Нить Судьбы, сплетенная вновь

      Сентябрь в Хогвартсе выдался на удивление теплым. Золотая листва украшала Запретный лес, а лучи солнца заливали коридоры замка, заставляя рыцарей на картинах жмуриться и прикрываться щитами от слишком яркого света. Даже привидения, обычно любившие покурить в прохладных нишах, теперь предпочитали отсиживаться в подземельях, где камень сохранял приятную прохладу.       Харольд, Корделия и Северус постепенно привыкали к новой жизни. Первая неделя пролетела как один миг — знакомство с расписанием, поиски классов, попытки запомнить бесчисленные имена однокурсников. Каждый из них справлялся с этим по-своему.       Северус первое время ходил как в тумане. Он не мог поверить, что находится здесь — в замке, о котором читал в книгах, тайком принося их из библиотеки и пряча под подушкой от отца. Он помнил, как разглядывал иллюстрации с изображением Большого зала, думая, что никогда в жизни не увидит этого своими глазами. А теперь он сидел за слизеринским столом, ел с золотых тарелок и слушал, как над головой парят тысячи свечей.       Правда, реальность оказалась сложнее, чем мечты. Однокурсники косились на его мантии — хотя Том купил ему лучшие в магазине мадам Малкин, Северус все равно чувствовал себя чужим в этом мире роскоши и древних традиций. Его полукровное происхождение обсуждалось шепотком за его спиной, и он кожей чувствовал эти взгляды.       — Снейп, — презрительно протянул один из слизеринцев-первокурсников, Малькольм Блетчли, когда они сидели в гостиной у камина. Блетчли был тощим мальчиком с белесыми ресницами и вечно недовольным выражением лица, словно ему лимон подсунули вместо конфеты. — Твоя мать правда была из рода Принц? Или это сказки для таких, как ты? Чтобы прикрыть свое грязное происхождение?       Северус сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди закипала знакомая ярость — та самая, что помогала ему выживать долгие годы. Он уже открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, способной ужалить побольнее, но не успел.       — Род Принц — древний и уважаемый, Блетчли, — раздался холодный голос за его спиной.       Харольд подошёл и встал рядом с Северусом, положив руку ему на плечо. В его изумрудных глазах не было и тени той мягкости, с которой он обычно смотрел на друзей. Они стали жесткими, как льдинки, и Блетчли невольно поежился.       — Если ты не знаешь истории чистокровных родов, — продолжил Харольд ледяным тоном, — советую почитать книги, прежде чем позориться своими невежественными заявлениями. Принцы дали Магии больше великих мастеров, чем твой род за всю историю. А если ты продолжишь оскорблять моего друга, я покажу тебе, на что способен инкуб. И поверь, тебе это не понравится.       В воздухе вокруг Харольда словно замерцало что-то — та самая инкубья аура, которая притягивала и пугала одновременно. Блетчли побледнел так, что его белесые ресницы стали почти невидны. Слухи об инкубьей природе Харольда ходили по школе быстрее кроликов в брачный сезон, и никто не хотел проверять их на себе.       — Я… я просто спросил, — пробормотал Блетчли, пятясь к выходу из гостиной. — Без обид, я ничего такого…       Он ретировался так быстро, что споткнулся о ковер и едва не упал. Несколько слизеринцев постарше усмехнулись ему вслед.       Северус перевел дух. Ярость медленно отпускала, уступая место благодарности. Он повернулся к Харольду и чуть заметно кивнул.       — Спасибо, — тихо сказал он. — Но я бы и сам справился.       — Знаю, — улыбнулся Харольд, садясь рядом на диван. Тепло его тела, даже через ткань мантии, действовало успокаивающе. — Но зачем тратить силы на таких, как он? У тебя есть дела поважнее.       — Например? — Северус поднял бровь.       — Например, зелья. Профессор Слизнорт уже говорит, что ты его лучший ученик за последние десять лет.       Северус хмыкнул, но в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на довольство. Зелья действительно давались ему легко — почти интуитивно. Он чувствовал ингредиенты, понимал, когда нужно добавить щепотку, а когда помешать посильнее. Это был его мир, понятный и безопасный.       — Не обращай внимания на Блетчли и ему подобных, — продолжал Харольд, глядя на огонь в камине. — Здесь есть те, кто будет смотреть свысока. Всегда и везде есть такие люди. Но есть и те, кто примет. Мы с Корделией тебя приняли. Этого достаточно для начала.       — Достаточно, — эхом отозвался Северус, но в душе понимал, что хочет большего. Он хотел, чтобы весь мир признал его. Чтобы все эти аристократишки, смотрящие на него с презрением, однажды склонили головы перед его талантом. И он добьется этого. Чего бы это ни стоило.

