Глава 4: Лорд Малфой и маленький секрет
6 апреля 2026 г., 01:40
Три месяца пролетели как один. Харольд и Корделия постепенно привыкали к новой жизни в особняке Мраксов, и это привыкание происходило естественно, словно так было всегда. Они больше не вздрагивали при виде Тома, не искали подвоха в каждом его жесте, не ждали, что заботливая улыбка в любой момент может превратиться в холодную усмешку монстра. Том оказался... странно заботливым. Требовательным, строгим, порой даже жестким в своих методах обучения, но заботливым.
Он лично занимался их образованием, и это стало отдельным испытанием. Каждое утро начиналось с занятий — история магии, этикет, основы зельеварения, теория чар. Том был терпелив, но требователен. Он не делал скидок на их возраст, и Харольд с Корделией быстро поняли, что спуску им не дадут. К удивлению Тома, эти "пятилетние" дети схватывали материал с поразительной быстротой. Корделия с жадностью глотала книги по истории магии и этикету, задавая такие вопросы, что Том иногда задумчиво смотрел на неё, пытаясь понять, откуда в этом маленьком существе столько знаний. Харольд же проявлял недетский интерес к зельеварению и древним родам, часами просиживая в библиотеке над фолиантами, которые и взрослым-то читать было сложно.
Том замечал это, но не комментировал. Он лишь иногда ловил себя на мысли, что гордится этими детьми — своими детьми — больше, чем мог себе представить.
Но сегодня утром Том был непривычно напряжен. Харольд почувствовал это сразу — по тому, как Том сжал челюсть, подавая им мантии, по тому, как его пальцы на мгновение задержались на плече Корделии, словно он пытался защитить её от чего-то невидимого.
— Мы едем в гости, — коротко бросил он, беря их за руки перед камином. Зеленое пламя летучего пороха взметнулось вверх, и Харольд услышал, как Том добавил тише, почти про себя: — К твоему отцу, Корделия. К Абраксасу Малфою.
Зеленое пламя вспыхнуло, мир завертелся в привычном уже вихре, и через секунду они уже стояли в мраморном холле роскошного особняка. Харольд сразу узнал это место — Малфой-мэнор. В прошлой жизни он был здесь однажды, и тогда это место давило на него своей холодной, надменной роскошью, пропитанной страхом и служением Темному Лорду. Сейчас всё было иначе. Здесь было светлее, живее, словно сам воздух дышал иначе. Высокие окна пропускали потоки солнечного света, играя на полированном мраморе. Живые цветы в массивных вазах наполняли холл тонким ароматом. Не было той давящей атмосферы служения, которая запомнилась Харольду.
— Том! — раздался взволнованный, счастливый голос, и из бокового коридора выбежал молодой человек.
Абраксас Малфой был ослепительно красив. Харольд, привыкший к надменному, холодному Люциусу, с трудом узнавал в этом молодом мужчине отца своего будущего истинного. Высокий, стройный, с платиновыми волосами, падающими на плечи мягкими волнами, и живыми серыми глазами, которые сейчас сияли такой неподдельной радостью, что Харольд невольно замер. На Абраксасе была безупречная мантия из серебристо-серого шелка, расшитая тонким узором, и он буквально светился, увидев Тома.
Абраксас бросился обнимать Тома, порывисто, искренне, словно не видел его целую вечность. Но Харольд и Корделия, стоявшие рядом, ощутили, как их опекун на мгновение окаменел. Его тело напряглось, словно он боролся с желанием либо оттолкнуть, либо прижать к себе навеки.
— Абраксас, — голос Тома был холоден, как зимний ветер. Он мягко, но решительно отстранился от объятий. — Нам нужно поговорить. О нашей дочери.
Улыбка сползла с лица Абраксаса мгновенно, словно её стерли губкой. Он перевел взгляд на Корделию, и Харольд, видевший многое в своей жизни, поразился той гамме чувств, что отразилась в этих серых глазах. Боль — острая, режущая. Вина — всепоглощающая, тяжелая, как свинцовое одеяло. Надежда — робкая, почти детская, пробивающаяся сквозь тьму отчаяния. И любовь — такая сильная, что даже суровый Харольд, привыкший не доверять никому, смягчился.
— Девочка моя... — прошептал Абраксас, делая шаг к Корделии. Голос его сорвался, превратившись в хрип. — Я... я так долго ждал этого момента.
