More than a match

С него сняли капюшон по приказу Кейтлин, и мир вернулся размытым пятном серого света, сырого воздуха и узнаваемого запаха военного лагеря с беспокойным присутствием людей, ожидающих войны. Тирион моргнул, щурясь, пока глаза привыкали, уже просчитывая, уже собирая слова прежде, чем кто-то другой успеет захватить преимущество. — Это не Королевский тракт, — сказал он сухо, но ровно. — Вы говорили, мы едем в Винтерфелл. Кейтлин Старк не сразу посмотрела на него. Она сидела прямо в седле, поводья лежали свободно в руках, но лицо… лицо превратилось в ту особую маску, которую он уже начал узнавать — скорбь, такая острая, что о нее можно было порезаться. — Говорила, — ответила она. — Часто. И достаточно громко. Тирион тихо выдохнул, почти усмехнувшись. — Очень разумно. Они будут прочёсывать дороги толпами, но искать меня совсем не там. До моего отца новости уже, наверное, дошли. Он назначит щедрую награду. Все знают, что Ланнистеры всегда платят свои долги. Не будете ли так любезны развязать меня? — И с какой стати мне это делать? — спросила она, наконец повернувшись к нему. — А почему бы и нет? — Тирион слегка склонил голову, будто сам рассматривая абсурдность своего положения. — Я что, побегу? Горные племена убьют меня за сапоги раньше, чем я пройду милю. Если, конечно, меня не сожрёт тенекот. — Тенекоты и горцы — наименьшая из твоих проблем. — А, — протянул Тирион, бросив взгляд мимо неё на штандарты Старков, хлопающие на ветру. — Понимаю. Лагерь вашего сына. Значит, туда вы меня и везёте — отвечать за мои воображаемые преступления. Могли бы просто убить меня здесь. Это сэкономило бы всем время. — Я не убийца, Ланнистер. — Я тоже, — резко бросил Тирион, и в голосе появился металл. — Я не имел никакого отношения к покушению на вашего сына. — Кинжал был найден… — Какой идиот даёт наёмному убийце собственное оружие? — перебил он, и раздражение заострило слова. — Если бы я хотел убить вашего сына, я бы точно не послал человека с вещью, которую можно связать со мной быстрее, чем остынет тело. Бриенна, ехавшая позади, чуть сдвинулась. — Заткнуть ему рот? Тирион повернулся к ней почти с интересом. — Зачем? Потому что я начинаю говорить разумные вещи? Кейтлин не ответила. Она развернула коня и поехала дальше. Лагерь постепенно сходил на нет, переходя в окраины, где шум людей становился тише, тяжелее. Там было холоднее, хотя солнце всё ещё висело над головой. Стража вытянулась при её приближении. — Леди Старк. — Я хочу его видеть. Сейчас же. Оставьте нас. Они подчинились без колебаний. Тириона повели следом, и любопытство в нём только усилилось. Плен бывает разный. Он подозревал, что у его брата — особый случай. Они прошли мимо рядов грубых загонов, где сидели люди, уже усвоившие границы дерзости. И затем, отдельно от остальных, добрались до одной-единственной клетки. Кейтлин остановилась. Тирион тоже. Мгновение все молчали. Джейме Ланнистер не выглядел рыцарем Королевской гвардии. Он выглядел как нечто, вытащенное из дикой чащи и едва удерживаемое в узде. Волосы отросли, спутались, борода была густой и неровной, наполовину скрывая черты лица. Одежда грязная, порванная, прилипшая к телу так, что говорила скорее о запущенности, чем о страданиях. Он сидел на земле клетки как сидел бы зверь — расслабленно, но собранно, словно решётка была не границей, а временным неудобством. И всё же глаза оставались прежними. Яркие, зелёные, острые — и совершенно нетронутые страхом. Он поднял взгляд, когда они подошли, и в этот момент всё, что клетка у него отняла, исчезло. Он всё ещё был львом. Он это знал. И хуже того — ожидал, что остальные тоже это знают. Когда они приблизились, Джейме медленно поднялся, без спешки, как будто вставал поприветствовать гостей, а не надзирателей. Он подошёл вплотную к решётке, обхватил прутья рукой, подался вперёд, так что свет зацепился за его глаза. Клетка не уменьшала его. Если уж на то пошло — она его подчёркивала. — Вы сегодня прекрасно выглядите, леди Старк, — сказал он тем же гладким голосом, каким разговаривают за пиршественным столом, а не из темницы. — Вдовство вам идёт. Ваша постель, должно быть, пуста. Поэтому вы и пришли? Я сейчас не в лучшей форме, но, думаю, смогу быть полезен. Снимите платье, и посмотрим, на что я способен. Кейтлин не колебалась. Она наклонилась, схватила