Феникс

В комнате было тихо - только мерное дыхание спящих соседок и всхлипывающий звук ветра за стеклом. Мора не спала. Лежа на спине, она смотрела в потолок, где тени рисовали причудливый, постоянно меняющийся узор. На тумбочке рядом с кроватью тикали часы, отсчитывая минуты, которые тянулись бесконечно долго. Март - время, когда ждешь весны, а получаешь только слякоть и бессонницу. Пятый курс. Мысль пришла неожиданно, как всегда это бывает ночью. Она не звала ее, не хотела, но память услужливо подсунула картинку: библиотека, запах старой бумаги и пыли, солнечный луч, пробивающийся сквозь высокое окно… и он. Она вспомнила это чувство с пугающей отчетливостью - будто кто-то толкнул ее в грудь, и мир перестал быть прежним. Он сидел за дальним столом, склонившись над фолиантом, и хмурил брови, пытаясь разобрать витиеватый почерк. В тот момент, когда он поднял голову и их взгляды встретились, она поняла - все. Конец. Его глаза, карие, как темный кофе, смотрели на нее с вежливым любопытством, а она уже утопала в них с головой. Тогда ей казалось, что это начало чего-то невероятного, светлого, того, о чем пишут в книжках. Она перевернулась на бок, подтыкая холодное одеяло под подбородок. Но книжки врут. Они не пишут о том, как свет в глазах любимого человека начинает гаснуть, сменяясь чем-то пустым и голодным. Пятый курс, шестой… грань стерлась. Она видела это по его скулам, заострившимся от недосыпа, по темным кругам под глазами, по тому, как он смотрел на пустые места в коридоре. Она пыталась достучаться. Каждый разговор заканчивался одним и тем же: его раздражением, ее слезами, которые она прятала до туалета. - Остановись, прошу тебя, - шептала Мора ему тогда в пустом классе, сжимая его руку. - Это не того стоит. Ты меняешься. Ты пугаешь меня, – умоляла она. - Ты не понимаешь. Это единственный способ. Ты либо со мной, либо… мешаешь мне, – говорил Себастьян. «Мешаешь». Она была для него помехой. Его тянуло в тень, а она пыталась удержать его на свету, и от этого ей самой становилось больно, будто она держалась за раскаленный металл. Она зажмурилась, прогоняя видение, и села на кровати. В комнате было душно от спертого воздуха, но она куталась в одеяло, как в кокон. Часы тикали. Тик-так. Тик-так. Шестой курс. Все изменилось. Он отрекся. Сломал себя, переступил через ту тьму, что чуть не поглотила его. Все вокруг вздыхали с облегчением, хлопали его по плечу, говорили, какой он молодец. А она… она смотрела на него и не узнавала. Он стал тише. Спокойнее. Он улыбался, но улыбка больше не касалась глаз. В них больше не было той пустоты, что пугала ее раньше, но не было и того утреннего света из библиотеки. Там поселилась осторожность. Он будто боялся снова сделать шаг не туда и теперь мерил все линейкой. Они разговаривали. Даже сидели рядом за завтраком. Но между ними словно выросла стена из невысказанных слов и прошлых обид. Она смотрела на его профиль и чувствовала, что скучает… по нему. По тому мальчишке из библиотеки, который улыбался ей открыто, не думая о последствиях. И даже по тому одержимому, который сжигал себя изнутри – потому что тогда он хотя бы чувствовал, жил, боролся. А теперь он просто существовал. Правильно. Безопасно. Чуждо. Сердце защемило от острой, привычной боли. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Чего-то не хватает. Мысль мелькнула и застряла занозой. Она прокручивала в голове свои воспоминания, как старую киноленту. Библиотека. Коридоры. Тот разговор в пустом классе. Его рука, выскальзывающая из ее пальцев. Все было на месте. Но было ощущение пустоты, черной дыры в хронологии событий. Будто один кусок пазла вырезали ножницами. Что-то было. Что-то важное. Что-то, что случилось между ее мольбами и его отречением. Что-то, что она должна была помнить, но память упорно подсовывала ей белую дымку. Что? Она сидела в темноте, слушая, как спят соседки, как ветер гонял по подоконнику прошлогоднюю пыль, и пыталась нащупать пальцами край этой пустоты в своей голове. Тишина давила на уши, и в этой давящей тишине вдруг стало страшно. Не за него. За себя. Потому что, если она не помнит этого, значит ли это, что этого никогда не было? Или… значит ли это, что кто-то очень постарался, чтобы она забыла? Часы пробили три часа ночи. Март за окном всхлипнул последним порывом ветра и затих, готовясь к рассвету. А она так и не сомкнула глаз, глядя в темноту и пытаясь вспомнить то, чего память упорно лишала ее.