Корделия инстинктивно прижалась к брату. Её маленькая рука вцепилась в его ладонь с такой силой, что Харольд почувствовал, как дрожат её пальцы. Она знала, что этот человек — её биологический отец. Том рассказал им всё по дороге, сжато, но емко: жестокий дед, принудительный брак, невозможность оставить ребенка в Англии, отчаянное решение отдать дочь в другую семью, чтобы спасти. Разумом Корделия понимала — да, это была жертва, это была попытка защитить. Но сердце... сердце помнило только одно: её отдали. Бросили. Оставили с чужими людьми.
— Вы отдали меня, — тихо, но твердо сказала Корделия. В её детском, тонком голосе вдруг отчетливо прозвенела та самая сталь, которая делала Гермиону Грейнджер той, кем она была. Сталь, несгибаемая, несокрушимая. — Просто отдали.
Слова упали в тишину холла, как камни в стоячую воду. Абраксас побледнел так, что Харольд испугался — не упадет ли он в обморок? Его лицо стало белее его платиновых волос, серые глаза расширились, в них плеснулась такая отчаянная боль, что у Харольда защемило сердце.
И тогда Абраксас Малфой, наследник древнейшего рода, глава одного из богатейших семейств магической Британии, рухнул на колени прямо перед пятилетней девочкой. Он не думал о мантии, которая пачкалась о мраморный пол. Не думал о том, что кто-то из слуг может увидеть его в этом унизительном положении. Не думал ни о чем, кроме неё.
— Прости меня, — его голос дрожал, срывался, слова вылетали с трудом, словно каждое приходилось вырывать из груди клещами. — Я был трусом. Я был ничтожеством. Я не мог защитить тебя там. Мой отец... если бы он узнал... он бы... он бы убил тебя, маленькая моя. Просто чтобы наказать меня. Чтобы стереть позор с рода.
Он судорожно вздохнул, и Харольд увидел, как по его щекам потекли слезы — крупные, соленые, такие неожиданные на этом аристократическом лице.
— Я каждый день писал тебе письма, — продолжал Абраксас, не вытирая слез. — Каждый день. Десятки, сотни писем. Я складывал их в шкатулку, надеясь, что однажды смогу тебе их отдать. Я смотрел на твои колдографии, которые тайком делала женщина, присматривавшая за тобой. Я видел, как ты растешь, как улыбаешься, как делаешь первые шаги. И я мечтал об этом мгновении. Мечтал каждый день, каждую ночь. Прости меня, маленькая моя. Прости, если сможешь.
Корделия смотрела на него. Красивый, несчастный, раздавленный виной мужчина стоял перед ней на коленях и плакал, не скрывая слез. Её биологический отец. Человек, который отдал её, чтобы спасти. Рядом безмолвно стоял Том — Харольд чувствовал вибрацию его магии, сдерживаемые эмоции, готовые выплеснуться наружу в любой момент.
«Решай сама, — мысленно сказал Харольд, легонько сжав её ладонь. — Что бы ты ни решила, я рядом».
Корделия медленно высвободила свою руку из его ладони. Она сделала шаг к Абраксасу — маленькая девочка в дорожной мантии, с темными волосами и серьёзными глазами. Потом ещё один. Остановилась прямо перед ним, глядя сверху вниз на этого великого лорда, стоящего на коленях.
А потом она протянула маленькую руку и коснулась его мокрой щеки. Её пальчики были такими крошечными на его лице, такими нежными.
— Не плачьте... папа, — слово далось с трудом, словно ей пришлось перешагнуть через огромную пропасть, чтобы произнести его. Но она его произнесла.
Абраксас всхлипнул — громко, судорожно, по-детски. Он бережно, словно она была величайшим сокровищем во всех мирах, прижал дочь к груди. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий, руки гладили её по спине, по волосам, словно он не мог поверить, что она настоящая, что она здесь, в его руках.
Том за его спиной едва заметно выдохнул. Харольд увидел, как напряжение в его плечах спало, словно с него сняли тяжелый груз. Он смотрел на эту сцену — на Абраксаса, рыдающего в объятиях дочери, и в его глазах впервые за этот разговор появилось что-то теплое.