тяжёлый камень и в два шага оказалась у решетки. Удар пришёлся прямо в лоб через прутья, с глухим треском отбросив его голову назад. Кровь выступила сразу — тёмная, густая, стекая по виску. Джейме рассмеялся. По-настоящему. — О, мне нравятся жестокие женщины. — Я убью тебя сегодня, — сказала Кейтлин тихо и ровно. — Упакую твою голову в ящик и отправлю твоей сестре. — Позвольте показать как, — легко ответил он, стирая кровь тыльной стороной ладони, будто это ничего не значило. — Ударьте ещё раз. Вот сюда, за ухо. И ещё. Вы сильнее, чем кажетесь. Это не займёт много времени. — Это то, во что ты хочешь заставить всех верить? — сказала она. — Что ты не боишься смерти? — Но я и правда не боюсь, моя леди, — почти скучающе ответил он. — Тьма всё равно придёт за всеми. Зачем плакать об этом? — Потому что ты отправишься в самую глубокую пропасть из всех семи адов, если боги справедливы. Улыбка Джейме стала резче. — Какие именно боги? Те деревья, которым молился ваш муж? Где они были, когда ему рубили голову? Если ваши боги реальны и справедливы, почему тогда мир так полон несправедливости? — Потому что в нём есть такие, как ты. — Таких, как я, больше нет, — тихо сказал Джейме. — Есть только я. — Что ж, — сказала Кейтлин спустя мгновение, и голос её снова стал холодным и расчётливым, — я тебя удивлю. Она повернулась. — Приведите его. Бриенна вернулась, ведя Тириона. Впервые с момента пленения что-то в Джейме изменилось — не сломалось, даже не треснуло, но… сдвинулось. Его взгляд скользнул по Бриенне, отмечая рост, доспехи, саму её фигуру. — Ну что ж, — сказал он, — на Севере, я смотрю, баб стали разводить покрупнее. Я видел менее внушительных боевых коней, чем ты. Скажи, ты сражаешься в бою или просто падаешь на врагов и в надежде придавить их весом? На лице Бриенны на мгновение мелькнуло выражение почти детской обиды, как будто маленькую светловолосую девочку дразнит главный задира во дворе. И это так странно смотрелось на её мощной, закованной в доспехи фигуре, на плечах, созданных для войны, а не для слабости — это цепляло сильнее любой ярости. Она ничего не сказала. Внимание Джейме переключилось на Тириона. Узнавание пришло мгновенно, и вместе с ним что-то вроде настоящего интереса. — Мой маленький брат, — сказал Джейме, подаваясь вперёд, и кривая улыбка расползлась по лицу сквозь грязь и кровь. — Я скучал. Хотя не могу понять, что заставило тебя проделать такой путь только ради встречи со мной. Тирион встретил его взгляд спокойно. Старый добрый Джейме. Неизменный. Грязный, в клетке, с кровью на лице — и всё равно уверенный, что может выбраться из любой ситуации, просто правильно подобрав слова. Высокомерие как стратегия. И хуже всего — это часто срабатывало. — Боюсь, он составит тебе компанию, — сказала Кейтлин. — Вместе вам будет о чём поговорить. Например, о том, как вы планировали убить моего сына. Улыбка Джейме стала шире. — О, никакого “мы” не было, миледи. Глаза Кейтлин сузились. — Что ты имеешь в виду? Джейме не колебался. — Это я столкнул его из окна. Слова легли ровно. Без паузы. Без оправдания. Просто правда — как удар. Голос Кейтлин стал ниже. — Зачем? — Я надеялся, что падение его убьёт. — Зачем? Тирион устало выдохнул. — Я же говорил, что не имею к этому никакого отношения. И, боюсь, вы мало чего добьётесь от него сейчас. Кейтлин ещё мгновение смотрела на Джейме, будто пытаясь найти хоть что-то — раскаяние, страх. Не нашла. Она отвернулась. — В клетку его. Стража толкнула Тириона вперёд. Он вошёл без сопротивления, выпрямился насколько позволило пространство и стряхнул грязь с рукава с максимальным достоинством, на которое был способен. Дверь захлопнулась за его спиной. На мгновение братья просто смотрели друг на друга. Одна кровь. Разное оружие. У Джейме осталась его улыбка. У Тириона — ум. Тирион медленно выдохнул, прислонился к прутьям, мельком посмотрел на лагерь, на стражу, уже просчитывая несколько ходов вперёд, а затем снова перевёл взгляд на брата. — Что ж, — сказал он сухо, — если ты хотел ухудшить моё положение, поздравляю. Нужно обладать редким талантом, чтобы начинать разговор с признания в попытке убийства. Улыбка Джейме только стала шире. Тирион вздохнул, откидываясь назад. — В следующий раз, — добавил он, — попробуй начать с “здравствуй”. Это с меньшей вероятностью приведёт нас обоих к смерти.