***

Утро было серым и безжалостным. Она выскользнула из замка до рассвета, когда Хогвартс еще спал, укутанный в мартовский туман. Ноги сами несли ее через поля, мимо теплиц профессора Чесноук, к покосившимся воротам. Она не знала, зачем идет. Вернее, знала, но не могла объяснить словами. Вчерашняя ночь, пустота в памяти, зияющая черной дырой, не давала покоя. Последнее воспоминание. Оно было там. Она чувствовала это кожей, каждой клеточкой тела, тем инстинктивным звериным чутьем, которое не обманывает. Спуск в катакомбы всегда был испытанием. Сырость, холод, запах тлена и древней магии, въевшийся в камни. Люмос освещал скользкие ступени, уходящие вниз, в кромешную тьму. Эхо ее шагов металось под сводами, пугая крыс и призраков, которые, впрочем, здесь не водились - только смерть и тишина. Центральный зал встретил ее привычным величием и ужасом. Высокий купол, колонны, увитые каменной лозой, и алтарь в центре, на котором покоился… он. Не алтарь. Хрустальный шар, пульсирующий тусклым, болотным светом. Ее последнее воспоминание. Она протянула руку, не чувствуя пальцев от холода. Пальцы коснулись гладкой поверхности, и мир взорвался. Боль. Ослепительная, выжигающая боль, а потом - пустота. Она широко открыла глаза, падая на холодный камень. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Перед глазами все поплыло, и холодный пол катакомб стал последним, что она почувствовала. Себастьян знал, что что-то не так, еще до того, как вошел в Большой зал. Завтрак был в самом разгаре, над столами витал пар от каши и аромат свежих булочек. Он сел на свое обычное место, рядом с Гарретом, и машинально потянулся за тыквенным соком. Взгляд сам скользнул к слизеринскому столу, туда, где обычно сидела она. Пусто. Рядом с ней никто не сидел. Тарелка была нетронутой. - Гаррет, ты не видел?.. - начал Себастьян, но гриффендорец лишь пожал плечами, жуя булочку. - Может, проспала? На Зельеварение все придут, никуда не денутся, – предположил Гаррет. Но Себастьян уже не слушал. Внутри зашевелился холодный, липкий страх. Он не был похож на ту панику, что он испытывал, когда чуть не потерял Анну. Это было что-то другое. Более глубокое. Более личное. Он встал из-за стола, игнорируя удивленный взгляд профессора Уизли, и быстрым шагом направился к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим стуком. Ноги сами понесли его прочь из замка, мимо теплиц, мимо хижины лесничего, к черным провалам у Фелдкрофта. Зачем? Почему она пошла туда одна? Ответ пришел сам, когда он вбегал под своды катакомб. Воспоминания. Она пошла за ними. Дура. Какая же дура. Катакомбы встретили его знакомым запахом сырости и смерти. Люмос сорвался с палочки сам собой, освещая путь. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, срывая голос, выкрикивая ее имя. Эхо возвращало ему лишь его собственный, искаженный ужасом голос. Центральный зал. Алтарь. И она. Она лежала на холодном камне, неестественно выгнувшись, раскинув руки, будто распятая. Бледная, как полотно, с синими губами. Рядом с ней, на алтаре, догорал хрустальный шар, испуская последние искры болотного света. - Нет, нет, нет, - зашептал Себастьян, бросаясь к ней. Он упал на колени, схватил ее, приподнимая, и уложил головой себе на колени. Она была холодной. Ледяной. Он прижался ухом к ее груди - сердце билось. Слабо, но билось. Жива. - Очнись, - хрипло позвал Себастьян, касаясь ладонью ее щеки. - Пожалуйста, очнись. Я прошу тебя, – промолвил он. Тьма вокруг зашевелилась. Он почувствовал это раньше, чем увидел. Холод стал