Кошка на раскалённой крыше.

Глава 5. Право на голос Студия звукозаписи «Starlight». Уровень 43. Понедельник, 10:00. Профессиональная студия пахла иначе, чем студия Сола. Здесь не пахло жизнью. Здесь пахло деньгами. Стерильный воздух, фильтрованный через угольные системы очистки трижды в час. Глухие стены, обитые черным бархатом, поглощающие звук с жадностью голодного зверя. Мониторы с калибровкой, от которой у Нацу заболели зубы — они выдавали слишком чистый, слишком мертвый звук. — Это нормально в первый раз, — тихо сказал Сол, заметив, как Нацу сжимает гриф гитары. — Они все здесь немного роботы. Ты привыкнешь. — Я не хочу привыкать. — Тогда не привыкай. Играй так, как играешь всегда. Нацу кивнул, но пальцы не разжимались. В студии, кроме них, было еще трое. Звукорежиссер — молодой парень с бородкой и бесконечно усталыми глазами. Продюсер — мужчина лет пятидесяти с сединой на висках и лицом человека, который видел, как умирают музыкальные жанры. И сессионный гитарист, которого лейбл прислал «для подстраховки». Гитариста звали Рёдзи. Он вошел в студию с опозданием на пятнадцать минут, не извинился, поставил на пол кейс из крокодиловой кожи и с порога уставился на Нацу. — Это кто? — Мой гитарист, — ответил Сол. Рёдзи рассмеялся. — С каких пор Кай работает с детьми? — Ему девятнадцать. — А выглядит на двенадцать. И что это за шапка летом? Нацу молчал. Он сжимал гриф так сильно, что костяшки побелели. Он не имел права срываться. Не здесь. Не сейчас. — Он гений, — сказал Сол. Голос прозвучал ровно, но с металлической ноткой, которой Нацу раньше не слышал. — Ты услышишь, когда он начнет играть. — Посмотрим, — Рёдзи щелкнул замками кейса. — У меня завтра концерт в Осаке, так что давайте быстро. Я здесь только из уважения к твоему имени. Нацу посмотрел на Сола. В зеленых глазах плескалась ледяная ярость. — Не надо, — одними губами сказал Нацу. — Я справлюсь. Сол медленно выдохнул. — Запись, — сказал он в переговорное устройство. — Трек «Стекло». Начнем с гитарной партии. --- Нацу знал этот трек. «Стекло» — песня с нового альбома Сола. Тяжелая, вязкая, с риффами, которые режут слух, как осколки. Он слышал демо-запись сто раз. Он представлял, как будет звучать его гитара в этом треке. Рёдзи встал за пульт и начал настраивать оборудование, комментируя каждое свое движение. — У тебя строй сбит, — бросил он Нацу. — Давай сюда, я поправлю. — У меня нормальный строй. — Слушай, малец, я играю с профессионалами двадцать лет. Я слышу фальшь за километр. — Это не фальшь. Это пониженный строй. Дроп-Си. Для этого трека нужна более низкая частота. Рёдзи замер. — Ты с ума сошел? В дроп-Си играют только металлисты. — А ты слушал демо? — тихо спросил Нацу. — Там нужна грязь. Нужна тяжесть. Стандартный строй сделает звук слишком чистым, и он потеряет надрыв. Тишина. — Дай сюда гитару, — процедил Рёдзи. — Нет. — Что? — Это моя гитара. Я ее настраиваю сам. Рёдзи сделал шаг вперед. Он был выше Нацу на полметра. Шире в плечах. Его пальцы сжались в кулаки. — Ты хоть знаешь, сколько стоил мой вчерашний ужин? — спросил он. — Больше, чем ты заработаешь за год, если вообще умеешь работать. И какой-то сопляк в шапке будет мне рассказывать про дроп-Си? — Рёдзи, — начал Сол. — Нет, Кай, дай я закончу. Ты притащил сюда неизвестно кого, не прошел прослушивание, не согласовал с лейблом, и этот… ребенок будет указывать мне, как играть? Я на твоих альбомах играл, когда он еще под стол пешком ходил! — Тогда ты должен знать, — сказал Нацу. Голос прозвучал тихо, но почему-то все в студии замолчали. — На «Перегрузке», трек «Ноль», соло-партия на 3:12. Там сбивка. Ты взял ноту на полтона выше, чем нужно. Никто не заметил. Кроме меня. Рёдзи побелел. — Откуда ты… — Я слышу. — Нацу поднял голову. — Я всегда слышу. И он заиграл. Не дожидаясь разрешения, не включаясь в пульт — просто провел пальцами по струнам, выдавая тот самый рифф из «Стекла», но в своей, дикой, необузданной аранжировке. Это не было похоже на демо. Это было лучше. Звук лился не из усилителя — из его пальцев. Тяжелый, как ртуть, вязкий, как