***

В Крэге было тихо. Он возвышался над морем, мрачный и самодостаточный, его стены всё ещё хранили память о недавней битве. Звуки боя исчезли, но не забылись — на камне оставались тёмные пятна, повсюду лежали сломанные вещи, которые ещё не успели убрать, и люди двигались медленнее, чем должны были, неся на себе бремя ран, которые заживут ещё не скоро. Некоторые тяжелораненые лежали внутри замка, и запасы мейстера были открыты и почти опустошены. Робб знал, что она будет здесь, хоть и не собирался искать её так прямо. — Леди Талиса. Она обернулась на звук его голоса и выпрямилась после того, как только что закончила перевязывать руку солдата. На её запястье осталась едва заметная полоса засохшей крови, которую она либо не заметила, либо просто не придала значения. — Ваша милость, — сказала она, слегка склонив голову. — Я не уверена, что я леди. Вестеросские обычаи для меня всё ещё довольно чужды. Он позволил себе едва заметную улыбку. — В них легко запутаться. Но, если я правильно помню свои уроки, женщину благородного происхождения всегда называют леди, если только она не королева и не принцесса. Я могу найти кого-нибудь, кто знает точно, если вам нужна уверенность. В её взгляде мелькнуло лёгкое, насмешливое любопытство. — Почему вы так уверены, что я благородного происхождения? — Потому что это очевидно. — А если я скажу вам, что мой отец продавал кружева на Длинном мосту, а мы с матерью и братом жили над лавкой? — Я назову вас лгуньей. — Не очень-то благородно, — легко заметила она, — обвинять леди во лжи. Он слегка склонил голову в знак признания, хотя слабая улыбка так и осталась. Она ещё мгновение смотрела на него, затем добавила почти задумчиво: — Я всегда считала себя превосходной лгуньей. Робб посмотрел на неё в ответ, словно взвешивая правдивость этих слов, и поймал себя на том, что задерживает взгляд дольше, чем следовало. В том, как она стояла свободно, без страха было что-то, что не вписывалось в это место, и в то же время подходило ему идеально. — Я хотел спросить, — сказал он, подбирая слова с неожиданной осторожностью, — не согласитесь ли вы поужинать со мной? В её лице мелькнуло колебание — не отказ, скорее размышление, будто она понимала больше, чем он сказал вслух. — Если ваша милость настаивает, — ответила она, скромно, но без отстранённости. — Настаиваю, — сказал он, возможно, слишком быстро. Стража у дверей его покоев сразу расступилась, хотя само их присутствие придавало моменту большую тяжесть, чем следовало. Талиса это заметила — Робб увидел это по едва заметному движению её взгляда, по тому, как она отметила эту деталь, не сказав ни слова. Внутри всё уже было подготовлено. Стол на двоих. Просто, но намеренно. Она остановилась у самого порога, её взгляд скользнул от стола к нему, и по этому взгляду он понял, что она всё поняла. Это не случайное приглашение, не вежливость. Он это спланировал. Он искал её. Робб вдруг почувствовал себя так, будто его застукали на горячем. Они сели. Подали еду. Какое-то время оба молчали. Это молчание не было комфортным, но и чужим оно не было. Оно тянулось между ними, наполненное всем тем, что ещё не было сказано. Робб ловил себя на мелочах — как она держит кубок, как её пальцы касаются края стола, как между бровями появляется лёгкая задумчивая складка, когда она сосредоточена. Наконец она подняла голову. — Как вы сегодня? Вопрос был простой, и на мгновение он почти ответил так же просто, но вместо этого пришла правда. — Как я? — повторил он, и в голосе прозвучала едва заметная резкость. — Ланнистеры держат моих сестёр. Человек, которого я считал своим ближайшим другом, захватил мой дом и моих братьев. Я веду войну и не знаю, идти ли мне на юг, чтобы