Кошка на раскалённой крыше.

Глава 6. Территория тепла Студия «KAI». Вторник, 05:47. Нацу проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Ровно. Тихо. С легким присвистом, который бывает только у людей, спящих на спине с чуть приоткрытым ртом. Он замер, не открывая глаз. Тело помнило вчерашний вечер: усталость, темноту студии, тепло чужих рук. И то, как он уснул, уткнувшись носом в плечо Сола. Мы так и уснули. Нацу осторожно приоткрыл один глаз. Сол лежал навзничь на широком диване, раскинув руки. Одна рука — та самая, которой он обнимал Нацу — все еще покоилась на его плече. Во сне лицо Сола разгладилось, исчезла привычная кривая усмешка, исчезло напряжение. Он выглядел… молодым. Уставшим. Обычным. Уши Нацу дернулись. Он лежал в человеческой форме, но с ушами и хвостом — трансформация произошла во сне, автоматически, когда тело расслабилось и перестало контролировать границы. Хвост, пушистый и желтый, обвивал собственную ногу Нацу и, кажется, задел бедро Сола. Нацу затаил дыхание. Ему нужно было встать. Срочно. Пока Сол не проснулся и не увидел, как кошачий хвост вольно расползается по чужой территории. Он попытался аккуратно выскользнуть. Рука Сола сжалась на его плече. — Не уходи, — пробормотал Сол не просыпаясь. — Еще рано. — Ты спишь, — шепнул Нацу. — Сплю. — Тогда откуда ты знаешь, что я пытаюсь уйти? — Я всегда знаю, где ты. Нацу замер. Сол разлепил веки. Его зеленые глаза были мутными со сна, но смотрели прямо. — Твой хвост, — сказал он хрипло. — Он щекочет мне ногу. — Я знаю. Прости. — Не проси прощения. Он мягкий. Сол опустил взгляд, рассматривая желтый пушистый хвост, который Нацу судорожно пытался прижать к себе. — Можно? — спросил Сол. — Что? — Потрогать. Нацу сглотнул. Уши прижались к голове. — Люди обычно не трогают хвосты кицу, — сказал он. — Это считается… интимным. — О. — Но ты не обычный человек. — Я знаю. Нацу помолчал. — Можно, — выдохнул он. Сол медленно протянул руку. Кончики пальцев коснулись кончика хвоста — там, где желтая шерсть переходила в белое. Хвост дернулся сам по себе. — Щекотно, — сказал Нацу. — Тебе? — Хвосту. Он живет своей жизнью. — Как уши. — Да. Сол осторожно провел пальцами по шерсти, от кончика к основанию. Хвост Нацу изогнулся дугой, обвил запястье Сола и замер. — Он тебя узнал, — прошептал Нацу. — Хвост? — Я. — Он поднял глаза. — Я тебя узнал. Они смотрели друг на друга. Утро за окном студии было серым, неоновые вывески гасли одна за другой, город просыпался. А здесь, внутри, время остановилось. — Нацу, — сказал Сол. — У тебя есть место, куда идти? Вопрос прозвучал неожиданно. — Что? — Ты ночевал здесь три раза за неделю. Ты не говоришь, где живешь. Твои вещи помещаются в один рюкзак. — Сол говорил спокойно, без давления. — Я не лезу, просто спрашиваю: тебе есть куда вернуться? Нацу молчал. Его хвост медленно выпустил запястье Сола и свернулся кольцом на коленях. — Был чердак, — сказал он наконец. — В старом здании рядом с парком. Я думал, там безопасно. — Думал? — Вчера утром там были патрули. Кто-то донес, что в районе ошиваются нелегалы. Они перекрыли вход. — Ты ночевал на улице? — Я пришел сюда. Сол сел. — Слушай меня, — сказал он. — Это не предложение. Это не благотворительность. Я не пытаюсь быть героем. — Тогда что? — У меня есть студия. В ней есть диван. И комната за стеной, где я иногда сплю, когда работаю по ночам. Там кровать, правда, одна, но я могу спать на диване. — Сол. — Я хочу, чтобы ты остался. Не на ночь. Не на неделю. Насовсем. Нацу смотрел на него. В его янтарных глазах плескалось столько эмоций, что ни одна не могла вырваться наружу. Страх. Надежда. Недоверие. Желание поверить. — Ты меня не знаешь, — сказал он. — Я знаю твою музыку. Этого достаточно. — Я могу быть опасным. — Для кого? — Для тебя. Если узнают, что ты прячешь беглого кицу… — Пусть узнают. — Ты потеряешь всё. — А ты потерял всё два года назад, когда сбежал из резервации. И ничего — выжил. — Это другое. — Это то же самое. Мы оба беглецы. Просто я бегу от славы, а ты от клетки. Нацу опустил голову. Его пальцы вцепились в