More than a match

Музыка достигла её раньше света. Не просто звук, что-то более насыщенное, сотканное из смеха, движения и глухого гула голосов, собравшихся в одном месте, где ещё никто не верил, что мир может разрушиться. Затем перед ней развернулся зал. Не тот холодный, полупустой остов, наполненный солдатами, дымом и тихим страхом. Этот пылал жизнью. Яркие знамёна спадали тяжёлыми складками с высоких каменных стен, на них были гербы всех великих домов королевства. Огонь играл на отполированных полах, на кубках из золота и серебра, на шёлке, бархате и драгоценностях, ловивших свет и отбрасывавших его обратно тёплыми, беспокойными вспышками. Воздух пах вином, жареным мясом и чем-то более сладким — духами и цветами, ожиданием лета. Музыка наполняла пространство, гости с упоением танцевали. Арья на мгновение замерла, захваченная этим, её дыхание стало поверхностным, пока взгляд скользил от лица к лицу, пытаясь удержать всё сразу, зная, что ничто из этого не останется. Она знала, что будет потом. Война, огонь и кровь. Но здесь… здесь они смеялись. Здесь они кружились по залу, держась за руки, юбки широко взлетали, сапоги отбивали ритм о камень. Здесь будущее было чем-то светлым и далёким, чем-то, во что верили без сомнений. И от этого у неё остро щемило в груди. Арья медленно двинулась по залу. Не проталкиваясь, не пробиваясь — просто скользя между людьми, как делала всегда, незаметно, неприметно. Только теперь она их видела. По-настоящему видела, зная, кем они станут, что будет потеряно. Мимо прошёл молодой мужчина, громко смеясь, закинув руку на плечи другу — живой настолько, что на него почти больно было смотреть. Она повернулась, и увидела их всех. Брандон стоял в центре, такой же, каким она его уже видела — яркий, безрассудный, живой, как пламя, которое ещё не научили бояться ветра. Рядом Бенджен, ухмыляющийся, уже слишком увлёкшийся и вином, и моментом. Её отец. Моложе, чем она когда-либо могла представить. Он стоял чуть в стороне, словно одной ногой всегда вне шума, но он улыбался по-настоящему, и это цепляло сильнее всего. И Лианна… взгляд Арьи нашёл её мгновенно. Она двигалась так, будто вовсе не принадлежала этому залу, будто музыка должна была догонять её, а не вести, и она смеялась, резко, совершенно необузданно. В ней было что-то дикое, не поддающееся форме, и Арья заметила это, как отражение в зеркале, о существовании которого раньше не знала. Они все были здесь. Живые. Целые. Несломленные. Арья шагнула ближе, не задумываясь, ведомая чем-то глубже любопытства, глубже памяти. Она хотела… она не знала, чего хотела. Быть замеченной. Быть узнанной. Принадлежать. Её рука чуть поднялась, словно она могла дотронуться… и остановилась. Она не могла. Теперь Арья это знала. Это знание осело в костях тихим, знакомым грузом, но легче не стало. Она отвернулась раньше, до того, как это стало невыносимо. Зал тянулся дальше, и взгляд вёл её вперёд, пока не остановился на центральном столе. Эйрис Таргариен сидел в центре, в короне и шелках переливающихся, как пламя, светлые волосы свободно спадали вокруг лица, которое когда-то могло быть красивым, если бы не его глаза — слишком быстрые, слишком резкие, ни на чём не задерживающиеся. Он улыбался, но это было неправильно. Слишком широко, слишком внезапно. Словно выражение лица не имело отношения к происходящему перед ним, а только к тому, что видел он один. Рядом сидела королева — собранная, отстранённая, руки сложены на коленях, лицо непроницаемо. В её неподвижности не было покоя, только выдержка. Арья смотрела на короля дольше, чем собиралась. В нём уже было это. Не безумие — ещё нет. Но его форма. Начало. Трещина под поверхностью, которую уже нельзя было не замечать. Она отвернулась, и увидела его. Он сидел дальше — не в центре, но и не далеко от него, ровно там, где должен был быть: достаточно близко к власти, чтобы её направлять, и достаточно далеко, чтобы делать вид, что она ему не нужна. Тайвин Ланнистер. Он был моложе. Это бросилось в глаза прежде всего — отсутствие морщин, гладкость лица, на котором время ещё не оставило следов. Но иллюзия длилась лишь мгновение. Глаза были те же: холодные и внимательные, видящие всё. Ему было не больше тридцати, но в нём не осталось ничего юношеского. Ни неуверенности, ни мягкости. Та же собранная неподвижность. Та же тихая власть. Арья подошла ближе, не думая. Остановилась за плечом лорда Уэнта достаточно близко, чтобы слышать разговор. Если бы она протянула руку…. Лорд Уэнт слегка наклонился к Тайвину, понизив голос, будто сами слова могли нести слишком большой вес. — Мне до сих пор трудно понять, — осторожно сказал Уэнт, — почему Его Величество решил связать принца Рейгара с Элией Мартелл. Союз, выгодный Дорну, безусловно… но многие считают, что он усложняет положение. Тайвин не ответил сразу. — Некоторые, — продолжил Уэнт, — даже назвали бы это ошибкой. Тишина. — И если… королевству понадобится… обновление. Стабильность. Есть те, кто смотрит не на принца, а на… более надёжную руку. Вот оно. Тайвин повернул голову. Не к Уэнту, к ней. И заговорил: — Король остаётся на троне не из-за страха. Страх всегда проходит. А потому, что основание под ним ещё держится. Казна, союзы, привычка подчиняться. Он снова выдержал паузу. — Люди принимают оскорбление за возможность. Думают, что на него нужно ответить сразу. По его губам скользнула холодная