вернуть утраченное, или на север, чтобы спасти то, что осталось. Слова повисли в воздухе тяжелее, чем он рассчитывал. — Простите, — тихо сказала она. — Это был глупый вопрос. — Нет. — Он покачал головой, уже сожалея о резкости. — Простите меня. Вы проявили доброту и участие. Я не имел права отвечать вам так. — У вас есть на это полное право, — сказала она, глядя на него прямо. — Вы король. — Не таким королём я хочу быть. Выражение её лица смягчилось. — А каким вы хотите быть? — Не знаю, — признался он, и эта честность удивила даже его самого. — Хорошим, наверное. Большинство королей с детства к этому готовят. Я же вырос, чтобы стать лордом Винтерфелла. И ничем больше. — А меня растили как примерную леди, — сказала она с лёгкой иронией. — Играть на арфе, танцевать, читать валирийские стихи. — Я бы хотел услышать, как вы играете. Она тихо, почти недоверчиво рассмеялась. — Нет. Нет, вы бы не хотели. Напряжение ослабло ровно настолько, чтобы оба смогли снова дышать. Он налил вина и протянул ей кубок, их пальцы на мгновение коснулись — ничего, и в то же время не совсем ничего. — Как девушка, воспитанная на поэзии и музыке, — спросил он, глядя на неё поверх края кубка, — оказывается на поле боя, оперируя людей? Она задержала взгляд на нём, затем опустила глаза, словно решая, сколько можно сказать. — Когда мне было двенадцать, — начала она, — мои родители уехали на свадьбу. В Волантисе они длятся по несколько дней. Они оставили меня с младшим братом. На второй день стояла страшная жара, и мы убежали к Ройне вместе со всеми детьми города — богатыми, бедными, всеми. По мере того, как она говорила, комната словно затихала, её голос делал воспоминание почти осязаемым. — Я была в воде, когда поняла, что не вижу его. Я позвала его. Потом начала кричать. А потом увидела… он плыл лицом вниз. — Голос её чуть сжался, но она не остановилась. — Я вытащила его на берег, трясла его, кричала, чтобы он проснулся, но брат был мёртв. Робб не перебивал. — Подбежал мужчина, — продолжила она. — Раб. У него на лице была татуировка рыбы. В Волантисе рабов метят, чтобы их можно было узнать без слов. Он работал на рыбацкой лодке. Он просто оттолкнул меня — для раба это смерть. Но он не думал об этом. Он начал давить на грудь моего брата снова и снова, пока тот не выплюнул воду и не закричал. Она снова подняла глаза. — В тот день я решила две вещи. Я не буду тратить жизнь на танцы и маскарады. И когда вырасту — никогда не буду жить в городе, где людей считают собственностью. Талиса замолчала, затем добавила тише: — Простите. Вы рассказали о своих бедах, а я… заговорилась. — Я рад, что вы это сделали, — сказал он, и это было правдой. Они поднялись почти одновременно, сами не заметив как. Расстояние между ними стало меньше. Оно почти исчезло. — Я не хочу жениться на дочери Фрея, — выпалил Робб, прежде чем успел остановить себя. Талиса не выглядела удивлённой. — Я тоже не хочу, чтобы вы на ней женились, но вам нужен был этот мост. Надеюсь, он очень красивый. В её словах было что-то — наполовину правда, наполовину нечто иное, что разрушило остатки его самообладания. Он шагнул ближе. Она не отступила. На мгновение они замерли на грани между тем, что знали, и тем, что собирались сделать, а потом выбор был сделан. Поцелуй не был осторожным, не был выверенным или сдержанным. В нём было всё, что они удерживали до этого момента, всё, что прорвалось сразу, как неизбежность, а не решение. Руки, до этого неподвижные, вдруг обрели цель, срочность, словно оба смутно понимали, что пересекают границу, к которой уже не смогут вернуться. Мир за пределами комнаты: война, долг, клятвы — всё исчезло с пугающей лёгкостью. Ни один из них не попытался остановиться.