плотнее, тяжелее, и из арок, из-за колонн, из щелей в полу начали выползать они. Инферналы. Медленные, безмолвные, с пустыми глазницами и тянущимися к живой плоти руками. Себастьян вскочил, загораживая ее собой. - Конфринго! – бросил заклинание парень. Огненный шар ударил в первых двух, разбрасывая гнилые останки. Но на их место пришли новые. Еще и еще. Они выползали из всех дыр, как тараканы, гонимые голодом. - Бомбарда! – продолжал защищаться Себастьян. Каменная крошка полетела в стороны, но Инферналов было слишком много. Они напирали, не чувствуя боли, не ведая страха. Себастьян отбивался, проклиная все на свете. Заклинания слетали с палочки одно за другим, но силы таяли. Руки дрожали от напряжения, пот заливал глаза. Он не мог трансгрессировать - с ней, без сознания, это могло убить ее, расщепить или оставить часть здесь, в этой проклятой тьме. Он отступил на шаг, потом еще один, прижимаясь спиной к алтарю, где лежала она. Инферналы окружали их плотным кольцом, щелкая челюстями, протягивая костлявые пальцы. Анна. Только Анна. Он поднял палочку, чувствуя, как магия почти иссякла. - Экспекто Патронум! – крикнул Себастьян. Из палочки вырвался не яркий, серебристый свет, а тусклый, мерцающий. Но этого хватило. Феникс - странный, выцветший, но все же феникс - взмыл под своды и исчез в каменной толще, унося послание. Сестра. Катакомбы. Помоги. А потом он остался один на один с армией мертвых. Он дрался. Дрался отчаянно, зло, забыв про боль в сведенных судорогой мышцах, про то, что мир сузился до точки на конце палочки. Рядом с ним, у его ног, лежала она. И он не имел права проиграть. Не после того, что уже сделал. - Прости, - выдохнул Себастьян, сжигая очередного инфернала. - Прости меня, – повторил он. Когда силы были на исходе, когда очередное заклинание погасло, не долетев до цели, и он уже готовился прикрыть ее собой, принимая удар, своды озарила вспышка алого света. - СЕБАСТЬЯН! – крикнул женский голос. Анна ворвалась в зал первой, за ней - Оминис, чья палочка выписывала смертоносные круги, Натти с боевым проклятием наготове, Гаррет, чей смех в этот момент больше походил на рычание, Поппи, бледная, но решительная, и Амит, чьи знания древних рун сейчас были нужны как никогда. - Инферналы! - крикнул Оминис. - Прижигайте их! Не давайте подняться! – командовал он. Зал наполнился вспышками заклинаний. Красные, синие, оранжевые ленты резали тьму, разрывая гнилую плоть. Анна пробилась к брату, и в ее глазах стоял ужас, смешанный с облегчением. - Живой? - выдохнула сестра. - Она… - указал Себастьян на девушку у алтаря. - Она без сознания. Надо уводить ее. – договорил он. - Жива, но нужно в Больничное крыло, быстро! – склонилась над девушкой Поппи. Оминис трансгрессировал первым, уводя с собой Амита, чтобы расчистить путь. Натти и Гаррет сдерживали оставшихся инферналов, пока Поппи и Анна поднимали девушку. Себастьян пытался помочь, но ноги подкашивались, а перед глазами все плыло. Выбрались наружу. Серый мартовский свет ударил по глазам, показавшись ослепительным. Свежий воздух, пахнущий талым снегом и прелой листвой, ворвался в легкие, выгоняя смрад катакомб. Себастьян сделал шаг, второй, пытаясь удержаться на ногах, глядя, как друзья несут ее к замку. Анна что-то кричала ему, но голос ее доносился будто сквозь толщу воды. Силы покинули его окончательно. Колени подогнулись, и он рухнул в холодную мартовскую грязь, проваливаясь в спасительную темноту. Последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание: – СЕБАСТЬЯН! – кричала сестра.