тень улыбки. — Власть не так хрупка. И не так легко берётся. Когда рушится основание — тогда падает и корона. Не раньше. Тяжёлая понимающая тишина опустилась на стол. Арья стояла совершенно неподвижно. Что-то внутри неё сдвинулось, щёлкнуло, встало на место. Тайвин Ланнистер наблюдал, выжидал, пока сломается что-то большее, чем он сам. И только тогда… только тогда он начнёт действовать. На мгновение она забыла, где находится. Забыла зал, музыку, прошлое, разворачивающееся вокруг неё. Был только он. И осознание, резкое, внезапное, что она начинает понимать его так, как не понимает никто другой. Её рука вновь поднялась. Желание коснуться его, сократить это невозможное расстояние, вспыхнуло остро и мгновенно. Она замерла, не дотянувшись до него, затем отдернула руку, словно обжёгшись; пальцы сжались в кулак, гнев заполонил нутро. Дура. Она отвернулась от Тайвина резче, чем было нужно; её челюсть сжалась, пока она пробиралась сквозь толпу, не оглядываясь. Ты не знаешь, сколько у тебя здесь времени. Мысль резанула глубже первой. Ты не знаешь, чего это стоит. Что тебе позволяют увидеть. И что ты с этим делаешь? Бежишь к нему. Всегда к нему. Горло сжалось, что-то горячее давило под рёбрами; она ускорила шаг, будто могла убежать от этого притяжения, от того, как оно поглощает всё остальное, стоит лишь позволить: её семью, этот момент, этот невозможный дар. — Глупая девчонка, — пробормотала она почти неслышно, едва осознавая, что говорит вслух. — Вот ты кто. Ноги сами понесли её обратно к ним. К Старкам. Шум изменился, когда она приблизилась, стал теплее, светлее, и она скользнула в него, словно выходя из холодной воды, напряжение в плечах ослабло вопреки ей самой. Бенджен уже был в центре происходящего. Он стоял чуть в стороне, наклонившись к Брандону и Лианне с видом человека, который ведёт военный совет, а не стоит посреди пира. Глаза Бенджена блестели тем самым озорством, которое обычно означает, что сейчас кто-то пострадает ради его удовольствия. — Никто её не пригласил, — говорил он, едва заметно указывая в дальний конец зала. — Ни разу. Ты заметил? Все смотрят, все пялятся — и ни один не решается подойти. — Потому что у них есть глаза, — сухо ответил Брандон, глянув туда же. — И они предпочитают сохранить их на месте. Артур Дейн стоит в двух шагах. — Вот именно в этом и проблема, — парировал Бенджен. — Нам не нужна храбрость. Нам нужен отвлекающий манёвр. Лианна подалась вперёд, она уже была слишком заинтересована тем, какую именно неприятность сейчас предложит её неугомонный брат. — И что же ты собираешься делать, братец? Бенджен выпрямился, явно довольный собой. — Мы уберём препятствие. — Артура Дейна? — Брандон поднял бровь. — Да, звучит просто. Почему бы тебе заодно не передвинуть Стену? Бенджен его проигнорировал. — Ты, — сказал он, указывая на Лианну, — подойдёшь туда и устроишь что-нибудь. — Устрою что-нибудь? — повторила она, забавляясь. — Что именно? — Что-нибудь, от чего он на мгновение забудет как дышать, — тут же ответил Бенджен. — Ты в этом хороша. Она фыркнула. — Это не план. — Это отличный план, — настаивал Бенджен. — Пока он отвлечён, Брандон… — Я знаю, — уже ухмыляясь, перебил Брандон. — Беру даму за руку, делаю всё как положено и передаю её прямо в объятия нашего бедного брата. На этих словах все трое повернулись. Нед, который до этого без особого успеха пытался делать вид, будто не пялится на Ашару Дейн через весь зал, застыл, как человек, внезапно осознавший, что стоит на очень тонком льду. — Я не…, — начал он. — Да, — безжалостно перебил Бенджен. — И на это больно смотреть. Арья почувствовала, как что-то в груди у неё ослабло, вопреки всему. Это…. Это были они. Живые, нелепые, полные планов, которые казались такими же важными, как целые королевства. Она последовала за Лианной, даже не думая. На другом конце зала Ашара Дейн стояла рядом с братом и принцем Рейгаром, она хохотала запрокинув голову, тёмные волосы ловили свет, притягивая к себе каждый взгляд, словно ей не нужно было для этого никаких усилий. Мужчины смотрели на неё — и тут же отводили глаза, будто понимали, что слишком открытое желание может им дорого обойтись. Артур Дейн стоял неподвижно. Меч у его бедра не был обнажён, но с тем же успехом мог быть, учитывая пустое пространство, которое он вырезал вокруг сестры. Лианна не замедлилась. Она подошла прямо к ним, куда никто другой не решался ступить, подбородок чуть приподнялся, когда она остановилась в пределах досягаемости Артура Дейна — достаточно близко, чтобы напряжение вокруг него изменилось, едва заметно, но ясно. — Сир Артур, — сказала она лёгким тоном, который мог сойти за вежливость, хотя под ним уже звучало нечто не совсем уместное для приличного общества, — вы слышали, что менестрели уже начали складывать песни о вашей победе? Артур слегка повернул голову к ней и улыбнулся так, как отвечают на безобидную шутку, а не на вызов. — Тогда они спешат, — ответил он. — Турнир ещё не начался. — Песни редко ждут правды, — легко сказала Лианна, делая шаг ближе; её взгляд остановился на нём с открытым интересом, слишком нарочитым, чтобы быть невинным. — Им нужно что-то проще. Идеальный рыцарь, яркая победа. Наверное, утешительно знать конец ещё до начала истории. Выражение лица Артура не изменилось, но он посмотрел на неё внимательнее. — Рыцарь выходит на турнир не ради песен, — сказал он. — Он