Кошка на раскалённой крыше.

Глава 8. Свет софитов Студия «KAI». Десять дней до концерта. Нацу перестал спать. Это случилось не сразу — сначала он просто ворочался, потом начал просыпаться в три утра и смотреть в потолок, слушая дыхание Сола на соседнем диване. А потом перестал ложиться вовсе. Сейчас он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на ночной Токио. Новые джинсы, новая футболка, амулет на шее — и старый, выматывающий страх, от которого не спасала никакая одежда. — Ты опять не спишь. Голос Сола раздался из темноты. — Я сплю. — Ты сидишь на подоконнике и гипнотизируешь неоновую вывеску. — Это моя техника медитации. Сол сел. В темноте студии его зеленые глаза светились, как у кота. — Нацу. — М-м? — Расскажи мне. — Нечего рассказывать. — Я вижу, как ты дрожишь. Третью ночь подряд. Нацу сжал колени сильнее. — Я не дрожу. — Дрожишь. И уши прижаты так, что почти исчезли. Нацу машинально коснулся головы. Действительно, уши плотно прилегали к черепу, спрятанные в волосах, — защитная реакция, которую он не контролировал. — Это просто… — начал он и замолк. — Что? — Я никогда не играл для людей. — Ты играл для меня. — Ты не в счет. — Почему? — Потому что ты — это ты. А они… — Нацу кивнул в сторону окна, за которым спал огромный город. — Они будут смотреть. Оценивать. Судить. — Им понравится. — Ты не знаешь. — Знаю. Потому что я — один из них. Один из зрителей. И мне понравилось больше всего на свете. Нацу повернул голову. — Ты предвзят. — Чудовищно. Но это не отменяет фактов. Сол поднялся, подошел к подоконнику. Сел рядом, свесив ноги вниз. — Расскажи мне, — повторил он. — Не про концерт. Про то, откуда этот страх. Нацу молчал долго. Пальцы теребили шнурок амулета. — В резервации, — сказал он наконец, — иногда приезжали проверяющие. Из Совета, из комитета по контролю за мутациями. Они хотели посмотреть, чему мы научились. — Чему научились? — Быть людьми. Не кусаться. Не царапаться. Не превращаться без разрешения. — Он усмехнулся горько. — И иногда они просили меня играть. — На гитаре? — У нас была одна гитара на весь блок. Старая, разбитая, с тремя струнами. Я научился на ней играть, потому что больше нечем было заниматься. — И ты играл для них. — Да. Я выходил на сцену — доску, положенную на два кирпича — и играл. А они смотрели. — Им нравилось? — Им было всё равно. Они смотрели не на мои пальцы. Они смотрели на мои уши. На хвост. Проверяли, не слишком ли я зверь, чтобы выпускать меня в город. Сол сжал кулаки. — После каждого такого концерта я думал: «Может, в этот раз им понравится настолько, что они разрешат маме выйти». Или: «Может, я сыграю так хорошо, что они увидят во мне человека». — И они видели? — Нет. Они ставили галочки в планшетах и уезжали. А мы возвращались в свои клетки. Тишина. — Поэтому ты боишься сцены, — сказал Сол. — Поэтому я боюсь, что зрители увидят то же самое. Не музыку. А уши. Ярлык. Мутанта, который притворяется человеком. Сол повернулся к нему. — Посмотри на меня. Нацу поднял голову. — Я вижу музыканта, — сказал Сол. — Я вижу человека, который чувствует звук каждой клеткой тела. Я вижу гения, который не умеет принимать комплименты. И я вижу кота, который пахнет солнцем даже ночью. Он протянул руку, осторожно коснулся уха Нацу. — То, что делали с тобой в резервации — это не про музыку. Это про власть. А то, что будет на концерте — про искусство. Это разные вещи. — А если они не поймут? — Поймут. Потому что я буду рядом. Нацу смотрел на него. — Ты не можешь держать меня за руку весь концерт. — Могу. Я фронтмен. Мне можно всё. — Ты невыносим. — Я знаю. Нацу вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Десять дней. Я справлюсь. — Конечно справишься. А пока — иди спать. — Я не хочу. — Тогда сиди здесь. Я посижу с тобой. — Тебе завтра писать текст. — Напишу послезавтра. — Ты безответственный. — Только с тобой. Нацу уткнулся лбом в плечо Сола. Это движение стало привычным — искать тепло, прижиматься, доверять. — Спасибо, — шепнул он. — Не за что. — За всё. — Всё принимается. Они сидели на подоконнике, глядя на спящий город. Неон мигал красным, синим, зеленым. — Сол, — сказал Нацу через час. — М-м? — Я ведь правда справлюсь? — Правда. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты — самый сильный человек из всех, кого я встречал. Ты выжил там, где другие ломаются. Ты создавал красоту, когда вокруг был только пепел. И ты научился доверять, хотя тебя предавали снова и снова. Нацу молчал. — Ты меня не предашь? — спросил он. Вопрос прозвучал иначе, чем в прошлый раз. Не проверка. Не страх. Просто — потребность услышать. — Никогда, — ответил Сол. — Обещаю. — Хорошо. Нацу закрыл глаза. — Тогда я верю. --- Три дня до концерта. Клуб «Phantom» — место выступления. Это был маленький зал на границе старого и нового города. Стены из красного кирпича, низкий потолок, сцена вровень с полом. Вместимость — сто пятьдесят человек, и билеты разлетелись за семь минут. — Здесь хорошо, — сказал Нацу, оглядывая пустой зал. — Не давит. — Я специально выбирал, — ответил Сол. — Никаких голограмм, никаких лазерных шоу. Только звук. — И люди. — И люди. Нацу подошел к сцене, положил ладонь на деревянный настил. — Она теплая, — сказал он. — Ты чувствуешь? — Все кицу чувствуют. Дерево хранит память о тех, кто на нем играл. — Что оно помнит? Нацу закрыл глаза. — Группу, которая играла здесь в прошлом веке. У них была рыжая вокалистка. Она очень любила эту сцену. — Откуда ты… — Не знаю. Просто чувствую. Сол смотрел на него. — Ты удивительный, — сказал он. — Ты каждый день это говоришь. — Потому что ты каждый день это доказываешь. Нацу улыбнулся. — Давай репетировать. --- Они репетировали четыре часа. Сол оттачивал подачу, Нацу вплетал гитарные партии в каждый трек. Звукорежиссер Сато, которого Ямамото-сан прислал специально для этого концерта, молча вертел ручки на пульте и иногда кивал. — Бас поднимите, — бросил Нацу между треками. — Он на нуле, — ответил Сато. — Поднимите на три децибела. Сато поднял. — Идеально. Сато посмотрел на него с уважением. — У вас абсолютный слух? — У меня просто слух. — Абсолютный, — вмешался Сол. — Он слышит то, что другие не замечают. Нацу дернул плечом. — Это не сложно. Просто нужно слушать. — Люди не умеют слушать, — сказал Сато. — Они слышат, но не слушают. Это разные вещи. — Я знаю. Нацу провел пальцем по струнам. — Давай еще раз. С начала. --- Ночь перед концертом. Нацу не мог найти себе места. Он перемерил всю новую одежду, потом снова надел старый свитер. Попытался играть — пальцы не слушались. Попытался лечь спать — тело горело. В конце концов он забился в угол дивана, обхватил колени руками и уставился в одну точку. — Я не могу, — сказал он. Сол отложил планшет. — Можешь. — Нет. У меня руки трясутся. Я забуду все аккорды. Я выйду на сцену, посмотрю в зал и превращусь в кота. — И что? — Что? — Превратишься в кота. Сыграешь соло в кошачьей форме. — Люди испугаются. — Люди офигеют от восторга. Никто никогда не видел, как кот играет на гитаре. — Сол. — Нацу. — Сол подошел, сел на пол перед диваном. — Послушай меня. Даже если ты выйдешь на сцену и просто будешь сидеть с гитарой — это уже будет гениально. Потому что ты — это ты. Твоя музыка не в пальцах. Она в тебе. Нацу посмотрел на него. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Я просто знаю тебя. — Это одно и то же? — Для меня — да. Нацу медленно разжал пальцы, переплел их с пальцами Сола. — Посиди со мной, — попросил он. — Пока не усну. — Хорошо. Сол придвинулся ближе, прижался плечом к дивану. Нацу закрыл глаза. И впервые за десять ночей уснул спокойно. --- День концерта. 18:47. Клуб «Phantom». За час до выхода. За кулисами пахло деревом, металлом и чужим адреналином. Нацу стоял перед зеркалом в маленькой гримерке и смотрел на свое отражение. На нем была та самая замшевая куртка цвета осенней шерсти. Под ней — серая футболка, на шее — амулет с кошачьей мордочкой. Волосы распущены, уши свободно торчат из-под шапки с прорезями. Он выглядел… собой. — Готов? — Сол появился в дверях. — Нет. — Я тоже. Пойдем. — Куда? — На сцену. Настраивать инструменты. — За час до концерта? — Чтобы привыкнуть. Они вышли в пустой зал. Сто пятьдесят кресел, молчаливые мониторы, темнота, разрезанная только рабочим светом. Нацу поднялся на сцену. Взял в руки гитару. Провел пальцем по струнам. Звук ушел в пустоту зала и растворился. — Здесь хорошо, — сказал он. — Не страшно. — Потому что здесь никого нет, — ответил Сол. — Потому что здесь ты. Сол замер. Нацу смотрел на него спокойно, без смущения. Это была правда, которую он больше не прятал. — Когда ты рядом, страх уходит. Не полностью, но достаточно, чтобы я мог дышать. — Ты дышишь? — С тобой — да. Сол шагнул к нему. — Можно? Нацу кивнул. Поцелуй был