Май 1891

Мора бежала так быстро, как только позволяли легкие. Камни под ногами предательски скользили, норовя вывернуть лодыжку, но страх гнал ее вперед, в темноту катакомб. Себастьян ушел час назад, с этим безумным блеском в глазах, с этой одержимостью, от которой у нее самой холодело внутри. Он нашел что-то. Какую-то реликвию. Он говорил, что это спасет Анну. Она должна была успеть. Должна была остановить его. С каждым шагом воздух становился тяжелее, холод пробирал до костей, несмотря на плотную мантию. Люмос на конце палочки выхватывал из темноты скользкие стены, древние захоронения, кости, что хрустели под ногами. Катакомбы Фелдкрофта дышали смертью, и каждое ее дыхание отзывалось эхом где-то глубоко внутри. Центральный зал. Она влетела под высокие своды и замерла. Себастьян стоял спиной к ней у алтаря. В вытянутой руке он сжимал какой-то предмет - древний, пульсирующий мертвенным светом. Вокруг него, на границе тьмы, клубились тени. Но хуже было другое. Из арок, из ниш, из щелей в полу выползали они. Инферналы. Мертвецы, поднятые магией реликвии, тянули к нему свои гниющие руки. Но он не замечал их. Он смотрел на камень, и в глазах его горел тот самый огонь, который она так боялась увидеть. - Себастьян! - крикнула Мора, и голос эхом разнесся под куполом. - Ты зачем пришла? Здесь опасно. Уходи. – бросил парень. - Где Анна? - шагнула вперед девушка, огибая медленно ползущего инфернала. - Анны здесь нет. Она не понадобится. Я справлюсь сам. – сухо ответил Себастьян. Он снова повернулся к алтарю, и в этот момент тьма сгустилась до такой степени, что стало трудно дышать. Инферналы напирали, их становилось все больше. - Себастьян, посмотри вокруг! - закричала Мора, отбрасывая заклинанием одного из мертвецов. - Ты вызываешь их! Эта штука призывает мертвых! – продолжила она. - Я знаю! - рявкнул парень. - Но это единственный способ. Если я смогу управлять ими, я смогу снять проклятие! Я контролирую ситуацию! – говорил он. - Ты не контролируешь! Ты... – не успела договорить девушка. Из тени, сгустившейся у входа, выступил Соломон. Лицо его было каменным. В глазах горела такая ненависть, что даже инферналы на миг замерли, будто чувствуя силу живого гнева. Он не кричал. Он вообще не произнес ни слова. Просто поднял палочку, и мощнейшее заклинание ударило прямо в реликвию, которую сжимал Себастьян. Камень взорвался фонтаном искр. Осколки брызнули в разные стороны. Инферналы замерли, а потом с жутким стоном начали оседать на пол, рассыпаясь в прах. Себастьян закричал. Это был не крик боли - это был крик ярости, отчаяния, потери последней надежды. Он развернулся к дяде, и в руке его уже была палочка. - Ты! - выдохнул Себастьян, и в голосе его звучала такая ненависть, что ей стало страшно. - Ты не имел права! Это был единственный шанс для Анны! ЕДИНСТВЕННЫЙ! – кричал он. - Это была опасная игрушка, мальчик, - голос Соломона звучал глухо, как камнепад. - Она убила бы тебя. И Анну. И всех нас. – добавил он. - НЕТ! – противился парень. Красная вспышка ударила в Соломона. Щит отразил ее, но Себастьян уже посылал новое заклинание. И еще. И еще. Он сражался с яростью загнанного зверя, забыв обо всем. Соломон отвечал, сдерживая натиск, но не атаковал в полную силу - он все еще пытался достучаться до племянника. - Остановись! - гремел Соломон. - Ты не понимаешь, что творишь! – пытался убедить он. - Это ты не понимаешь! - кричал Себастьян. - Ты сдался! Ты позволил ей