. Мир не стал прежним - в нем по-прежнему был Себастьян, невысказанные слова и память о боли. Но в нем снова появилось место для поездок в Хогсмид, смеха в примерочной и подруги, которая, несмотря ни на что, выбирала быть рядом. Даже с самой непростой правдой.

Март 1891

Мора вновь была в Крипте. «Получается, мы много времени здесь проводили раньше?» - подумала она. Девушка огляделась по сторонам и увидела Себастьяна, который напряженно стоял над книгой. - Ты не поверишь, что я выяснил, – не отрываясь от изучения, сказал парень. - Что ты узнал из книги, которую мы нашли в Скриптории? – девушка подошла чуть ближе. - Было сложно прочитать книгу Салазара Слизерина, но я узнал кое-что интересное, – в глазах парня загорелся лихорадочный огонек. - На самом деле, он настаивал на изучении Темной магии в Хогвартсе. Ни Империус, ни Круциатус не были в то время Непростительными. Он считал, что студенты должны быть готовы использовать Темную магию при необходимости, но совсем не должны бояться ее. Именно поэтому нам пришлось использовать Круцио, чтобы попасть в Скрипторий. Он не хотел, чтобы доступ к его знаниям мог получить кто-то, кто боится силы Темной магии, – он нездорово улыбнулся. - Я знаю, что нам нужно было открыть Скрипторий, но мне не хотелось бы повторять это. И мне действительно очень жаль, что тебе пришлось это пережить, – горько сказала Мора. - Со мной все в порядке. И я рад, что мы справились, – Себастьян явно не вслушивался в то, что говорила ему подруга. - Потому что я нашел кое-что еще в книге. Отсылки на утерянную реликвию, которая, как я понял, дает возможность своему владельцу обращать вспять проклятия Темной магии, – он усмехнулся. - И ты думаешь, эта реликвия может спасти Анну? – удивилась девушка. - Конечно, – уверенно ответил парень. - Я планирую найти эту реликвию, но не думаю, что стоит об этом кому-то сообщать. Особенно Оминису. Он не поймет, – он наконец взглянул девушке в глаза. Мора внимательно изучала Себастьяна. Что-то в нем пугало ее. Он был одержим идеей реликвии, и Темная магия начинала брать над ним верх. В груди смешались противоречивые чувства. - Себастьян, дай мне книгу! – твердо заявила Мора. - Почему? – запротестовал Себастьян. - Она меняет тебя. – девушка потянула руку. - Почему ты хочешь, чтобы я бросил свою сестру? – парень повернулся к подруге, закрывая собой путь к книге. – Мы уже так сильно продвинулись, и ты хочешь бросить все на полпути? – он повысил голос. - Себастьян, я верю, что есть другой способ помочь Анне. – умоляла Мора. - Нет! Ты хочешь, чтобы Анна продолжала мучаться! – выкрикнул Себастьян. Мора вздрогнула и сделала неуверенный шаг назад. Ее сковал страх. Она боялась. Боялась за Себастьяна, что он бросается в неизвестность, во что-то поистине темное. Парень прочитал эмоции подруги, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. - Я не хочу потерять сестру. – Себастьян подошел к девушке, положил руку на ее щеку и заглянул прямо в глаза. В них читалось искреннее отчаяние. И Мора сдалась, страх отступил, а на его место пришло желание помочь, желание верить и следовать за ним. «Да и пускай все летит в черту!» - решила девушка. - И ты мне нужна! – умолял парень. – Без тебя я не справлюсь. – он не дал девушке ответить. Его руки поднимались нежно, почти робко, касаясь ее щек. Но это лишь прелюдия. Потом его губы нашли ее. Поцелуй не просил разрешения - он его захватил. Это не был поцелуй любви или даже страсти. Это был поцелуй-захват, поцелуй-поглощение. Он был страстным, но страсть эта была направлена не на соединение, а на подчинение. Его рот двигался требовательно, властно, не оставляя пространства для отступления или сомнений. Одной рукой он крепко держал ее за затылок, пальцы вплетались в ее волосы, фиксируя ее в неподвижности. А другая его рука начинала «исследовать». Она скользнула с ее щеки на шею, почувствовав пульс, бешено забившийся от шока и адреналина. Затем ладонь спустилась ниже, по ее плечу, ощупывая линию ключицы через ткань мантии, будто составляя карту ее уязвимостей. Движения были медленными, настойчивыми, присваивающими. Он не ласкал - он изучал. Его пальцы прошли по ее боку, к талии, притягивая ее еще ближе к себе, стирая последние остатки личного пространства. Мора замерла в первый миг от шока. Затем ее тело инстинктивно ответило - адреналин от места, от близости опасной магии, от его внезапного вторжения, спутался с физическим откликом на настойчивый, опытный поцелуй. Ее руки неуверенно поднялись, чтобы оттолкнуть его, но остановились, сжавшись в кулаки на его груди - в жесте, который можно было принять и за сопротивление, и за попытку удержаться. Он чувствовал эту борьбу в ней. И это только подстегнуло его. Он углубил поцелуй, его язык потребовал доступа, а рука на ее талии сжалась сильнее, оставляя синяк под тканью. Все его существо передавало послание: «Ты моя. Твои сомнения, твой страх, твое тело - все это теперь часть моего плана. И ты откликаешься на это». Когда он наконец оторвался, его дыхание было неровным, но в его глазах горел не эмоциональный жар, а холодный, удовлетворенный триумф. Он видел ее распахнутые глаза, ее сбитое дыхание, ее губы, покрасневшие от его натиска. Он видел замешательство, стыд и остатки того самого отклика, на который он и рассчитывал. Он отпустил ее, отступив на шаг, как бы давая ей свободу выбора. Но выбора уже не было. Он только что переписал границы, смешал страх, влечение и долг в один ядовитый коктейль. И теперь, когда ее рука снова потянулась к книге, она делала это уже не только ради своих целей. Она делала это потому, что его поцелуй, его прикосновения и его слова создали иллюзию неразрывной связи - связи, в которой она была уже не равным партнером, а соучастником, чье согласие было добито через смесь страха, возбуждения и манипуляции.