выходит, чтобы доказать себя. — Кому? — почти мягко спросила она. — Королевству? Или той версии себя, о которой менестрели уже решили петь? Прежде чем Артур успел ответить, рядом с ней появился Бенджен, сияющий, до неприличия довольный собой. — Ну, кто бы ни победил, — сказал он, ухмыляясь, — у него хотя бы будет честь выбрать Королеву Любви и Красоты. Ради этого стоит постараться. Лианна даже не посмотрела на него. — О, Бенджен, — сказала она почти небрежно, — разве это действительно важно? Бенджен моргнул, и Арья, наблюдая изнутри видения, уловила тот самый момент, когда его улыбка дрогнула ровно настолько, чтобы выдать мысль под ней. Ох, всё идёт ужасно хорошо. Перемена пришла не со звуком, а с присутствием. Арья почувствовала её раньше, чем увидела. Рейгар Таргариен смотрел. Лианна тоже это почувствовала. Арья увидела это в том, как она на долю секунды замерла, прежде чем повернуть голову, словно притянутая чем-то, что не смогла бы объяснить. Сам воздух будто сжался, весь зал незаметно выстроился вокруг одной точки, и когда она повернулась, Арья поняла почему. Принцу Рейгару Таргариену не нужно было объявлять о себе. Длинные серебристо-золотые волосы ловили свет свечей, как нечто нереальное; выражение лица — отстранённое, собранное, с той знакомой меланхолией, которая заставляла смотреть второй раз, затем третий, в поисках чего-то неуловимого. В нём была красота, бесспорная, резкая, усиленная внутренним содержанием, ощущением, что он всегда слушает что-то за пределами настоящего момента. Где-то в другом конце зала, знала Арья, девушки бы это заметили. Они бы замерли, зашептались, опустили глаза или слишком поспешно подняли их, сердца сбились бы с ритма от одного лишь факта его присутствия. Лианна не сделала ни того, ни другого. Она повернулась к нему так же, как к Артуру — прямо, спокойно, без тени благоговения. Их взгляды встретились. И Арья почувствовала что-то вроде вспышки узнавания, скользнувшей по краю её губ прежде, чем она успела её остановить. Она знала этот взгляд. Знала этот тон. Знала, что значит стоять перед сильным мира сего и говорить так, будто сила ничего не значит. Это было как смотреть на собственное отражение в зеркале, о существовании которого она не знала. — Почему же это не должно иметь значения? — спросил Рейгар. Лианна встретила его взгляд без колебаний. — Потому что это всего лишь символ, — сказала она. — Красивый, возможно. Чтобы порадовать двор, взволновать пару сердец, поиграть с воображением девушек и дать менестрелям, чем закончить свои песни. — Её губы чуть тронула улыбка. — Но это ничего не меняет. Королевы остаются королевами. Мир идёт дальше своим чередом. Рейгар изучал её, и теперь в этом не было прежней отстранённости, только внимание, острое и намеренное. — И вы думаете, символы не имеют силы? — Я думаю, люди сами наделяют их силой, — ответила Лианна. — А потом делают вид, будто она была всегда. Между ними повисла пауза — глубже прежней. Рейгар сделал шаг ближе, не настолько, чтобы вторгнуться в её пространство, но достаточно, чтобы это стало выбором, а не случайностью. — Вы верите в судьбу, миледи? Ответ Лианны прозвучал без колебаний. — Нет. Я верю в то, что люди выбирают делать. И в то, какую цену они готовы за это заплатить. Арья почувствовала, как эти слова ложатся в неё. Отзываются слишком близко к её собственным мыслям — слишком близко. Рейгар долго удерживал её взгляд; что-то в его выражении изменилось, словно она задела что-то глубокое, до чего он не ожидал дотянуться. Мгновение он молчал, затем сказал медленно с задумчивой улыбкой: — Тогда мы вместе посмотрим, кто победит на турнире… и что из этого выйдет. Его глаза не отпускали её. — И правда ли это ничего не изменит. Тишина, последовавшая за этим, не была пустой. Она ждала. И затем, словно решение было принято задолго до этого момента и лишь сейчас стало явным: — Вы потанцуете со мной? Рейгар шагнул вперёд так, будто этот путь всегда был перед ним. На одно мгновение все вокруг замолчали. Лианна смотрела на Рейгара. В его — невозможные, фиолетовые глаза, которые видели только её одну. Арья почувствовала, как холод оседает под рёбрами. Лианна кивнула, словно не могла иначе, словно за неё уже всё решили. Рейгар взял её за руку и повёл в танец. Музыка изменилась, нарастая, и зал словно сжался вокруг них; все взгляды повернулись к ним, голоса стихли, пока они двигались по паркету — размеренно, легко, будто делали это сотни раз прежде. А мир вокруг продолжился. Брандон, смеясь, уже взял Ашару за руку, развернул её и, как и было задумано, подвёл к Неду, который на полсекунды застыл, а затем шагнул вперёд, резко покраснев, принимая её ладонь в свою. Арья смотрела во все глаза. Она никогда не видела его таким. Брандон отвернулся с довольной ухмылкой, уже втягивая кого-то ещё в движение, а Рикард наблюдал за всем с тихим одобрением. Всё казалось правильным. И неправильным. Взгляд Арьи снова вернулся к Лианне. К тому, как она теперь двигалась — не дикая, а словно притянутая; всё её внимание было сосредоточено на мужчине перед ней, будто остальной зал исчез. К тому, как Рейгар смотрел на неё. Между ними что-то изменилось. Невидимое, не сказанное, но настоящее. Арья не могла отвести взгляд. И наблюдать, как это начинается, было всё равно что стоять на краю чего-то огромного и необратимого, зная: когда это обрушится, оно унесёт всё за собой.

