Нить Судьбы, сплетенная вновь

      Зима в тот год выдалась суровой. За окнами особняка Мраксов бушевала настоящая метель — снежные вихри кружили в воздухе, залепляя окна, ветер завывал в каминных трубах, словно голоса потерянных душ. Но внутри было тепло и уютно. В гостиной, обитой темно-зелеными панелями, весело потрескивал камин, бросая пляшущие тени на стены и мебель.       Том сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги к огню. В руке он держал бокал с огневиски — напитком, который пили только в особых случаях, когда хотелось согреться не только телом, но и душой. Напротив, в таком же кресле, устроился Абраксас. Он тоже держал бокал, но почти не пил, только смотрел на янтарную жидкость, плещущуюся о стенки.       Дети уже спали. Харольд и Люциус, как обычно, устроились в одной постели — Люциус ни за что не соглашался спать отдельно, когда Харольд был рядом. Корделия ушла в свою комнату, утомленная дневными занятиями. Северус ночевал сегодня в доме матери, в Хогсмиде, — Эйлин пригласила его на выходные, и он с радостью согласился.       Том и Абраксас наслаждались редкой тишиной. Обычно вечера были наполнены детскими голосами, смехом, спорами. Но сегодня только вой ветра за окном нарушал покой.       — Том, — начал Абраксас, и его голос прозвучал непривычно неуверенно. Он смотрел в огонь, избегая встречаться взглядом с любимым. — Я должен тебе кое-что рассказать. О моём отце.       Том насторожился. Он перевел взгляд с огня на Абраксаса, изучая его профиль, напряженную линию плеч, пальцы, слишком сильно сжимающие бокал.       Старый лорд Малфой, Альфред, скончался три года назад. Официальная версия гласила — сердечный приступ. В магическом мире это случалось нередко, особенно с пожилыми магами, чья магия ослабевала с возрастом. Похороны были пышными, речи — торжественными, и все вздохнули с облегчением, когда Альфреда предали земле в семейном склепе.       Но Том всегда подозревал, что Абраксас знает больше. Слишком быстро он оправился от горя, слишком спокойно принял наследство, слишком легко вздохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз. Том не спрашивал — он ждал, когда Абраксас сам захочет рассказать.       — Что именно? — тихо спросил Том, отставляя бокал на столик. Он повернулся к Абраксасу, давая ему понять, что готов слушать.       Абраксас сделал большой глоток огневиски, поморщился от обжигающей горечи и наконец поднял глаза. В них плескалась такая глубокая боль, что у Тома сжалось сердце.       — Он не просто умер, — глухо сказал Абраксас, глядя в огонь, словно искал там ответы на свои вопросы. — Я помог ему уйти.       Том молчал. Он не отводил взгляда, не перебивал, не задавал вопросов. Просто ждал, давая Абраксасу пространство для слов, которые так долго копились внутри.       — Он узнал о Корделии, — продолжил Абраксас, и при имени дочери его голос дрогнул. — За несколько месяцев до смерти. Я до сих пор не знаю, как. Каким-то образом до него дошли слухи, что у меня есть ребенок от тебя. Кто-то из прислуги проболтался, или он сам догадался по моему поведению — неважно. Важно, что он узнал.       Абраксас судорожно вздохнул и сделал еще глоток. Огневиски обжигал горло, но боль внутри была сильнее.       — Он вызвал меня к себе в кабинет. Я помню этот вечер до мельчайших деталей. Дождь лил как из ведра, гремел гром. Я думал, что это просто очередной разговор о делах, о политике, о моих обязанностях. Но когда я вошел, он сидел в кресле с таким выражением лица... я сразу понял, что случилось что-то ужасное.       Голос Абраксаса становился все тише, словно он возвращался в тот кошмарный вечер.       — Он сказал: «Я знаю о твоем выродке. О ребенке от этого выскочки Мракса» . И потом... потом он поставил условия. Либо я отказываюсь от тебя, отказываюсь от Корделии, подписываю все документы и женюсь на той, кого он выберет. Либо он уничтожит вас обоих. Он сказал это так спокойно, Том. Как будто речь шла о том, чтобы прихлопнуть пару мух.       