плед. — Я не знаю, как быть в безопасности, — сказал он тихо. — Я забыл, как это. — Я научу. — А если не получится? — Получится. — Откуда ты знаешь? — Потому что я очень упрямый. Нацу фыркнул. Почти рассмеялся. — Это правда. — И еще потому, что ты этого хочешь. Ты просто боишься признаться. — Я не боюсь. — Боишься. — Немного, — сдался Нацу. — Очень. Сол взял его руку. — Можно мне забрать твой страх? — спросил он. — Я спрячу его где-нибудь. В шкафу, под грудой старых проводов. Там ему будет хорошо. — Ты дурак. — Я знаю. — Самый большой дурак в Токио. — Ты это уже говорил. — Я повторю. — Повторяй сколько хочешь. Нацу сжал его пальцы. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. --- Переезд занял сорок минут. Нацу нечего было перевозить. Рюкзак с запасными струнами, две футболки, старый медиатор, подаренный матерью, и потертая фотография, на которой женщина с рыжими волосами улыбалась в объектив. — Это она? — спросил Сол, глядя на фото, которое Нацу бережно поставил на полку. — Да. — Ты похож. — У меня ее глаза. И волосы. — И упрямство. — Это от отца. Он был человеком. Сол не стал расспрашивать. Просто кивнул и отошел, давая Нацу пространство. Комната за стеной оказалась маленькой, но уютной. Узкая кровать, письменный стол, окно, выходящее во двор. На подоконнике стоял горшок с засохшим кактусом. — Я давно здесь не ночевал, — извиняющимся тоном сказал Сол. — Забросил. Кактус не поливал три месяца. — Он еще живой? — Не знаю. Я ботаник из меня никакой. Нацу коснулся пальцем сухих колючек. — Выживет, — сказал он. — Кактусы привыкли выживать в пустыне. — Ты про кактус или про себя? Нацу не ответил. Он положил рюкзак в угол, сел на кровать. Матрас был жестким, пружины скрипели. — Здесь хорошо, — сказал он. — Тихо. — Здесь безопасно, — ответил Сол. — Никто не войдет без сканера сетчатки. Окно бронированное. — Ты прячешься от фанатов? — Я прячусь от мира. Фанаты — только вершина айсберга. Нацу посмотрел на него. — А теперь ты прячешь меня. — Теперь мы прячемся вместе. --- Первая ночь в новой комнате оказалась самой длинной в жизни Нацу. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал тишину. Она была другой, чем на чердаке. Там тишина была напряженной — каждую секунду ждала шагов на лестнице, скрежета отмычки в замке, грубых голосов. Здесь тишина была… мягкой. Уютной. Она не ждала беды. За стеной слышались шаги Сола. То он садился за рабочий стол, то вставал, то открывал холодильник. Нацу закрыл глаза. Я остался. Я правда остался. В груди пульсировало странное чувство. Не страх. Не радость. Что-то среднее — теплое и тяжелое, как плед, которым укрывают зимой. Он хочет, чтобы я был здесь. Нацу перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Зачем? Ответа не было. Только шаги за стеной. — Нацу? — голос Сола прозвучал приглушенно. — Ты не спишь? — Нет. — Можно войти? — Да. Сол приоткрыл дверь. В руках он держал кружку. — Чай с медом. Ты не ужинал. — Я не голоден. — Врешь. Нацу сел, принимая кружку. Пальцы согрелись о керамику. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Заботливый. Сол помолчал. — Нет, — сказал он. — Только с тем, что важно. Нацу сделал глоток. Чай был горячим, сладким, с нотками имбиря. — Откуда ты знаешь, что я люблю имбирь? — Не знал. Просто положил. Рад, что угадал. Нацу смотрел в кружку. — Сол. — М-м? — Спасибо. — Не за что. — За всё. Сол кивнул. — Поспи, — сказал он. — Завтра будет трудный день. Нам нужно переписать бас для «Клетки». Он вышел, прикрыв дверь. Нацу остался один. Он допил чай, поставил кружку на тумбочку. Лег, укутался в одеяло. В комнате было темно. Только слабый свет с улицы просачивался сквозь бронированное стекло. Нацу закрыл глаза. И впервые за два года уснул без кошмаров. --- Шесть утра. Студия. Нацу проснулся от запаха яичницы. Он сел на кровати, прислушиваясь. За стеной шипело масло, звенела посуда, кто-то напевал себе под нос фальшивую мелодию. Нацу встал, натянул футболку. Вчера он уснул в джинсах и свитере, но за ночь трансформировался в кота — об этом свидетельствовала шерсть на подушке и то, что