***

Когда Теон зашевелился, Рамси уже смотрел на него. Он наблюдал за ним некоторое время. Был один момент, который ему нравился больше всего — не крики, не мольбы, даже не ломка, а это тихое пространство прямо перед всем этим, когда человек зависает где-то между сном и пробуждением, когда разум ещё не догнал то, что сделали с телом, когда растерянность всё ещё сохраняет форму надежды. Это никогда не длилось долго. Но это всегда было. Рамси слегка откинулся в кресле, вытянув ноги перед собой, рассматривая их, любуясь тем, что было на них надето. Сапоги сидели идеально, кожа тонкая, уже размягчённая ноской, но всё ещё крепкая, а ткань тёмно-зелёной рубахи лежала на плечах так, как ни одна вещь, которой он когда-либо владел, словно она всё это время ждала именно его. Когда Теона притащили сюда, обмякшего, без сознания, Рамси отдал приказ почти не задумываясь: раздеть. Сначала это было просто практично. Но когда одежда исчезла, и открылось тело под ней, он задержался, заинтересованный. Они совпадали. Рост — почти тот же. Та же длина конечностей, то же худощавое, беспокойное телосложение, тело сотканное из резких линий и узкой силы, будто созданное для быстроты, а не для выносливости. Даже сапоги сели без сопротивления. Разумеется, он не мог удержаться от того, чтобы поменять их одежду. Принц и нищий, наследник и бастард — два юноши, одновременно такие разные и такие похожие. Теперь Теон висел в лохмотьях, когда-то принадлежавших Рамси. Рубаха на нём, прежде бледная, теперь превратилась в нечто неразличимое: пот, грязь и старая кровь слились в тусклый, уродливый цвет, липнущий к телу, как вторая кожа. А Рамси сидел, удобно одетый во что-то лучшее, чем всё, что ему когда-либо позволяли носить. На мгновение он что-то вспомнил. Стол слишком высокий для него, ноги болтаются в воздухе, не доставая до пола, вкус черствого хлеба во рту, пока он скатывает мягкую середину в маленькие фигурки между пальцами — собак, птиц, всё, что его воображение успевало удержать. Рука, ударившая его по пальцам. Жёстко. Быстро. — Не играй с едой. Жжение от удара держалось дольше, чем слова. Рамси улыбнулся, и воспоминание растворилось так же легко, как пришло, оставив после себя лишь отзвук. Он снова провёл пальцами по рукаву. — Так вот каково это, — пробормотал он. Напротив него Теон чуть пошевелился в своих путах, всё ещё застряв где-то между тьмой и пробуждением. Голова опущена, волосы спутаны, лицо напряжено даже в бессознательности, будто сны, которые он видел, были не из добрых. Внимание Рамси сразу вернулось к нему. Игрушка почти была готова. Его взгляд задержался на пленнике. В нём было что-то почти красивое. Не очевидная красота, не мягкая и не нежная, а острая, яркая, беспокойная — такая, что цепляет взгляд без разрешения, притягивает и удерживает его, хотят того или нет. Существо, которое всегда замечали, всегда видели — и оно привыкло к этому. Олень, возможно. Да. Молодой олень, весь в гордости и блеске, всё ещё верящий в свою неуязвимость, даже когда лес вокруг него уже затих. Рамси улыбнулся. Он знал таких. Они были самыми интересными. Потому что где-то глубоко, ещё до первого надреза, до первого крика, они всегда понимали. Не сознательно, не словами — телом. В том, как они напрягались чуть раньше, чем нужно, в том, как взгляд дёргался, когда им казалось, что никто не смотрит. Они чувствовали охотника прежде, чем видели его. Теон снова зашевелился. Рамси потянулся к рогу. Звук разорвал комнату — громкий, внезапный, рассекающий воздух надвое. Теон дёрнулся, дыхание сбилось, глаза распахнулись — дезориентированные, пустые, с усилием возвращающие его в мир, который ещё не имел смысла. Рамси медленно опустил рог, наблюдая, как распускается растерянность. — Прости, — сказал он легко. — Ты спал? Рот Теона открылся, губы уже растрескались от жажды. — Ва… Рамси наклонился вперёд, словно пытаясь понять. — Ва? Ва? — почти услужливо повторил он. — Воды? Хочешь воды? Он взял кубок, приподнял его так, чтобы свет поймал поверхность. — Жаль, что у меня её нет для тебя. Глаза Теона впились в него — отчаянно, ещё не до конца понимая почему. Рамси повернул запястье. Вода медленно пролилась на пол, на потемневший камень между ними. Он неторопливо поднялся и с пустым кубком в руке подошёл ближе, теперь уже достаточно близко, чтобы увидеть тот самый момент, когда понимание начинает вытеснять растерянность. Теон издал звук, тихий сломанный всхлип. Улыбка Рамси стала шире. — Давай сыграем в игру, — сказал он, отставляя