***
Позже, когда появившаяся из ниоткуда домовушка с огромными глазами увела Корделию знакомиться с домом и, судя по всему, кормить чем-то вкусным, Харольд остался один. Он огляделся и, заметив массивные дубовые двери библиотеки, направился туда. Книги были его убежищем всегда, в любой жизни. Библиотека Малфоев оказалась даже больше, чем в Хогвартсе. Бесконечные стеллажи уходили вверх под самый потолок, а перед высокими окнами стояли удобные кожаные кресла. Харольд без труда нашел раздел по зельеварению и, достав огромный том под названием «Яды и противоядия: полное собрание рецептов», устроился в кресле. Том, заглянувший в библиотеку через полчаса, только вздохнул, увидев эту картину, но запрещать не стал. Он вообще редко запрещал Харольду читать — только если книги были действительно опасны для его возраста. А в это время в гостиной, куда удалились взрослые, повисла тяжелая, напряженная тишина. Абраксас и Том сидели друг напротив друга в креслах у камина. В руках у обоих были бокалы с огневиски — напитком, который пили только по-настоящему важным поводам. — Ты мог мне сказать, — глухо произнес Том, глядя не на Абраксаса, а на танцующее пламя в камине. Его голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая глубина боли, что Абраксас вздрогнул. — Шесть лет, Абраксас. Пять лет она росла без меня. Без нас. Ты отнял у меня пять лет жизни моей дочери. — Я знаю, — Абраксас сидел напротив, сжимая свой бокал так, что побелели костяшки. Он не пил, только смотрел на янтарную жидкость, плещущуюся о стенки. — Я проклинал себя каждый день. Каждую минуту. Я не спал ночами, думая о ней. О тебе. О том, что вы оба могли бы быть со мной. — Тогда почему? — Том резко повернулся к нему, и в его глазах полыхнул гнев — настоящий, живой, а не холодная маска. — Почему ты не сказал мне? Мы могли бы что-то придумать. Спрятать её вместе. Защитить вместе. — Ты не понимаешь, — Абраксас покачал головой. — Мой отец... ты не знал его так, как я. Он был чудовищем. Настоящим чудовищем. Если бы он узнал, что у меня есть ребенок от тебя... он бы не просто убил её. Он бы сделал это медленно. На моих глазах. Чтобы я запомнил навсегда, что бывает с теми, кто ослушивается. Он сделал наконец глоток огневиски, поморщился от обжигающей горечи. — Я боялся, Том. Не за себя. За неё. За нашу дочь. — А после свадьбы? — голос Тома был ледяным, но в нем уже не было гнева, только усталость. — После того, как твой отец... ушел из жизни? Почему ты не искал её тогда? Абраксас поднял на него глаза — глаза, полные такой боли, что Том замер. — Я искал, — тихо сказал он. — Прошлым летом я поехал в ту итальянскую деревню, где оставил её. Семья, которой я её отдал, исчезла. Дом сгорел дотла. Соседи сказали, что они уехали в Англию к каким-то родственникам, но куда — никто не знал. Я перерыл всё, Том! Я нанял лучших ищеек, каких только мог найти. Я потратил целое состояние на поиски. И когда я уже отчаялся, когда решил, что никогда не увижу её... магия привела её к тебе. Он горько усмехнулся. — Это знак. Она всегда должна была быть с тобой. Я просто... я просто помеха в этой истории. Повисла долгая, тяжелая пауза. Том смотрел на мужчину, которого любил больше всего на свете. Который причинил ему самую сильную боль в жизни. Который сейчас сидел перед ним, раздавленный, сломленный, но все такой же бесконечно родной. — Я ненавидел тебя, — тихо сказал Том, и в его голосе не было злости, только констатация факта. — За то, как ты издевался надо мной в школе. За то, что ушел, не объяснив ничего. За то, что лишил меня дочери. Я ненавидел тебя так сильно, что это чувство сжигало меня изнутри. — Я заслужил твою ненависть, — кивнул Абраксас, не пытаясь оправдываться. — Я заслужил всё, что ты мог бы мне сделать. Я знаю. — Но я не могу тебя ненавидеть, — голос Тома дрогнул, впервые за весь этот долгий, тяжелый разговор. — Не могу, потому что ты — моя истинная пара. Потому что я смотрю на тебя и вижу не лорда