патока. Он заполнил стерильную студию чем-то живым, горячим, пульсирующим. Сол закрыл глаза. Продюсер с сединой на висках откинулся в кресле. Звукорежиссер забыл нажать запись. Рёдзи смотрел на пальцы Нацу, бегущие по грифу, и молчал. Когда рифф закончился, в студии повисла тишина. Не та, что бывает от смущения. Та, что бывает от благоговения. — Кто ты, черт возьми, такой? — выдохнул Рёдзи. — Нацу, — ответил Нацу. И впервые за весь разговор снял шапку. Рыжие волосы упали на плечи. Желтые уши встали торчком, нервно подрагивая. — И я кицу. --- Рёдзи ушел через два часа. Он не сказал ни слова. Просто собрал свою гитару, закрыл крокодиловый кейс и вышел, не прощаясь. Продюсер, которого звали Ямамото-сан, сидел в углу и задумчиво смотрел на Нацу. — Сол, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что это проблема? — Понимаю. — Если кто-то узнает, что ты работаешь с нелегалом… — Никто не узнает. — У него уши. И хвост. — Я научусь прятать лучше, — подал голос Нацу. — Я умею. Просто здесь расслабился. Ямамото-сан покачал головой. — Дело не в этом. Дело в том, что система не любит, когда ее обманывают. А ты, — он посмотрел на Сола, — пытаешься обмануть систему самым наглым способом. — Я не обманываю. Я просто делаю свою работу. — Твоя работа — продавать альбомы. — Моя работа — делать музыку. Продажи — ваша. Ямамото-сан усмехнулся. — Ты всегда был упрямым засранцем. — Я знаю. — Ладно. — Продюсер встал, одернул пиджак. — Я ничего не видел. Вы двое просто записываете трек. Очень талантливый сессионный музыкант. Без документов. Без имени. Без прошлого. — Его зовут Нацу, — сказал Сол. — Я запомню. Ямамото-сан вышел. Нацу смотрел на дверь, которая закрылась за ним. — Он поможет? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Сол. — Но он не предаст. Старая школа. — А ты? — Что? — Ты предашь? Сол повернулся к нему. В его зеленых глазах не было ни тени сомнения. — Я уже выбрал свою сторону, — сказал он. — В тот день, когда услышал твою игру в парке. Нацу сглотнул. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Они смотрели друг на друга. Между ними снова повисла тишина — но теперь она не давила. Она держала. Как теплая вода. Как одеяло, укрывающее двоих. — Давай запишем этот трек, — сказал Нацу. — Давай. --- Они записывали «Стекло» шесть часов. Сол сидел в аппаратной, в наушниках, глядя на Нацу через стекло. Тот играл с закрытыми глазами, и его пальцы, казалось, жили отдельной жизнью. Они не касались струн — они дышали ими. — Еще дубль, — сказал звукорежиссер. — На третьем куплете перегруз. Нацу кивнул, поправил ремень гитары. — Сол, — сказал он в микрофон. — Ты слышишь это? — Что? — Здесь. — Нацу взял аккорд, задержал вибрацию. — Тишина между нотами. Она должна быть не пустой. Она должна быть напряженной. — Как? — Не знаю. Я не умею объяснять. Я просто чувствую. Сол снял наушники. — Впусти меня. — Что? — В студию. Я спою прямо там, с тобой. — Это не по протоколу, — сказал звукорежиссер. — У нас раздельные каналы, раздельная изоляция… — Плевать на протокол. Сол встал, обошел пульт, толкнул дверь в студию. Нацу смотрел на него удивленно. — Ты чего? — Ты сказал, тишина должна быть напряженной. Я хочу добавить в нее голос. Он подошел к стойке микрофона, встал рядом с Нацу. Близко. Слишком близко. — Начинай сначала, — сказал Сол. Нацу заиграл. И Сол запел. Не так, как на записях. Не обработанно, не причесанно. Живо, хрипло, с надрывом человека, который держит в руках что-то хрупкое и боится раздавить. Он пел о стекле. О прозрачных стенах, которые не видны, но о которые разбиваешься в кровь. О городе, где каждый смотрит сквозь тебя. О надежде, которая бьется под ребрами, как пойманная птица. Нацу играл. Их звуки переплетались, как корни деревьев, растущих в бедной почве. Они цеплялись друг за друга, вытягивая жизнь из невозможного. Когда песня закончилась, Нацу открыл глаза. — Это оно, — сказал звукорежиссер в наушниках. — Идеально. Чисто. Не трогайте ничего. Сол не ответил. Он смотрел на Нацу. В его взгляде было что-то такое, от чего уши Нацу зачесались