кубок. — Какая часть тела тебе нужна меньше всего? — Пожалуйста, — прошептал Теон. Рамси задумался. — Пожалуйста, — тихо повторил он. — Это не часть тела. — Я всё расскажу, — быстро сказал Теон, слова уже путались. — Пожалуйста. Выражение лица Рамси не изменилось, но взгляд стал острее. — Но ты уже рассказал, — почти доброжелательно сказал он. — Помнишь? Твой отец был жесток с тобой. Твоя сестра — дерзкая дура, которая даже письмо без ошибок написать не может, но смеет давать тебе, принцу, советы. Старки никогда не ценили тебя как следовало. И не уважали. Даже дети. И ты наказываешь их, моришь голодом великолепного зверя, запертого в клетке, словно это заставит кого-то уважать тебя. Он протянул руку — не ударил, лишь легко нажал, проверяя, чувствуя реакцию под кожей. — Какая печальная история. Теон всё равно дёрнулся. Рамси наблюдал за этим, заворожённый. — И всё же ты здесь. Он перешёл к руке, ловкими пальцами ослабляя один из ремней — не настолько, чтобы освободить, лишь чтобы изолировать. — Итак, — продолжил он уже почти буднично, — как насчёт мизинца? Он тебе не особо нужен, правда? Теон издал звук: то ли отрицание, то ли мольбу. Рамси не стал разбираться. — Ты ведь думал, — продолжил он, будто продолжая другой разговор, — где ты? Кто я? Почему я это делаю? Он поднял взгляд, прямо встретившись с глазами Теона. — Так угадай. Пауза. — Если угадаешь — я скажу. Честная игра. Ты выиграешь, если верно ответишь. Я выиграю, если ты будешь умолять меня отрезать тебе палец. Дыхание Теона стало поверхностным, рваным. — Если я выиграю, — сказал он, цепляясь за слова, — ты отпустишь меня? Улыбка Рамси стала шире и ярче, почти как у мальчишки. — Если ты думаешь, что у этого есть счастливый конец, — сказал он, — ты плохо слушал. Теон замер. Не застыл, не сломался, ещё пока нет, но оказался в том ужасном подвешенном моменте, когда тело понимает раньше разума, будто стоишь на краю обрыва, к которому не собирался подходить, уже чувствуя притяжение в костях. — Пожалуйста. Нож появился у его лица — не ударяя, просто рядом, достаточно близко, чтобы почувствовать холод стали. — Скажешь «пожалуйста» ещё раз, — легко добавил Рамси, — пожалеешь. Он наклонил голову. — Сначала ты. Где мы? — На Севере, — быстро сказал Теон. — Слишком расплывчато. — Дипвуд-Мотт. — Ужасная догадка. Рамси двинулся без предупреждения. Кончик ножа медленно скользнул под ноготь — и Теон закричал, звук вырвался раньше, чем он смог его остановить. Рамси наблюдал внимательно, почти с любопытством. — Итак, — снова сказал он терпеливо, — где? — Последний очаг… — Я что похож на чёртового Амбера? Он задержал момент дольше, не из злости, а из интереса, наблюдая, как далеко это зайдёт, как долго прежде, чем придёт ответ. Палец уже был полностью в крови, ноготь сорван, обнажая алую плоть. — Кархолд! — выдохнул Теон. Рамси остановился на мгновение, он просто смотрел на него. — Кархолд? — повторил он почти с уважением. — И как ты это понял? Видел знамёна, когда мы въезжали? — Нет. Просто догадка. — Очень хорошо, — сказал Рамси, выпрямляясь. — Очень хорошо. Он сделал шаг назад, будто игра повернулась в пользу Теона. — А кто я? — Твой отец — лорд Рикард Карстарк, — быстро сказал Теон, цепляясь за логику, за правила. — Лорд Карстарк — знаменосец Робба. Я предал Робба Старка. Поэтому ты меня пытаешь. — Да, — сказал Рамси. — Ты выиграл. Облегчение разлилось по лицу Теона так быстро, что на него было почти больно смотреть. Рамси позволил этому случиться. Дал этому закрепиться. А затем, вдруг, что-то яркое и дикое вспыхнуло в его глазах, энергия вернулась, как отпущенная тетива. — Вот только, — добавил он, словно, между прочим, — ты забыл задать один важный вопрос. Дыхание Теона сорвалось. — Ты не спросил, лгу ли я. Перемена произошла мгновенно. Рамси подцепил воспалённую кожу ножом и резко потянул вниз. Крик прорвал комнату — громкий, сырой, неконтролируемый. Рамси наклонился ближе, голос снова мягкий, почти интимный. — Боюсь, что да. Он медленно выпрямился, наблюдая, как осознание оседает, как надежда тает. — Это происходит не по какой-то причине, — сказал он почти задумчиво. — Ну… Улыбка. — По одной причине. Его взгляд задержался на плачущем Теоне. — Мне это нравится. Нож снова прошёлся по содранному пальцу. Голос Теона окончательно сорвался, слова посыпались в отчаянии: — Отрежь! Просто отрежь уже этот чертов палец! Рамси замер. Потом отступил, удовлетворение улеглось в нём, как заслуженная награда. — Я выиграл, — сказал он, широко улыбаясь.

