Кошка на раскалённой крыше.

Глава 4. Стекло и сталь Новая Сибуя. Уровень 87. Пятница, 20:00. Нацу никогда не был так высоко. В прямом смысле. В переносном. Во всех сразу. Он стоял у панорамного окна ресторана «Stratus» и смотрел вниз, на город, который всегда был для него запретным. Семьдесят этажей стали и стекла отделяли его от земли. От парков. От резервации. От всего, что он знал. — Ты как? — спросил Сол, появляясь за спиной. — Страшно, — честно ответил Нацу. — Я никогда не думал, что окажусь здесь. — Здесь — это где? — Там, где люди смотрят на нас сверху вниз не в переносном смысле. Сол усмехнулся, но как-то невесело. — Ты же понимаешь, что большинство этих людей даже не знают, как выглядят кицу. Они видели только картинки в новостях. Тридцатилетней давности. — И что им показывали? Клетки? Лагеря? — Да. — И после этого ты привел меня сюда. — Я привел тебя не к ним. Я привел тебя поесть. Нацу обернулся. Сол стоял в непривычной одежде — не клетчатая рубашка, не потертые джинсы. Темно-синий пиджак, белая футболка, волосы уложены. Выглядел он… как звезда. Как человек с обложки. Нацу почувствовал острый укол неуверенности. — Я не вписываюсь, — сказал он, одергивая свой свитер. Самый лучший, который у него был. Купленный в секонд-хенде за триста иен. Без дырок, почти. — Ты вписываешься куда угодно, — ответил Сол. — Потому что ты — Нацу. Он сказал это так просто, так буднично, будто речь шла о погоде. Но его зеленые глаза смотрели с той особенной теплотой, от которой уши Нацу начинали чесаться. — Нам нужно поговорить с ними, — продолжил Сол. — С лейблом. У меня новый альбом, и я хочу, чтобы ты играл на записи. — Я не умею записываться в студии. — Научишься. — У меня нет документов. — Я решу. — Я кицу. — Это я уже заметил. — Сол. — Нацу повысил голос. — Ты не понимаешь. Если они узнают, что ты работаешь с беглым мутантом без регистрации, тебя уничтожат. Не карьеру — тебя. Лично. Сол молчал. — И меня тоже, — добавил Нацу тихо. — Вернут в резервацию. Или хуже. — Я не позволю. — Ты не сможешь остановить. — Смогу. — Чем ты их остановишь? Славой? Деньгами? — Всеми. Нацу смотрел на него и видел то, чего не замечал раньше. Под расслабленной улыбкой, под дурацкими шутками, под неумением играть на гитаре — стальной стержень. Упрямство человека, который привык добиваться своего. — Ты идиот, — сказал Нацу. — Знаю. — Самый большой идиот в Токио. — И в этом тоже ты прав. Нацу вздохнул. — Ладно. Что я должен делать? --- Представитель лейбла оказался женщиной лет сорока, с короткой стрижкой и лицом, не выражающим эмоций. Ее звали Саэко Танака. Она носила очки в тонкой золотой оправе и говорила так, будто каждое слово стоило ей денег. — Сол, — сказала она, даже не взглянув на Нацу. — Ты просишь неслыханные условия. — Я прошу одного гитариста на три трека. — Ты просишь неучтенного, нелицензированного, нелегального исполнителя без портфолио, без документов, без страховки, без всего, что мы обычно требуем. — Его зовут Нацу, — сказал Сол. — И он лучший гитарист, которого я слышал за последние десять лет. Танака наконец посмотрела на Нацу. Взгляд скользнул по лицу, задержался на шапке, спустился к рукам. Пальцы Нацу сжимали край стола. Он заставил их расслабиться. — Сколько вам лет? — спросила Танака. — Девятнадцать. — Где учились? — Нигде. — У кого играли? — Ни у кого. — Покажите руки. Нацу медленно положил ладони на стол. Танака наклонилась. Ее пальцы — холодные, с идеальным маникюром — коснулись его запястья. Перевернули ладонь. Мозоли на подушечках пальцев. Свежие ссадины на костяшках. Старые шрамы от струн, пересекающие кожу в разных направлениях. — Играете давно, — сказала Танака. Не спросила. Утвердила. — С пяти лет. — Кто учил? — Никто. Самоучка. Она отпустила его руки. — Сыграйте что-нибудь. Нацу посмотрел на Сола. Тот кивнул. Гитары в ресторане не было. Но Нацу не нужна была гитара. Он закрыл глаза. И запел. Не словами — пальцами. Он положил руки на полированную поверхность стола и начал выстукивать