***

Огонь догорал — больше тлеющие угли, чем пламя, бросая тусклый, беспокойный свет на каменные стены покоев. Теон Грейджой сидел, сгорбившись перед ним, опершись локтями о колени, с поленом в руках, хотя уже давно перестал думать о том, чтобы подбросить его в огонь. Замок ощущался иначе. Не пустым, пока ещё нет, но выхолощенным, и это было невозможно игнорировать, будто из него уже начало что-то уходить. Снова раздался рог. Это был низкий, долгий, терпеливый звук. Он прокатился по стенам Винтерфелла, как голос, которому некуда спешить. Теон резко поднялся, пересёк комнату и с силой бросил полено в огонь, так что искры с треском взметнулись вверх. — Я убью его, — сказал он, не оборачиваясь, и в его голосе было уже не только гнев. — Мне всё равно, сколько стрел в меня вонзят, сколько копий пройдут сквозь живот — я убью этого ублюдка с рогом прежде, чем упаду. Мейстер Лювин стоял у стола, руки спрятаны в рукавах, и наблюдал за ним с той же тихой терпеливостью, которая всегда в нём была. — Они хотят, чтобы ты знал, что окружён, — сказал Лювин. Теон резко выдохнул и обернулся к нему. — Я знаю, что окружён. Я знаю это, потому что стоял на стенах и видел это своими глазами. Мне не нужен рог, чтобы мне это объяснили. Рог прозвучал снова. Ближе. Или ему просто так показалось. — Они не дадут тебе спать, — продолжил Лювин спокойно. — Они хотят измотать тебя. Сломать тебя прежде, чем… — Спасибо, — перебил Теон, театрально разводя руками. — Спасибо, мудрый лысый человек. Я и не знал, как работает осада, пока ты мне не объяснил. Слова были резкими, но в них уже не было прежней остроты. Даже он это слышал. Рог снова протянулся, царапая нервы. — От отца нет вестей? — спросил он, отворачиваясь к огню, будто ответ мог измениться, если не смотреть на Лювина. — Нет. Теон уставился в пламя. На мгновение он замолчал. Потом, добавил тише: — Отправь ещё воронов. Лювин замешкался. — Ты убил всех воронов. Теон коротко рассмеялся, звук получился ломким, будто готовым треснуть. — Конечно, убил. Рог прозвучал снова. Он закрыл глаза. — Когда я впервые увидел Винтерфелл, — начал он медленно, словно вытаскивая слова из места, куда старался не заглядывать, — мне показалось, что он стоял здесь всегда. И будет стоять, когда меня уже не станет. Теон едва заметно покачал головой. — Я тогда подумал: конечно, Нед Старк подавил наше восстание. Конечно, он убил моих братьев. Как можно было устоять против чего-то такого? Лювин сделал шаг ближе, голос его стал мягче. — Лорд Старк пытался сделать его твоим домом. Губы Теона искривились. — Да. Мои пленители были ко мне очень добры. Он повернулся, и в его лице появилось что-то более обнажённое, лишённое той лёгкой дерзости, которая ему была присуща раньше. — Все здесь любили напоминать мне об этом. Ты знаешь, каково это — когда тебе постоянно говорят, как тебе повезло быть чьим-то пленником? Как много ты им должен? — его голос сжался. — А потом ты возвращаешься к своему настоящему отцу… Рог снова прорезал комнату, теперь уже громче, настойчивее. Теон сорвался. Он пересёк комнату в два шага и ударил кулаком в камень у окна, навалившись вперёд, будто мог увидеть того, кто зовёт его. — Я убью его, — повторил он, но теперь это звучало уже не как угроза, а как клятва самому себе. — Клянусь Утопленным богом, старыми богами, всеми проклятыми богами — я убью этого человека. Снаружи рог ответил. Ровно и неторопливо, будто ожидая, что Теон вот-вот взорвется от ярости. Лювин долго смотрел на него, прежде чем снова заговорить — теперь осторожнее. — Теон, послушай меня. Я служу Винтерфеллу. Теперь Винтерфелл — твой. Я связан клятвой служить тебе. Теон выдохнул и почти рассмеялся. — И что же ты посоветуешь, мой