***

      Корделия тем временем быстро завоевывала авторитет среди слизеринок. Это было не похоже на ту осторожную адаптацию, которую проходил Северус. Корделия словно родилась в этом мире. Ее манеры, безупречные благодаря урокам Лумии Малфой, ее острый ум и, конечно, вампирская притягательность делали ее центром внимания.       Но она держалась особняком. Девочки-слизеринки пытались завести с ней дружбу, приглашали посидеть вместе, посплетничать о мальчиках и обсудить последние модные тенденции из "Ведьмополитена". Корделия вежливо, но твердо отклоняла эти попытки.       — Девчонки просто бесятся, — пожаловалась она как-то вечером, когда они втроем сидели в библиотеке. Было уже поздно, факелы в коридорах погасили, и только в дальнем углу горел магический светильник, освещая их стол. — Они думают, что я буду с ними сплетничать о мальчиках и нарядах. А меня, между прочим, интересует продвинутая трансфигурация и древние руны. Я пыталась рассказать им о теории превращения, но они смотрели на меня как на сумасшедшую.       — Ты всегда была такой, — улыбнулся Харольд, не отрываясь от пергамента. Он писал очередное письмо Люциусу и тщательно выводил каждую букву, зная, что Люциус будет перечитывать это послание по сто раз.       — Какой — такой? — нахмурилась Корделия.       — Умной не по годам. В прошлой жизни тебя тоже не все понимали.       — В прошлой жизни у меня были вы с Роном, — тихо сказала Корделия, и в ее голосе мелькнула грусть. — И профессора, которые ценили знания. Здесь... здесь пока только вы.       — Этого достаточно, — повторил Харольд слова, сказанные Северусу. — У нас будет много времени на учебу. И на то, чтобы найти настоящих друзей. А пока давай напишем письма домой. Люциус, наверное, уже извелся и скоро начнет слать нам сов каждые пять минут.       Корделия фыркнула, но достала свой пергамент и перо. Северус тоже взял лист, но замер, глядя на чистое пространство. Он не знал, что писать матери. Сказать, что у него все хорошо? Что он счастлив? Что у него появились друзья? Эйлин и так знала это из его коротких записок. А больше он не умел.       Харольд между тем строчил Люциусу длинное послание, стараясь не упускать ни одной детали. Он знал, как важно для Люциуса чувствовать себя причастным к его жизни.       Дорогой Люциус,       Сегодня мы изучали превращение спичек в иголки. Профессор Флитвик такой забавный — ему приходится стоять на стопке книг, чтобы видеть всех учеников. У меня получилось с третьего раза — сначала моя спичка стала резиновой и изогнулась, как червяк. А вот Северус сделал это идеально с первого раза. Профессор был в таком восторге, что поставил ему высший балл и сказал, что у него природный талант. Корделия чуть не сожгла свою парту — она задумалась о рунах и забыла вовремя остановиться. Но потом все исправила.       Я скучаю по тебе. Каждый вечер, засыпая, представляю, как ты рядом. Твое тепло, твой голос, то, как ты ворчишь на меня за то, что я слишком много читаю. Еще три месяца до Рождества — это так долго. Пиши мне чаще, твои письма — единственное, что согревает в холодных коридорах Хогвартса.       Твой Гарри       P.S. Сегодня я видел в Большом зале привидение в цепях. Оно громко стонало и пугало первокурсников с Равенкло. Напомнило мне кое-кого из нашего знакомства.       P.P.S. Я тебя тоже очень люблю. Не ревнуй слишком сильно — кроме Северуса и Корделии, у меня здесь никого нет. А они — семья.       Он аккуратно свернул пергамент и запечатал его воском с гербом Мраксов — Том настоял, чтобы у детей были свои личные печати. Северус наблюдал за этим процессом с каким-то странным выражением лица.       — Ты пишешь ему каждый день? — спросил он.       — Каждый, — подтвердил Харольд. — И получаю от него по два. Утром и вечером. Иногда ночью, если ему не спится.       — И о чём можно писать каждый день? — Северус искренне не понимал. Его письма матери умещались в три предложения.       — Обо всём, — улыбнулся Харольд. — О том, что видел, что чувствовал, что ел. О профессорах, о погоде, о книгах. Люциусу важно знать каждую мелочь. Это делает его ближе.       Северус задумался. Он никогда не испытывал такого — потребности знать каждую мелочь о ком-то. Но когда Харольд клал руку ему на плечо или просто улыбался, он чувствовал то же, что Люциус описывал в своих письмах. Только слов для этого у него не было.       — А ты? — вдруг спросил Харольд. — Ты не хочешь кому-нибудь писать? Кроме матери?       Северус покачал головой.       — Никому.       — Тогда пиши мне, — предложил Харольд. — Даже если мы в одной комнате. Просто так. Чтобы не забывать, как это — говорить о чувствах.       Северус хмыкнул.       — Я не умею говорить о чувствах.       — Научишься, — пообещал Харольд. — У нас впереди семь лет.