ритм. Медленный, тягучий блюз. Ногти скользили по дереву, создавая иллюзию струн. Он слышал музыку в голове — чистую, идеальную, и его руки просто переводили ее в вибрацию. Танака слушала. Сол слушал. Весь ресторан, кажется, замер. Когда Нацу закончил, в ушах звенело от тишины. — Вы играете на столе, — сказала Танака. — Да. — Потому что у вас нет гитары? — Потому что гитара — это просто инструмент. Музыка — вот здесь. — Он коснулся пальцами груди. — Ее не остановить отсутствием струн. Танака сняла очки. Протерла стекла. Надела обратно. — Сол, — сказала она. — Он подписан? — Нет. — Кем занят? — Никем. — Ты хочешь забрать его себе? — Да. — Исключительно? — Если он согласится. Танака посмотрела на Нацу. — Он странный, — сказала она. — И я не про возраст и не про отсутствие образования. В нем есть что-то… другое. Нацу замер. — Но мне плевать, — закончила Танака. — Потому что такие руки, как у вас, рождаются раз в поколение. Сол, оформляй его как внешнего консультанта. Я пришлю договор. Она встала. — И еще, — добавила она, уже у выхода. — Ваша шапка. Она слишком теплая для этого сезона. Снимите, если жарко. Дверь закрылась. Нацу выдохнул. — Это было… — начал он. — Нормально, — перебил Сол. — Для нее это нормально. Она не злая. Просто живет в системе. — Она поняла. — Что? — Про уши. Она поняла. Сол молчал. — Но ей было плевать, — тихо сказал Нацу. — Ей было плевать, кто я. Только как играю. — Я же говорил. — Ты говорил. Но я не верил. — А теперь? Нацу поднял голову. — Теперь начинаю. --- Они вышли из ресторана в коридор, устланный мягким ковром. Гравитационный лифт доставил их на смотровую площадку, пустую в этот час. Нацу подошел к стеклу. Город внизу пульсировал огнями. Миллионы точек света, складывающихся в нервную систему гигантского организма. Где-то там, внизу, в старом парке, лежал обгоревший кленовый лист. Где-то там, в резервации, спала его мать. — Я хочу показать тебе кое-что, — сказал Сол. — Что? — Секрет. Он повел Нацу в конец коридора, к неприметной двери без таблички. Приложил ладонь к сканеру. Дверь открылась. За ней была лестница. — Наверх? — удивился Нацу. — Мы и так на восьмидесятом. — Еще выше. Они поднимались долго. Сол шел первым, Нацу за ним. Сквозь металлические ступени просачивался холодный воздух. И вдруг лестница закончилась. Они вышли на крышу. Настоящую крышу, не оборудованную для вертолетов и дронов. Просто бетонную площадку, огражденную сеткой. И над ними — небо. Чистое, черное, усеянное звездами. В Токио 3045 года звезд почти не было видно. Смог, световое загрязнение, гравитационные искажения — небо превратилось в мутное покрывало, сквозь которое пробивались лишь самые яркие огни спутников. Но здесь, на высоте, где кончались голограммы, звезды все еще существовали. — Я прихожу сюда, когда не могу писать, — сказал Сол. — Смотрю наверх и вспоминаю, что мы все — просто пыль. Пыль, которая умеет мечтать. Нацу молчал. Он смотрел на звезды и чувствовал, как в груди разворачивается что-то большое, горячее, неподъемное. — Я никогда не видел их так близко, — сказал он. — В резервации небо было серым. — А здесь? — Здесь оно твое. Сол повернулся к нему. — Не мое. Наше. Ветер дернул воротник куртки Нацу. Шапка, и так державшаяся на честном слове, слетела. Рыжие волосы рассыпались по плечам. Уши встали торчком, ловя каждый звук. Нацу замер, ожидая реакции. Сол просто наклонился, поднял шапку, стряхнул пыль. — Держи, — сказал он. — Но здесь можешь не надевать. — Почему? — Потому что здесь только мы и звезды. А звездам все равно, какие у тебя уши. Нацу взял шапку. Сжал в руках. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Нормальный. Сол усмехнулся. — Я не нормальный. Я просто устал притворяться, что мир устроен правильно, когда он сломан. — И что ты делаешь? — Чиню музыкой. По кусочку. По ноте. Нацу смотрел на него. И вдруг — сам не зная, откуда взялась смелость — сделал шаг вперед. — Можно? — спросил он, поднимая руку. Сол замер. — Что? — Твои волосы. Они… на ветру. Мешают. Это была ложь. Волосы Сола были стянуты в пучок и не мешали никому. Но Нацу нужно было прикосновение. Нужно было убедиться, что человек напротив — настоящий. Сол кивнул. Нацу протянул руку и коснулся пряди у виска. Мягкие, темные волосы скользнули между пальцами. — Теплые, — сказал он. — У меня температура тела выше средней, — ответил Сол. Голос сел до шепота. — У меня тоже. Особенно в кошачьей форме. — Значит, мы оба горячие. Нацу фыркнул. — Это была ужасная шутка. — Я не умею шутить, когда волнуюсь. — Ты волнуешься? — Рядом с тобой — всегда. Нацу убрал руку. Но не отступил. Они стояли в метре друг от друга, разделенные воздухом, который, казалось, загустел до состояния сиропа. — Сол, — сказал Нацу. — Да? — Я не знаю, что это. — Я тоже. — Это страшно. — Знаю. — Но я не хочу останавливаться. Сол медленно, очень медленно, поднял руку. Коснулся пальцами уха Нацу. — Можно? — спросил он, как тогда, на диване. Нацу кивнул. Кончики пальцев прошлись по внешнему краю, по мягкой шерсти, по розовой внутренней стороне. Ухо дрожало, но не от страха — от напряжения. — Ты пахнешь солнцем, — сказал Сол. — Там, откуда я родом, солнца мало. — Значит, ты носишь его в себе. Нацу закрыл глаза. Под веками вспыхивали звезды. --- Они вернулись в студию за полночь. Нацу молчал всю дорогу. Сол тоже не говорил — боялся разрушить тишину, которая упала между ними, как снег. В студии Нацу снял куртку, повесил на спинку стула. Сел на диван. — Я останусь сегодня, — сказал он. — Хорошо. — Я не хочу спать один. Сол замер. — У меня есть второй диван, — сказал он. — В соседней комнате. — Нет. Я не хочу спать один в этой квартире. Я хочу спать там, где ты. Тишина. — Я просто… — Нацу замолчал, подбирая слова. — Когда ты рядом, мне не снятся кошмары. И я не превращаюсь в кота без контроля. Твое присутствие… успокаивает. — Как грелка, — сказал Сол. — Что? — Ты сказал, я успокаиваю как грелка. — Я не говорил «как грелка». — Но подразумевал. — Ты невозможен. Нацу запустил в него подушкой. Сол поймал, прижал к груди. — Я принесу одеяло, — сказал он. --- Они лежали в темноте на разных концах большого дивана. Сол на спине, глядя в потолок. Нацу на боку, подтянув колени к груди. Расстояние — полметра. — Нацу, — тихо позвал Сол. — М-м? — Ты говорил, что кицу могут превращаться в животных. — Да. — Только в кошек? — У всех по-разному. Кто-то в птиц. Кто-то в собак. Моя мама могла стать лисой. Это по наследству. — А ты? Только кошка? — Пока только кошка. Но я слышал, что сильные кицу могут осваивать новые формы. Если очень захотят. — Во что бы ты хотел? Нацу задумался. — В сокола, — сказал он. — Чтобы летать высоко. Чтобы видеть город сверху. Чтобы никто не мог запереть. — Хороший выбор. — А ты? Если бы мог? Сол улыбнулся в темноте. — В медведя. Чтобы спать всю зиму и ни о чем не думать. — Скучно. — Зато тепло. Нацу тихо засмеялся. — Ты странный. — Это мы уже проходили. — Я повторю. Ты самый странный человек, которого я встречал. И самый добрый. — Доброта не странность. — Сейчас — да. Сейчас, в этом городе, в этом времени — доброта самая большая странность. Сол повернул голову. Нацу лежал на боку, глядя на него. В темноте его янтарные глаза светились собственным светом. — Я не добрый, — сказал Сол. — Просто я устал быть злым. Злость не помогает писать музыку. — А что помогает? — Тишина. Темнота. И иногда — желтые коты. Нацу моргнул. — Ты говоришь обо мне в третьем лице, когда я лежу рядом. — Привычка. — Отвыкай. — Хорошо. Тишина. — Сол. — М-м? — Спасибо. — За что? — За то, что не спросил, почему я не хочу спать один. За то, что просто лег рядом. За то, что не боишься. — Я боюсь, — сказал Сол. — Я просто не показываю. — Чего? — Что однажды ты уйдешь. Нацу молчал долго. Потом — медленно, очень медленно — протянул руку. Его пальцы нашли пальцы Сола. Переплелись. — Я не уйду, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Кошки всегда возвращаются. Даже когда их не ждут. Сол сжал его ладонь. — Тогда я буду ждать. --- Конец четвертой главы.