верный друг? — Беги. Слово опустилось между ними. Без пафоса. Окончательно. — За этими стенами пятьсот северян, — продолжил Лювин. — У тебя двадцать человек. Ты не победишь. Уходи, пока ещё можешь. Теон медленно повернулся, и впервые в его лице не было насмешки. — Бежать некуда, — сказал он. — Я не доберусь до Железных островов. А если и доберусь… — он покачал головой. — Я буду тем Грейджоем, который сбежал. Тем, кто взял Винтерфелл и потерял его. Трусом. Позором. Он снова опустился у огня, позволяя теплу касаться его, но не проникать глубже. — Я таким не стану. Лювин сделал шаг ближе. — Тогда не возвращайся домой, — тихо сказал он. — Иди на север. Прими чёрное. Как только принесёшь клятвы — ты вне закона. Что бы ты ни сделал — всё будет прощено. Теон уставился в огонь, и мысль эта задержалась в нём — хрупкая, но опасная. — Я не доберусь до Стены, — сказал он. — Я и десяти шагов от ворот не пройду. — Есть способы, — настаивал Лювин. — Тайные ходы. Лорды Винтерфелла строили их именно для этого. Это будет опасно, да, но если повезёт… — Прекрасная возможность, — перебил Теон сухо, — для Джона Сноу перерезать мне горло во сне. — Прекрасная возможность, — твёрже сказал Лювин, — искупить вину. Это слово ударило сильнее любого оскорбления. Теон медленно выдохнул. — Я много натворил, да? — сказал он почти самому себе. — Такое, чего никогда не думал, что сделаю. Лювин положил руку ему на плечо. — Я знаю тебя много лет, Теон Грейджой. Ты не тот человек, за которого себя выдаёшь. Пока ещё нет. Теон на мгновение закрыл глаза. Когда открыл — в нём что-то улеглось. Не покой, не надежда. Что-то ближе к принятию. — Возможно, ты прав, — тихо сказал он. — Но я зашёл слишком далеко, чтобы быть кем-то другим. Снаружи снова прозвучал рог. Ещё ближе или просто неизбежнее. Теон поднял голову, прислушиваясь, и на этот раз не выругался. Он просто сидел, глядя в огонь, который медленно догорал, и с ясностью, которой избегал несколько дней, понял: что бы ни вошло через эти ворота — это будет не то, с чем можно справиться мечом. И где-то за стенами, невидимое, но вполне реальное, что-то ждало его. Не армия. Даже не смерть. Что-то хуже. Что-то терпеливое. Что-то, что уже началось.

***

Утро в Винтерфелле выдалось холодным и серым. Небо нависало низко и тяжело, свет был бледным, бесцветным, словно сам мир не мог решиться, чем ему быть. Иней упрямо держался на камне и дереве, а дыхание людей и лошадей висело в воздухе, не желая исчезать. Рог не смолкал. Теперь он звучал прямо во дворе — больше не вдали, больше не как нечто, что можно игнорировать или отмахнуться от него ругательством. Он стал присутствием, напоминанием, обещанием. Теон стоял перед своими людьми, и этот звук пронизывал всё — вплетался в паузы между словами, в напряжение, которое никто не осмеливался назвать. Они смотрели на него. Ждали. Ожидали. Он чувствовал это — тяжесть их взглядов, их сомнение, их жажду чего-то, что звучало бы как уверенность. Он уже давал им это раньше. Он мог дать это снова. Это у него всегда получалось. Теон вдохнул и позволил кривой ухмылке лечь на губы — дерзкой, привычной, как броня, которую он надевал слишком много раз, чтобы помнить, как быть без неё. — Слышите? — крикнул он, дёрнув головой в сторону стен, туда, откуда не замолкал рог. — Это брачный зов северян. Они хотят нас поиметь. Несколько человек рассмеялись — резко, слишком громко, слишком жадно для шутки. Но этого хватило. — Что ж, — продолжил Теон, подхватывая их смех, подпитываясь им, — я уже пару недель не знал хорошей ебли. Я готов. Теперь смех пошёл легче. Живее. Он позволил ему нарасти, позволил себе утонуть в нём, потому что стоило ему остановиться хотя бы на мгновение — он слишком хорошо знал, что ждёт его по ту сторону этого звука. — Говорят, один железнорожденный стоит дюжины людей с материка, — продолжил Теон, начиная ходить, заставляя тело двигаться, заставляя голос звучать. — Да! — выкрикнули люди. Он резко обернулся, пронзая их взглядом, требуя большего, чем просто согласие. — Вы думаете, это правда? Чёрный Лоррен ухмыльнулся, блеснув зубами сквозь бороду. — А как же. Теон медленно кивнул, как будто закрепляя это. — Хорошо, — сказал он. — Потому что сегодня мы умрём, братья. Его голос не дрогнул. Вот что было странно. Слова прозвучали чисто и чётко, будто он знал их заранее. — Мы умрём, истекая кровью из сотни ран, со стрелами в горле и копьями в животе, — продолжил он, и в голосе его появилось что-то ещё — не страх, не совсем, но что-то ближе к облегчению, к концу того, что слишком долго стягивалось внутри. — Но наши боевые кличи будут звучать в вечности. О битве за Винтерфелл будут петь до тех пор, пока Железные острова не уйдут под воду. Люди уже тянулись к нему, к словам, к истории, которую он для них строил. — Каждый мужчина, женщина и ребёнок будут знать, кто мы были и как долго держались, — сказал Теон, и голос его разносился по двору, перекрывая рог, перекрывая холод. — Аггар и Гелмарр, Векс и Урзен, Стигг и Чёрный Лоррен — ваши имена будут кричать воины, которые ещё даже не родились, когда будут высаживаться на берега Сигарда и Фэйркасла. — Да! — Матери будут называть сыновей нашими именами! — Да! — Девушки будут думать о нас, когда их любовники будут в них! — Да! Он почувствовал, как всё это достигает вершины, апогея. Это был момент, когда вера и отчаяние становятся одним и тем же, когда ложь превращается в правду просто потому, что она так нужна. — И тот, кто убьёт этого проклятого трубача, — выкрикнул он, и улыбка вернулась, болезненная, почти дикая, — будет вечно стоять в бронзе над берегами Пайка! — Да! — Что мертво, умереть не может! — крикнул Теон. — Что мертво, умереть не может! — заорали в ответ его люди. Эти слова гремели по двору громче рога, громче сомнений, громче той правды, которую он уже принял в темноте. На одно мгновение — всего на одно — Теон Грейджой сам в это поверил. Удар пришёлся по голове сзади. Мир перекосился, звук оборвался на вдохе, и земля взметнулась навстречу прежде, чем он успел обернуться. Не было времени ни среагировать, ни понять — только резкий, сбивающий удар и странное, отдалённое осознание того, что тело больше не подчиняется ему. Он упал. Голоса над ним изменились — потеряли остроту, стали ровнее, практичнее. — Думал, он никогда не заткнётся, — пробормотал Чёрный Лоррен. Дагмер отряхнул руку, будто только что отмахнулся от надоедливой мухи. — Хорошая речь, — сказал он. — Не хотелось перебивать. Руки схватили Теона за плечи — грубо, деловито. Капюшон натянули на голову, погружая в темноту, которая казалась плотнее, чем должна быть, будто она уже давно ждала его. Где-то рядом быстро приблизились шаги. — Что это? — голос Лювина прорезал шум, резче, чем Теон когда-либо слышал. — Что вы делаете? Ответ пришёл без колебаний. Сталь вошла вперёд с влажным, окончательным звуком. Дыхание Лювина сорвалось в нечто сырое, человеческое, когда он сложился пополам, и звук этого оказался громче любого рога. Дагмер даже не обернулся. — Пора домой, — сказал он. — Ага, — ответил кто-то. Теона потащили — сапоги скребли по камню, мир сузился до движения, темноты и затухающего эха его собственного голоса, всё ещё звучащего в ушах — обещания славы, смерти, смысла, который должен был оправдать всё, что он сделал. Позади них Винтерфелл стоял, как стоял всегда. Молчаливый и неподвижный. Будто ничего из этого никогда не имело значения.