футболка была велика размера на два. Я снова перекинулся. Он быстро привел себя в порядок, спрятал уши под шапку, хвост — под ремень. Выдохнул. Открыл дверь. Сол стоял у плиты. Маленькой, настольной, чудом уместившейся на студийной тумбе. На сковороде шипели яйца и бекон. — Ты не спишь? — спросил Нацу. — Я вообще мало сплю, — ответил Сол, не оборачиваясь. — Привычка. — Сколько? — Часа четыре. Иногда три. — Это мало. — Я знаю. Но когда я сплю, мне снятся старые альбомы. Я просыпаюсь и хочу все переписать. Бесконечный цикл. — А сейчас? — Сейчас мне снится кое-кто другой. Нацу замер. — Ты говоришь это специально, чтобы я смущался. — Получается? — Да. Сол обернулся, лопаткой в руке. — Значит, метод работает. — Ты невозможен. — Я знаю. Садись есть. Они завтракали в тишине. Сол читал новости на планшете, Нацу ковырял яичницу. — Патрули, — сказал Сол. — Пишут, что в старом городе усилили проверки. Кто-то из Совета безопасности лоббирует закон о тотальной регистрации. — Обычное дело, — тихо ответил Нацу. — Каждые пять лет они пугают людей кицу, чтобы отвлечь от реальных проблем. — Ты не боишься? — Боюсь. Но привык. Сол отложил планшет. — Здесь ты в безопасности. Я не пущу их. — Ты не сможешь остановить закон. — Смогу. У меня есть имя. — Имя не защитит от пули. — Защитит, если у меня будет достаточно громкое имя. Нацу поднял голову. — Ты о чем? Сол молчал. — Сол. — Я думаю написать песню, — сказал он. — О кицу. О резервациях. О том, что мы делаем с людьми, которые родились другими. Нацу выронил вилку. — Ты с ума сошел. — Может быть. — Тебя уничтожат. Лейбл откажется выпускать. Фанаты отвернутся. — Не все. — Достаточно, чтобы похоронить карьеру. — А что такое карьера? — спросил Сол. — Цифры в чартах? Нолики на счету? — Это твоя жизнь. — Моя жизнь — это музыка. А музыка молчит, когда ей запрещают говорить. Нацу смотрел на него. — Ты правда готов рискнуть всем ради этого? — Ради правды — да. Ради тебя — тем более. — Я не стою твоей карьеры. — Это мне решать. — Сол. — Нет, ты послушай. — Сол подался вперед. — Я двадцать лет делал музыку, которая нравилась людям. Я угадывал тренды, вписывался в форматы, улыбался в камеры. И знаешь что? — Что? — Я устал. Я хочу сделать что-то настоящее. Хотя бы раз в жизни. — И поэтому ты выбрал тему кицу. — Я выбрал тему, которая касается тебя. Потому что ты — самое настоящее, что случалось со мной. Тишина. Нацу смотрел в свою тарелку. Яичница остыла. — Если ты это сделаешь, — сказал он, — я буду играть на гитаре. Каждую ноту. Каждый аккорд. — Я на это и рассчитывал. — И если они придут за мной… — Они не придут. — …я не убегу. Сол замер. — Я останусь, — сказал Нацу. — И буду играть. Даже если нас заткнут. Даже если запретят. Даже если придется выступать на улицах. — Нацу. — Потому что ты прав. Музыка не должна молчать. И я больше не хочу прятаться. Он поднял голову. В его янтарных глазах горел огонь. — Только пообещай мне одну вещь, — сказал он. — Всё что угодно. — Если станет слишком опасно — ты уйдешь. Не ради карьеры. Ради себя. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня. Сол покачал головой. — Не могу. — Почему? — Потому что я уже пострадал. В тот день, когда ты ушел из парка, а я остался один. Это было больно. Я не хочу снова. Нацу моргнул. — Ты серьезно? — Абсолютно. — Ты… — Нацу запнулся. — Ты говоришь так, будто мы… — Будто мы что? — Будто мы пара. Сол посмотрел на него. — А мы нет? Нацу открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я… не знаю. Мы не говорили об этом. — Давай поговорим. — Сейчас? — Сейчас. Нацу судорожно сжал край стола. — Я не умею, — сказал он. — Я никогда… У меня никого не было. В резервации не до того, а после — я только выживал. — Я тоже не умею, — ответил Сол. — У меня были отношения, но они были… неправильные. Потому что люди видели не меня, а картинку. Обложку. — А во мне ты что видишь? — Кота. Музыканта. Упрямого засранца, который не умеет просить о помощи. И человека, которого хочется обнимать каждый день. Нацу покраснел. — Это слишком. — Что именно? — Всё. Ты говоришь такие вещи, а