***

Двор стал тише к тому времени, как они закончили. Земля под сапогами Арьи всё ещё была взбита в грязь, её дыхание — неровным после последнего обмена ударами, но острая кромка схватки уже сгладилась во что-то более лёгкое. Аддам прислонил тренировочный меч к стене, один раз провернул плечо, проверяя его, затем взглянул на неё с выражением где-то между одобрением и тихим весельем. — Ты стала быстрее, — сказал он. Арья вытерла лоб тыльной стороной запястья, стараясь не выглядеть слишком довольной. — А ты — медленнее. Это вызвало короткий смех. — Осторожнее, — сказал он. — Я могу начать принимать это на свой счёт. — Уже принимаешь. Он покачал головой, но настоящего возражения в этом не было, и через мгновение он присел у низкой каменной стены, где оставил свои вещи, вытаскивая потёртый кожаный альбом к себе на колени. Внимание Арьи сразу переключилось. — Что это? — Что-то получше твоих оскорблений, — легко ответил он, расстёгивая ремешок. — Иди сюда. Она не колебалась. Опустившись рядом, она наклонилась ближе, пока он раскрывал альбом. Внутри лежали плотные, грубо обрезанные страницы, заполненные угольными набросками — не отполированными, не предназначенными для впечатления, но аккуратными настолько, что казались почти живыми. Первый рисунок: женский портрет. Тёмные волосы, свободные длинные пряди, она почти смеялась, будто её прервали на полуслове. Арья изучила портрет, затем бросила взгляд на него. — Эллин? Он кивнул. — Она. Арья снова посмотрела на рисунок, ведя глазами по линиям. — Она кажется милой. — Она очень добрая, — просто ответил он. Он перевернул страницу. Теперь фигура была меньше — линии грубее, менее точные, но полные движения, словно ребёнок не мог усидеть на месте достаточно долго, чтобы его можно было нормально запечатлеть. У Арьи дёрнулся уголок губ. — Он не стоит спокойно, да? — Нет, — сказал Аддам, и на этот раз улыбка вышла легче. — И не слушается. Арья тихо фыркнула. — Похоже на правду. Он перевернул ещё страницу — и тон изменился. Наброски стали шире, меньше о людях и больше о местах — арки, крыши, узкие улицы, внезапно раскрывающиеся во что-то более широкое, светлое. — Что это? — спросила Арья, наклоняясь ближе. — Ланниспорт. Слово прозвучало иначе. Не просто место — целый мир. Арья изучала линии, пытаясь собрать картину по тому, как он её нарисовал. — Не похоже ни на что здесь. — Да, не похоже, — сказал он, и в его голосе мелькнуло тепло, почти против воли. — Сначала ты слышишь город, потом видишь. Гавань. Корабли. Всегда что-то приходит или уходит. Торговля там не останавливается. Арья чуть нахмурилась, представляя. — Громче, чем здесь? — Иначе, — сказал он. — Не солдаты. Люди. Торговцы, перекрикивающие друг друга, моряки, спорящие на полудюжине языков, музыка из таверн, которые, кажется, никогда не закрываются. Он перевернул страницу. Камень, поднимающийся резко вверх, вырезанный так, что это выглядело не как замок, а как нечто, что выросло из самой скалы. — Кастерли Рок, — сказал он. Арья уставилась на рисунок. — Он… внутри горы? — И на ней, — добавил Аддам. — Это не понять, пока не увидишь. Море прямо там, бьётся о скалы, а внутри — зал за залом, комнаты, вырубленные в камне. Зимой тепло. Летом прохладно. Забываешь, что внешний мир вообще существует. Её взгляд задержался на замке. — Звучит… — она замялась, подбирая слово. — Живым? — подсказал он. Она кивнула. — И красивым. Он чуть откинулся, опираясь руками о колени. — Так и есть, — сказал он. — Улицы чистые. Безопаснее, чем в большинстве мест. Даже у порта есть сады — розы, фруктовые деревья, фонтаны, работающие день и ночь. Люди там следят за вещами. Это имеет значение. Арья взглянула на Аддама. — Из-за него? Аддам не ответил сразу. — Да. Чуть помолчав, он продолжил: — Никто не позволяет вещам разваливаться при его правлении. Дороги чинятся. Торговля идёт. Люди знают своё место. Это важнее, чем кажется. Короткая пауза — и уже тише, но с твёрдой уверенностью: — Тайвин Ланнистер — самый способный Хранитель Запада, который у нас когда-либо был. Арья снова посмотрела на рисунки. — Могу себе это представить. Она провела пальцем по одной из узких улиц, затем добавила почти рассеянно: — Странно. Об этом никто не поёт песни. Только про битвы. Его жестокость. Кастамере… Аддам некоторое время просто смотрел на неё. — Ты его боишься? Арья не ответила сразу. Взгляд остался на странице, но она уже не видела её. Когда она заговорила, голос был тише, румянец заиграл на щеках. — Должна бы. Уголок губ Аддама чуть тронулся. — Это война. Он другой, когда её нет. Пальцы Арьи легко коснулись края страницы, не