коротким — всего секунда, касание губ. Но в нем было обещание, которое они уже дали друг другу. — После концерта, — сказал Сол. — Крыша. Плед. Чай с имбирем. — Я помню. — Ты согласен? — Я всегда согласен на звезды. Сол улыбнулся. — Тогда договорились. --- 19:45. Пять минут до выхода. Зал заполнился. Сто пятьдесят человек — друзья, фанаты, критики, просто любители живой музыки. Они пили напитки у бара, переговаривались, рассматривали сцену. Нацу стоял за кулисами и смотрел на них через щель в портале. — Много, — сказал он. — Нормально, — ответил Сол. — Они пришли послушать тебя. — Они пришли послушать нас. — Я никому не известен. — Будешь. Сол поправил ремень гитары на плече Нацу. — Помни: ты играешь не для них. Ты играешь для себя. — И для тебя. — Это само собой. Нацу выдохнул. — Хорошо. Свет в зале начал гаснуть. — Пора, — сказал Сол. И взял Нацу за руку. Так они и вышли на сцену — держась за руки, как держатся люди, которые не боятся, что их увидят вместе. --- Сначала Нацу ничего не видел. Прожекторы били прямо в лицо, заливая все белым светом. В зале было темно — только силуэты, сотни глаз, направленных на него. Гитара в руках стала тяжелой, как свинцовая плита. Я не могу. Я никогда не умел. Они видят мои уши. Они видят, кто я. И вдруг — пальцы Сола сжали его ладонь. Крепко. Ободряюще. — Дыши, — шепнул Сол в микрофон, так что это услышал весь зал. — Просто дыши. Нацу вдохнул. Выдохнул. Посмотрел на Сола. И заиграл. --- Это был не просто концерт. Это было освобождение. Пальцы Нацу летали по грифу, выдавая риффы, от которых у зала перехватывало дыхание. Сол пел — не в микрофон, а в души, выворачивая текст так, что каждое слово становилось осколком стекла. Они играли «Стекло». «Клетку». «Территорию тепла». На последней песне Нацу закрыл глаза. Он не видел зала. Не видел Сола. Не видел ничего, кроме музыки, которая текла из него, как кровь из открытой раны. Он играл о матери, оставшейся за колючей проволокой. О годах одиночества. О встрече в парке, разделившей жизнь на «до» и «после». И о любви, которую он наконец научился не прятать. Когда последняя нота затихла, в зале повисла тишина. А потом — взрыв. Аплодисменты. Крики. Сто пятьдесят человек, вставших с мест. Нацу открыл глаза. Они смотрели не на его уши. Не на хвост, который он даже не заметил, как выпустил из-под ремня. Они смотрели на него. И улыбались. — Это тебе, — сказал Сол в микрофон. — Нацу Камитинадзумаки. Лучший гитарист, которого я знаю. Зал взорвался снова. Нацу стоял на сцене, сжимая гриф гитары, и чувствовал, как по щекам текут слезы. — Спасибо, — прошептал он. Никто не услышал. Кроме Сола. --- 23:15. Крыша студии «KAI». Ночное небо над Токио было серым от смога, но если долго вглядываться, можно было разглядеть звезды. Нацу сидел на сложенном пледе, укутанный в куртку Сола, и смотрел вверх. — Ты замерзнешь, — сказал Сол, ставя рядом кружки с чаем. — Мне не холодно. — Ты дрожишь. — Это адреналин. Проходит. Сол сел рядом. — Ты был невероятен сегодня. — Мы были невероятны. — Ты — особенно. Нацу взял кружку, согрел пальцы. — Я не думал, что смогу, — сказал он. — Когда вышел на сцену, у меня остановилось сердце. — А потом? — Потом я посмотрел на тебя. И вспомнил, зачем я здесь. — Зачем? — Чтобы играть. Чтобы меня слышали. Чтобы доказать себе, что я не зверь. — Ты не зверь. — Я знаю. Теперь знаю. Нацу отставил чай. Повернулся к Солу. — Сегодня, — сказал он, — на сцене, когда я играл… я понял одну вещь. — Какую? — Я хочу, чтобы ты был в каждой моей песне. Сол замер. — Не как продюсер. Не как автор текстов. А просто — был. Стоял рядом. Дышал в такт. — Нацу… — Я не умею красиво говорить. Но когда я играю, я говорю правду. И сегодня я играл о тебе. Сол медленно протянул руку. Коснулся щеки Нацу. — Я уже в каждой твоей песне, — сказал он. — Ты просто не замечал. — Замечал. Просто боялся сказать. — А теперь? — Теперь не боюсь. Поцелуй на крыше под серым небом пах имбирем и обещанием, которое они уже сдержали. — Я люблю тебя, — сказал Сол. — Я тоже тебя люблю. — Это не просто слова? — Это музыка. А музыка не врет. Сол улыбнулся. — Тогда давай напишем ее вместе. Нацу кивнул. Внизу спал Токио. Вверху, сквозь смог, пробивались звезды. А на крыше маленькой студии в старом городе двое музыкантов держали в руках не инструменты, а друг друга. И это было началом, а не концом. --- Конец восьмой главы.