***

      В спальне мальчиков Слизерина было четверо: Харольд, Северус, Малькольм Блетчли (тот самый, что пытался задирать Северуса) и тихий мальчик по имени Теодор Нотт, который вообще редко открывал рот. Комната была просторной, с четырьмя кроватями под зелеными балдахинами, тяжелыми шторами на окнах и камином, в котором всегда горел огонь.       Харольд и Северус заняли две кровати у окна — чтобы было больше света для чтения. Блетчли, наученный горьким опытом, старался держаться подальше. Нотт просто не вмешивался.       По вечерам, когда остальные засыпали, Харольд часто сидел с книгой при свете палочки. Северус тоже не спал — лежал и смотрел в потолок, думая о чем-то своем.       — Не спится? — как-то спросил Харольд шепотом.       — Не привык, — ответил Северус. — В той жизни... ну, ты знаешь. Лучше было не спать, когда отец приходил пьяный.       Харольд помолчал. Потом отложил книгу и подошёл к его кровати.       — Подвинься, — сказал он.       Северус удивленно поднял бровь, но послушно подвинулся. Харольд забрался к нему под одеяло и лег рядом. От него пахло травами и чем-то тёплым, уютным.       — Что ты делаешь? — прошептал Северус.       — Люциус всегда так спит, когда я рядом, — ответил Харольд. — Говорит, ему спокойнее. Может, и тебе поможет.       Северус замер. Он не привык к близости. Не привык, чтобы кто-то лежал рядом, дышал в затылок, согревал. Но это было... приятно. Спокойно.       — Спасибо, — прошептал он спустя долгое время.       — Не за что, — ответил Харольд, уже засыпая.       И впервые за много лет Северус уснул без кошмаров.

***

      Письма от Люциуса приходили каждый день, иногда по два. Их приносила маленькая совка с серебристыми перьями — подарок Абраксаса сыну на день рождения. Совка была дрессированной и знала только дорогу до Хогвартса и обратно.       Харольд читал каждое письмо с улыбкой. Люциус писал обо всем: о своих занятиях с учителями, о том, как Лумия учит его этикету и он путается в вилках, о том, как он научился запускать магические искры и случайно поджег штору в гостиной. Но главное было в постскриптумах.       Я люблю тебя больше всех на свете. Ты мой. Не смей там ни на кого смотреть, — писал он в одном письме.       Сегодня видел сон, что ты целовался с какой-то рыжей. Я проснулся в холодном поту. Пожалуйста, скажи, что рыжих в Хогвартсе нет, — в другом.       Скучаю так, что внутри все болит. Считаю дни до Рождества. Осталось 87. Это целая вечность, — в третьем.       Харольд отвечал на каждое письмо, подробно описывая свой день, и каждый раз добавлял, что тоже скучает и ждет встречи. Эти письма стали его якорем, напоминанием о том, что где-то есть дом и любящие люди.       Корделия, наблюдая за этой перепиской, иногда подшучивала над братом.       — Ты прямо как влюбленный подросток, — говорила она.       — Я и есть влюбленный, — спокойно отвечал Харольд. — Просто мой любимый пока еще маленький и очень ревнивый.       — А как же Северус?       — А что Северус?       — Ты к нему тоже... неравнодушен.       Харольд задумался. Отношения с Северусом были сложнее. Люциус был солнцем — ярким, требовательным, обжигающим. Северус был тенью — глубокой, тихой, полной тайн. Харольд чувствовал к нему не меньшую привязанность, но выражалась она иначе. С Люциусом хотелось смеяться и дурачиться. С Северусом — молчать и просто быть рядом.       — Всему своё время, — ответил он наконец. — Северусу нужно привыкнуть, что его можно любить. Это не быстро.       Корделия кивнула. Она понимала. Она и сама чувствовала нечто подобное, когда думала о близнецах Блэк, которые остались дома и писали ей трогательные письма.       — Мы все справимся, — сказала она. — У нас есть время.