Малфоя, не аристократа, не того, кто меня предал. Я вижу того мальчишку, который плакал в моих руках на выпускном балу. Того, кто клялся мне в любви. И потому что ты подарил мне Корделию. Абраксас замер, боясь дышать. Он смотрел на Тома расширенными глазами, не веря тому, что слышит. Том медленно поднялся с кресла. Обогнул низкий столик, разделявший их, и остановился прямо перед Абраксасом. Протянул руку. — Вставай, — приказал он. Голос его звучал властно, но в глазах плескалось что-то совсем другое. Абраксас послушно поднялся, не выпуская его руки. Они стояли друг напротив друга — такие разные, такие похожие, такие родные. — Если ты еще хоть раз причинишь мне боль, — тихо, но отчетливо произнес Том, глядя ему прямо в глаза, — я уничтожу тебя. Я не шучу. Я сотру тебя из реальности так, что даже память о тебе исчезнет. Абраксас молча кивнул, принимая условие. — Если ты еще хоть раз оставишь моих детей, — продолжил Том, и его голос дрогнул на слове «моих», — я заставлю тебя молить о смерти. Каждый день твоей жизни превратится в ад. — Я понимаю, — прошептал Абраксас. — Но если ты готов быть рядом, — голос Тома стал тише, почти неслышным. — По-настоящему. Навсегда. Без игр. Без тайн. Без страха. Если ты готов быть моим, Абраксас, по-настоящему моим... — Я готов, — выдохнул Абраксас, и в его глазах блеснули новые слезы — слезы облегчения, надежды, счастья. — Навсегда. Клянусь магией. Клянусь нашей дочерью. Клянусь всем, что у меня есть. Их губы встретились в поцелуе. Горьком, соленом от слез, но таком долгожданном, таком правильном. В этом поцелуе была вся боль шести лет разлуки, вся ненависть, которую они пытались взрастить в сердцах, и вся любовь, которая оказалась сильнее.***
Они не слышали, как в дверях гостиной появилась маленькая фигурка. Харольд, уставший от чтения и решивший найти остальных, замер на пороге, глядя на эту сцену. Том и Абраксас, обнявшись, целовались так, словно от этого зависела их жизнь. Харольд тихонько попятился назад, стараясь не шуметь. На лице его блуждала странная улыбка — смесь смущения, радости и какого-то щемящего чувства. В прошлой жизни он и представить не мог, что Том Реддл может кого-то любить. По-настоящему, до дрожи, до боли. А теперь он видел это своими глазами. — Ну что там? — спросила Корделия, вынырнув из-за угла с огромным пирожным в руке. Судя по крошкам на щеках, это было уже не первое. — Там... — Харольд замялся, подбирая слова. — Там твои папы мирятся. Очень... активно. Корделия замерла с пирожным на полпути ко рту. Потом до неё дошло, и она густо покраснела. — Оу, — только и сказала она. Они переглянулись и одновременно прыснули со смеху — тихо, чтобы не услышали взрослые. — Пошли лучше в библиотеку, — предложил Харольд. — Там есть книги по древним родам. И, кажется, я видел там карту магического мира. — Идем, — Корделия кивнула, откусывая пирожное. — Пусть мирятся. Они это заслужили. В библиотеке было тихо и уютно. Харольд забрался в кресло с ногами, Корделия устроилась рядом. За окнами медленно садилось солнце, окрашивая небо в золотые и розовые тона. — Знаешь, — задумчиво сказала Корделия, — я думала, что никогда не смогу назвать его папой. А сегодня... сегодня я это сделала. И мне стало легче. — Он хороший, — ответил Харольд. — Твой отец. Я видел, как он смотрит на тебя. Он правда тебя любит. — И Том тоже, — кивнула Корделия. — Странно, правда? Том Реддл, который в нашем мире был монстром, здесь — просто папа. Который волнуется, переживает, любит. — Мир изменился, — философски заметил Харольд. — Или мы изменились. Или всё сразу. Они замолчали, каждый думая о своем. Где-то в гостиной догорал камин, и двое мужчин, нашедших друг друга после шести лет разлуки, сидели обнявшись и смотрели на огонь. А в библиотеке двое детей, пришедших из другого мира, читали книги и ждали, когда их позовут ужинать. Это был только первый день их новой жизни в этом доме. Но он уже стал особенным.Конец четвертой главы