умирать! А я не позволю! – не успокаивался он. Заклинания летели с такой скоростью, что воздух в зале накалился. Она стояла в стороне, прижимаясь к колонне, не зная, что делать. Вмешаться? Но в этой дуэли ей не было места. А потом случилось это. Очередное заклинание Себастьяна, отраженное щитом Соломона, срикошетило в сторону. Прямо в нее. У нее не было времени даже вскрикнуть. Красная вспышка ударила в висок, и мир взорвался болью. Белой, ослепительной, выжигающей. Она упала на колени, прижимая ладони к голове, чувствуя, как что-то важное, что-то, составляющее ее саму, вытекает из нее, как песок сквозь пальцы. - СТОЙ! - заорал Себастьян. - Ты как? Что с тобой? Скажи что-нибудь! – бросился к ней он. Она подняла на него глаза. В них стояли слезы - от боли, от страха, от того, что она уже чувствовала - пустоту. Белую, чистую пустоту там, где только что были воспоминания. Они таяли, как снег на ладони. Лица. Имена. Моменты. Она видела его лицо - искаженное ужасом, виной, отчаянием. И в этом лице было что-то родное, что-то, что она должна была помнить. Но чем дольше она смотрела, тем более чужим оно становилось. - Я... - голос Моры сорвался. - Я не... – попыталась произнести еще раз она. - Уходи, - прошептала она, глядя на него. - Оставь меня, – сказала она. - Нет, послушай, я не хотел... это случайно... - тряс ее за плечи Себастьян, пытаясь поймать ускользающий взгляд. - Ты меня слышишь? Это я, Себастьян! – не сдавался он. Себастьян. Имя отозвалось эхом в пустоте. Себастьян. Оно что-то значило. Оно должно было что-то значить. Но что? Она смотрела на него и не могла вспомнить, почему ее сердце бьется быстрее. Почему ей больно смотреть на него. Почему она вообще здесь. - Я сказала - уходи! - крикнула Мора, вырываясь из его рук. Она встала, пошатываясь, прижимая ладонь к виску, где пульсировала боль. Соломон смотрел на них обоих с мрачным торжеством и горечью одновременно. Он развернулся и ушел в темноту, не сказав больше ни слова. - Пожалуйста... - протянул к ней руку Себастьян, но она отшатнулась, как от огня. - Не трогай меня. Ты... ты опасен. Ты чуть не убил меня. Ты чуть не убил себя. Ты чуть не убил всех нас. Из-за чего? Из-за чего? – яростно сказала Мора. - Из-за Анны, - голос парня дрожал. - Я пытался спасти Анну, – выговорил он. В его глазах отразился такой ужас, что ей стало почти жаль его. Почти. Она молчала. В голове гудело. Себастьян. Инферналы. Алтарь. Обрывки, клочки, не складывающиеся в целое. Она развернулась и пошла прочь, спотыкаясь о камни, не оглядываясь. - Стой! - закричал Себастьян ей вслед. - Пожалуйста, стой! Ты не можешь уйти! Я люблю тебя! – бросил он. Она остановилась на миг. Слово отозвалось где-то глубоко, в той самой пустоте, где должны были быть воспоминания. Любовь. Это чувство она помнила. Но к кому? К тому, кто стоял за спиной? К тому, кто едва не убил ее? Нет. Она пошла дальше, оставляя его одного в зале, среди праха инферналов и осколков разбитой реликвии. Себастьян упал на колени и закричал. Крик эхом разнесся по катакомбам, но она уже не слышала его. Она шла вперед, в темноту, держась рукой за стену, чувствуя, как память утекает сквозь пальцы, и молясь только об одном - чтобы забыть и это тоже. Чтобы забыть его лицо, искаженное горем. Чтобы забыть, как сильно она его любила. Но память, как назло, именно это оставила. Чувство любви к человеку, которого она больше не знала. Самая жестокая пытка, которую только можно было придумать.