касаясь угля. — Какой? Аддам задумался. — Тише, — наконец сказал он. — Не мягче. Просто… меньше давления. Он не тратит время впустую, но и не должен бороться за каждый час. Всё работает так, как должно. Потому что он уже сделал так, чтобы это работало. Арья ничего не ответила. Она перевернула страницу. Ещё наброски. Улицы. Корабли. Лица, которых она не знала. Жизнь, в которой она не могла до конца представить себя — и всё же… Она продолжала смотреть. Аддам сдвинулся рядом, почти не думая, взял небольшой кусок дерева и нож, руки сами вошли в ритм резьбы, пока они говорили. — Ты чего-то ждёшь, — сказала Арья через мгновение, кивая на почти вырезанную фигурку. — Обоз, — ответил он. — С запада. Должен скоро прийти. — С припасами? — И с письмами, — сказал он, и теперь это уже нельзя было скрыть — тихое, но настоящее ожидание. — Из дома. Арья какое-то время смотрела на его руки. — Ты скучаешь. Он слегка улыбнулся. — Конечно. Нож двигался, снимая тонкие стружки. — Мой дом всё ещё там, — добавил он. — В этом разница. Пальцы Арьи задержались на странице, следя за линией узкой улицы, ведущей к гавани; линии были затёрты там, где его рука проходила снова и снова. Она тихо выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание. — Ты вернёшься туда, — сказала она, не глядя на него. — Когда война закончится. — Вернусь, — легко ответил Аддам. Он посмотрел на неё, и в его выражении появилось что-то теплее, тихое, но не менее уверенное. — Я всё тебе покажу, — добавил он. — По-настоящему. Гавань на рассвете, сады над скалами, рыночные улицы, когда приходят корабли. Тебе там понравится. Арья удивлённо взглянула на него. — Думаю, ты и Эллин поладили бы, — продолжил он, будто это уже решено. Она нахмурилась. — Почему ты думаешь, что я вообще там окажусь? Перемена в нём была мгновенной. Лёгкость не исчезла, но стала чем-то более устойчивым, более осознанным. — Потому что он заберёт тебя с собой, — сказал Аддам. — После войны. Арья уставилась на него. Краска мгновенно вспыхнула на лице. — Он тебе это сказал? Аддам тихо выдохнул, качая головой с лёгким смешком. — Нет. Лорд Тайвин не советуется со мной по поводу своей личной жизни. — Тогда почему ты так думаешь? — надавила она, наклоняясь вперёд, сама не замечая этого. — Такое просто так не говорят. Он встретил её взгляд, оценивая, затем слегка наклонил голову. — Ты достаточно здесь, чтобы видеть, какой он. — Это не ответ. — Нет, — согласился он. — Не ответ. Теперь Арья смотрела на него резко, почти отчаянно. — Он часто привозит девушек из походов? — спросила она, слова вырвались быстрее, чем она хотела. — Как… военные трофеи? Аддам моргнул, застигнутый врасплох прямотой вопроса. Потом покачал головой, и уголок его губ дёрнулся в почти неверящей улыбке. — Нет, — просто сказал он. — Ты же знаешь, что нет. Она не ответила, но взгляд не отвела. Он чуть смягчился, и веселье исчезло, уступив место чему-то более вдумчивому. — У него было тридцать лет, чтобы снова жениться, — продолжил Аддам, уже глядя на неё. — Тридцать лет, чтобы заполнить свои комнаты кем угодно, брать удовольствие и утешение там, где захочет. Он этого не сделал. Пальцы Арьи чуть сжались на странице. — Это ничего не значит, — сказала она, но уверенности в голосе уже было меньше. — Значит, — мягко сказал Аддам. — По крайней мере, с ним — значит. Она сглотнула. — Мужчины так делают постоянно. — Некоторые — да, — легко согласился он. — Но он не большинство. Между ними повисла пауза — тише, ближе. Арья снова опустила взгляд, хотя было ясно, что она уже ничего не видит. — Тогда почему… — начала она и остановилась, голос стал тише. — Почему он… Она не закончила. Аддам некоторое время смотрел на неё, и то, что он увидел, изменило выражение его лица, оно стало мягче, бережнее. Он на мгновение замялся, подбирая слова, не рассчитывая, а стараясь не сказать лишнего и всё же сказать достаточно. — Он не приближает к себе людей просто так, — сказал он осторожнее. — Не по привычке. Не от скуки. — Тогда что изменилось? — спросила она через мгновение, прежде чем успела остановиться. Уголок губ Аддама чуть дернулся. Не насмешливо, не зло — просто… понимающе. — Это, — сказал он, откидываясь назад, будто ответ больше не принадлежал ему, — только ты сама знаешь. Арья не шелохнулась, не вздохнула, потому что она и правда уже знала ответ. И то, как кто-то другой обходит его по кругу, называет, не произнося прямо, делало всё ещё более реальным, настолько, что она не была к этому готова вообще. Арья ничего не сказала. Аддам вернулся к резьбе, будто разговор был окончен, будто он не сказал ничего необычного.