я не знаю, что ответить. — Ничего не отвечай. Просто знай, что я здесь. И никуда не собираюсь. Нацу молчал долго. Потом встал, обошел стол, сел на диван рядом с Солом. — Я тоже здесь, — сказал он тихо. — И тоже никуда не собираюсь. Они сидели рядом. Не касаясь друг друга. Просто — рядом. Этого было достаточно. --- Три часа дня. Студия звукозаписи «Starlight». Ямамото-сан смотрел на них поверх очков. — Вы понимаете, что просите? — Да, — ответил Сол. — Тема кицу — политическая бомба. Вы оба это знаете. — Знаем. — Если альбом выйдет, у нас будут проблемы. Не только с цензурой. С Советом безопасности. С полицией. — Я готов. Ямамото-сан перевел взгляд на Нацу. — А вы? Вы готовы к тому, что ваше лицо появится в каждом новостном канале? Что ваше прошлое раскопают, переврут, используют против вас? — Я готов, — сказал Нацу. — Потому что у меня нет другого способа сказать правду. — Правду о чем? — О том, что мы не звери. Мы просто люди, которые родились немного другими. Ямамото-сан вздохнул. — Я слишком стар для этого дерьма, — пробормотал он. — Ладно. Делайте свой альбом. Но я официально заявляю: я против. Это останется между нами, если нас прижмут к стенке. — Спасибо, — сказал Сол. — Не благодари. Я просто любопытный старик, который хочет посмотреть, чем это закончится. Он встал. — И еще, — добавил он, уже у двери. — Ваш сессионный гитарист. Нацу. Он невероятен. Нацу поднял голову. — Я слышал много музыкантов, — продолжал Ямамото-сан. — За сорок лет. Играющих машин, техничных роботов, эмоциональных гениев. Но такого, как вы, — никогда. — Спасибо. — Не за что. Я говорю не комплимент. Я говорю факт. Ваша игра — это не просто звук. Это оружие. Научитесь им пользоваться. Он вышел. Нацу смотрел на закрытую дверь. — Оружие, — повторил он. — Да, — сказал Сол. — И мы направим его туда, где оно нужнее всего. --- Вечер. Комната Нацу. Он сидел на кровати, перебирая струны акустической гитары. Сол принес ему «Yamaha» из студии — сказал, что она все равно пылится без дела. Нацу играл медленную мелодию. Ту самую, что придумал в парке, в день их первой встречи. — Это песня? — спросил Сол из дверного проема. — Еще нет. — О чем она? Нацу помолчал. — О коте, который нашел тепло, — сказал он. — И что кот? — Кот пока не знает, что делать дальше. Он привык быть один. — Может, ему стоит привыкнуть быть не одному? — Может, стоит. Сол вошел, сел на край кровати. — Сыграй мне, — попросил он. — Что? — Эту мелодию. Ту самую. Нацу кивнул. Он закрыл глаза и заиграл. Мелодия лилась медленно, как утренний мед. В ней не было надрыва, не было боли — только тихая радость узнавания. Сол слушал, не дыша. Когда последняя нота затихла, он сказал: — У нее нет названия. — Я знаю. — Назови ее. Нацу подумал. — «Территория тепла», — сказал он. — Хорошее название. — Это про эту комнату. Про студию. Про… Он замолчал. — Про что? — спросил Сол. — Про тебя. Сол улыбнулся. — Я польщен. — Не льстись. Это просто название. — Конечно. Они сидели в тишине. За окном гас неон. Город засыпал. — Нацу, — сказал Сол. — М-м? — Можно мне сегодня остаться здесь? Нацу поднял голову. — Здесь? В этой комнате? — На диване. Или на полу. Я просто… не хочу быть один. Нацу смотрел на него. Его уши под шапкой дрогнули. — Хорошо, — сказал он. Сол взял подушку и плед, устроился на маленьком диване у окна. Нацу лег на кровать. — Спокойной ночи, — сказал Сол. — Спокойной. Тишина. — Сол. — Да? — Ты говорил, что тебе снятся старые альбомы. — Да. — А что тебе снится, когда я рядом? Сол помолчал. — Желтые коты, — сказал он. — Много желтых котов. Они играют на гитарах и поют песни о звездах. — Это глупый сон. — Это лучший сон в моей жизни. Нацу уткнулся носом в подушку, пряча улыбку. — Спи, — сказал он. — Ты первый. — Нет, ты. — Мы так и не уснем. — Значит, не уснем. Они не уснули еще долго. Говорили о музыке. О старых альбомах ONE OK ROCK. О том, какой звук у разных пород дерева. О том, пахнут ли звезды. А потом, под утро, Нацу все-таки уснул. И во сне его хвост нашел руку Сола и обвился вокруг запястья. Крепко. Навсегда. --- Конец шестой главы.