с удвоенной силой. — Что? — спросил Нацу. — Ничего. — Сол улыбнулся той самой кривой улыбкой. — Просто ты — лучшее, что случалось с моей музыкой. — Не преувеличивай. — Я никогда не преувеличиваю. Я преуменьшаю, чтобы люди не думали, что я сошел с ума. — А на самом деле? — На самом деле я сошел с ума в тот день, когда увидел тебя в парке. Нацу моргнул. — Это комплимент? — Это признание. Звукорежиссер кашлянул в микрофон. — Ребята, я, конечно, понимаю творческий процесс, но у нас еще три трека на сегодня. — Мы выкупили студию до утра, — сказал Сол, не отводя взгляда от Нацу. — Да, но у меня семья. — Иди домой. Я сам запишу остальное. Звукорежиссер посмотрел на них — на Сола, стоящего в миллиметре от микрофонной стойки, на Нацу с гитарой в руках и торчащими ушами. — Ладно, — сказал он. — Мне все равно пора кормить кота. Он ушел. Студия опустела. Остались только они — и красная лампочка записи, горящая в углу. — Мы должны работать, — сказал Нацу. — Должны. — Следующий трек — «Клетка». — Я помню. — Там сложная партия. — Я справлюсь. — Я не о тебе. Сол улыбнулся. — Я знаю. Они работали. Час. Два. Три. Нацу играл до крови на пальцах, не замечая боли. Сол пел, пока голос не превратился в хрип. В перерывах они пили кофе из студийной кофеварки и молчали. Это было легко. Быть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть на звезды в перерывах между дублями. В какой-то момент Нацу заснул прямо в кресле, прижимая к груди гитару. Сол укрыл его своей курткой. Выключил свет. Оставил гореть только красную лампочку. --- — Сол. Голос Нацу прозвучал в темноте. — М-м? — Ты говорил, что боишься, что я уйду. — Да. — А ты? — Что? — Ты можешь уйти? Сол молчал долго. — Я пытался, — сказал он наконец. — Несколько раз. Уезжал в другие страны. Покупал билеты в один конец. Думал, что если исчезнуть, станет легче. — Стало? — Нет. Потому что я увозил себя с собой. Нацу открыл глаза. В темноте студии его янтарные зрачки горели, как два уголька. — Куда ты хотел уйти? — От славы. От ожиданий. От людей, которые видят во мне только картинку. — А сейчас? — Сейчас я хочу остаться. — Почему? — Потому что нашел то, что искал. Тишина. — Что ты искал? — спросил Нацу. Голос дрогнул. Сол повернул голову. Их разделяло полметра. Метр. Расстояние, которое можно преодолеть одним движением. — Тишину, — сказал Сол. — Которая не требует заполнения. Темноту, в которой не страшно. И кого-то, кто смотрит на меня и видит не сцену, не альбомы, не имя. — Что ты видишь, когда смотришь на меня? — Музыку. Которая ищет выход. И кота, который притворяется, что не хочет, чтобы его гладили. Нацу фыркнул. — Я не притворяюсь. — Притворяешься. — Я просто… — Он замолчал. — Я не привык, чтобы меня хотели. — Теперь привыкай. Нацу сел. Куртка Сола сползла с плеч. Он поймал ее на лету, сжал в руках. — Ты не можешь просто так говорить эти вещи. — Почему? — Потому что я поверю. — И что в этом плохого? — А если ты передумаешь? — А если нет? Нацу смотрел на него. В его глазах плескалось что-то древнее, дикое, то, что кицу унаследовали от звериных предков. Страх. Недоверие. И надежда, которую он пытался затоптать, но она все равно прорастала сквозь трещины. — Ты первый, — сказал он тихо. — Первый человек, который знает, кто я, и не хочет меня запереть. — Я не запру. — Я знаю. Это самое страшное. Сол протянул руку. Медленно, давая время отступить. Нацу не отступил. Пальцы Сола коснулись его щеки. Провели по скуле, остановились на подбородке. — Теплый, — сказал Сол. — Ты уже говорил. — Я буду говорить каждый день. — Зачем? — Чтобы ты не забывал. Нацу закрыл глаза. И сделал то, чего никогда не делал раньше. Он наклонился вперед и уткнулся лбом в плечо Сола. Просто — прижался. Как кошка, которая наконец нашла тепло. Сол замер. А потом — обнял в ответ. Медленно, осторожно, будто Нацу был сделан из стекла. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. В темноте студии, под красным глазком записывающего устройства, которое они забыли выключить, Нацу впервые за долгие годы позволил себе поверить. --- Конец пятой главы.