Абраксас замолчал, уставившись невидящим взглядом в огонь. Том видел, как дрожит его рука, сжимающая бокал. Он протянул свою руку и накрыл ладонь Абраксаса, согревая, поддерживая.       — И я... я не выдержал, — голос Абраксаса сорвался в хрип. — Он сидел передо мной, такой уверенный в своей власти, такой жестокий. Я вспомнил все годы, которые он мучил мать. Как он бил ее, унижал, заставлял плакать по ночам. Как он смотрел на меня с презрением, словно я был не сыном, а досадной ошибкой. И когда он пригрозил моей дочери... моей маленькой девочке, которую я даже не мог видеть, но которую любил больше жизни... во мне что-то щелкнуло.       Он сделал паузу, собираясь с силами.       — У меня был с собой яд. Редкий, медленный, не оставляющий следов. Я купил его на черном рынке несколько лет назад, сам не знаю зачем. Наверное, на всякий случай. Я подсыпал его в его вино, когда он отвернулся. Он выпил и даже не заметил. А через три недели его не стало. Сердечный приступ, сказали колдомедики. Никто ничего не заподозрил.       Абраксас замолчал, ожидая реакции. Он боялся поднять глаза, боялся увидеть в любимых глазах осуждение, отвращение, страх. Но Том молчал. Просто сидел и держал его за руку.       — Ты защищал свою семью, — наконец тихо сказал Том, и в его голосе не было ни тени осуждения. Только тепло и понимание. — Ты защищал нашу дочь. И меня. Я не осуждаю тебя, Абраксас. На твоем месте я поступил бы так же. И возможно, даже быстрее.       Абраксас поднял на него влажные глаза. В них плескалось удивление, смешанное с облегчением.       — Ты не боишься? — прошептал он. — Ты не боишься, что однажды я и тебя... что я смогу...       — Нет, — перебил Том твердо, глядя ему прямо в глаза. — Ты никогда не причинишь мне вреда. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встает на востоке. Ты — моя истинная пара, Абраксас. Часть моей души. И я тебе доверяю. Безоговорочно.       Абраксас смотрел на него, и по его щекам текли слезы — тихие, облегчающие.       — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо тебе.       Том поднялся с кресла и, обойдя столик, опустился на подлокотник кресла Абраксаса. Он обнял его за плечи, прижимая к себе, и поцеловал в висок.       — Ты больше никогда не будешь один с этим грузом, — тихо сказал он. — Мы теперь одна семья. Мы делим всё — и радость, и боль, и даже такие вот тайны.       Абраксас прижался к нему, уткнувшись лицом в его мантию, и позволил себе наконец выплакать все те слезы, что копились годами. Том гладил его по волосам, по спине, шептал что-то успокаивающее, и постепенно дрожь в теле Абраксаса утихла.       Они долго сидели так, обнявшись, глядя на огонь в камине. Метель за окнами не утихала, но внутри было тепло и спокойно. Прошлое отпускало медленно, больно, но оно отпускало. А будущее — будущее нужно было строить. Для себя. Для детей. Для их общей семьи.       — Знаешь, — тихо сказал Абраксас спустя долгое время. — Я иногда думаю, что было бы, если бы я не встретил тебя. Если бы остался в том мире, где отец решал всё за меня. Я бы, наверное, женился на той женщине, жил бы несчастливо, и никогда не узнал бы, что такое настоящая любовь.       — Но ты встретил, — ответил Том, целуя его в макушку. — И теперь мы вместе. И наши дети растут в любви и безопасности. И никакие тени прошлого не смогут этого изменить.       — Даже такие тени? — Абраксас поднял голову, глядя ему в глаза.       — Даже такие, — твердо ответил Том. — Потому что мы сильнее. Мы вместе.       За окнами выла метель, заметая следы, стирая прошлое белым покрывалом. А в гостиной двое мужчин сидели у камина, держась за руки, и смотрели в будущее — светлое, теплое, наполненное любовью. Наверху, в детских комнатах, спали их дети — Харольд, Корделия, Люциус, и где-то там, в Хогсмиде, засыпал Северус, чувствуя себя в безопасности впервые в жизни.       Семья была цела. И никакие тени прошлого не могли этого изменить.

Конец двенадцатой главы