***

      К концу сентября Хогвартс стал для них почти домом. Харольд и Северус сидели на всех уроках вместе, Корделия присоединялась к ним в библиотеке и в Большом зале. Слизеринцы постепенно привыкли к этому трио — инкубу, вампиру и полукровке, которые держались вместе и никого к себе не подпускали.       На зельеварении Северус блистал. Профессор Слизнорт, пухленький человечек с седыми волосами и вечно восторженным выражением лица, души в нем не чаял.       — Великолепно, мой мальчик! — восклицал он, заглядывая в котел Северуса. — Абсолютно великолепно! Я не видел такого мастерства со времен... ну, со времен самого Томаса Мракса! Вы случайно не родственники?       — Он мой... опекун, — отвечал Северус, краснея от смущения.       — Опекун! — Слизнорт всплескивал руками. — Лорд Мракс всегда умел находить таланты! Вы должны прийти ко мне на чай, непременно! Я собираю самых интересных студентов по пятницам. Вы, Харольд, и вы, Корделия, тоже приходите! И Северус, конечно!       Так они попали в так называемый «Клуб Слизней» — элитное общество любимчиков профессора. Харольд помнил этот клуб по прошлой жизни — тогда он вызывал у него только раздражение. Но сейчас, сидя в уютной гостиной Слизнорта с чашкой чая и пирожными, он чувствовал себя почти комфортно. Рядом были свои.       Вечерами, когда занятия заканчивались, они часто сидели в библиотеке. Корделия читала книги по трансфигурации, Северус — по зельям, а Харольд переписывался с Люциусом и иногда заглядывал в учебники. Тишина в библиотеке была особенной — уютной, наполненной шелестом страниц и запахом старых книг.       — Знаешь, — однажды сказала Корделия, отрываясь от фолианта. — Я думала, что будет сложнее. В прошлой жизни школа казалась такой враждебной.       — Потому что мы были одни, — ответил Харольд. — А теперь у нас есть друг у друг. И тыл.       — И письма от ревнивого мальчика, который считает дни до Рождества, — усмехнулась Корделия.       — И письма от двух влюбленных близнецов, которые уже строят планы, как будут тебя защищать, — парировал Харольд.       Корделия покраснела, но улыбнулась. Сириус писал ей каждый день — корявым почерком, с кучей ошибок, но такими искренними словами, что сердце таяло. Регулус писал реже, но каждое его письмо было продумано до мелочей, полно нежных фраз и обещаний.       — Они такие маленькие, — вздохнула она. — А я уже чувствую себя старой.       — Подожди, — улыбнулся Харольд. — Они вырастут. И ты увидишь, какими они станут.       Северус слушал этот разговор, делая вид, что читает. У него не было никого, кто писал бы ему такие письма. Никого, кроме матери, чьи послания были краткими и деловыми. Но когда Харольд случайно касался его руки или клал голову на плечо, засыпая в гостиной, он чувствовал то же, что Люциус описывал в своих письмах. Только сказать об этом не мог. Пока не мог.       Но время было. Впереди было семь лет, и он знал, что Харольд никуда не денется. А значит, можно было учиться. Учиться доверять. Учиться любить. Учиться быть счастливым.       Первый месяц в Хогвартсе пролетел незаметно. Впереди был октябрь с его холодами, первым снегом и новыми открытиями. И письма от Люциуса, которые продолжали приходить каждый день, напоминая, что где-то там, в роскошном особняке, ждет маленький светловолосый мальчик, который считает дни до встречи.       Харольд улыбался, засыпая, и думал о том, как ему повезло. В прошлой жизни у него не было этого. Не было семьи, не было любви, не было будущего. А здесь — было все. И он сделает все, чтобы сохранить это.

Конец пятнадцатой главы