***

Воздух в коридоре был очень холодным, но Арья едва это замечала. Сначала она шла быстро, потом, сама не понимая почему, замедлилась; шаги потеряли ритм, пока расстояние от двора росло позади, а шум постепенно растворялся в камне и тишине. Щёки всё ещё горели, жар упрямо расползался по шее, и пульс не успокоился с тех пор, как она оставила Аддама у стены — с его тихой уверенностью и этими до раздражения простыми словами. Он заберёт тебя с собой. Они повторялись снова и снова — не тускнея, не смягчаясь, только нагреваясь внутри с каждым шагом. — Идиот, — пробормотала она себе под нос, голосом низким и хриплым, будто произнесённое вслух могло это прекратить. — И ты, дура, дура! Рука задела стену, когда она слишком резко повернула за угол, зацепившись за холодный камень, но это не помогло. Мысль не уходила. После войны. Что это вообще значит? Она почти рассмеялась, но звук застрял где-то в горле и так и не вырвался. После войны означало одно или другое. Третьего не было. Не существовало тихого конца, где все просто расходятся и выбирают, куда идти дальше. Либо Тайвин Ланнистер побеждает, и Север сгорает. Робб Старк разбит, его армия уничтожена, её семья рассеяна или мертва, их имя раздавлено тяжестью победы Ланнистеров. Или… побеждает Робб. И Ланнистеры уничтожаются точно так же, по кускам, пока не остаётся ничего, кроме историй и пепла. Не существовало мира, где могли бы существовать оба исхода. Не существовало мира, в котором она оказалась бы рядом с ним, когда всё закончится. — И о чём ты вообще думаешь? — резко бросила она себе, голос стал жёстче, злее, будто можно было вернуть её к разуму. — Какой, по-твоему, это конец? Её шаг замедлился ещё сильнее, почти остановился, потому что ответ пришёл слишком быстро. Не мысль, а чувство, нежеланное, незваное. Дыхание сбилось, когда оно осело в груди. Это было не про «после». Это было про него. Про то, как он видел насквозь каждую ложь, за которую она цеплялась, и срывал её, обнажал до чего-то, что она не хотела называть. Пальцы сжались в кулаки. Он тебе даже не нравится! Это уже было неправдой. Не теперь, не в том смысле, в каком она это говорила. То, что она чувствовала, было слишком сложным, чтобы назвать это симпатией или ненавистью. Оно не было чистым, не было простым. Оно тянуло в разные стороны сразу — к нему и от него, оставляя её где-то посередине, не давая сделать шаг. Дыхание стало чаще, сбивчивее. Потому что под всем этим было ещё что-то хуже. Её тело предало её раньше, чем разум успел догнать. Это была беспокойная, острая осознанность, не имеющая ничего общего с логикой и всё — с памятью: его голос у самого уха, его присутствие за спиной, то, как ему не нужно было касаться её, чтобы она всё равно его чувствовала. Живот сжался. — Это не…, — начала она, но остановилась, сжав губы. Это было. И она это знала. Хуже всего было не то, что она это чувствовала. А то, что часть её хотела поддаться. Перестать сопротивляться. Позволить ему…. Её шаг сбился. Она остановилась посреди коридора, дыша всё быстрее, сердце колотилось слишком громко, слишком сильно, будто могло выдать её кому-то, кого здесь не было. — Нет, — сказала она резче выталкивая слово, словно оно могло её удержать. — Нет. Но отрицание пришло слишком поздно, потому что мысль уже оформилась. Чёткая, точная, опасная. Каково это: перестать сопротивляться ему, позволить ему решать, позволить ему взять под контроль всё, за что она держится. Горло сжалось. — Идиотка, — снова прошептала она, но в слове уже не было жара. Не было злости, способной это вытеснить. Только осознание — и то, что оно не исчезает. Она снова пошла. Быстрее, будто движение могло помочь ей убежать от этого. Не могло. Коридоры скользили мимо, знакомые и пустые, ведя её туда, куда она не собиралась — и куда уже выбрала идти задолго до того, как признала это. Она не остановилась. Ни на последнем повороте, ни у двери, ни даже когда её рука легла на ручку, и она точно знала, где находится. Его покои. Дыхание на мгновение прервалось. Затем она толкнула дверь. Внутри ничего не изменилось. Ничего не было сдвинуто. Всё — как он оставил. Та же чистота, та же неподвижность, то же тихое присутствие человека, которого здесь не было — и всё же… он не казался полностью отсутствующим. Мгновение она просто стояла, пульс гремел в ушах, мысли сталкивались, не желая складываться во что-то управляемое. Она стояла в центре его покоев и больше не притворялась, что пришла сюда случайно. Были другие места. Безопаснее. Шумнее. Те, где его не было в каждом углу, в каждом предмете, в самом порядке комнаты. Сначала это было облегчение. Потом — пространство. Потом — что-то тише, что труднее было назвать. А теперь это давило изнутри — беспокойно, настойчиво, что-то, что  невозможно больше игнорировать. Прошло две недели. Недостаточно, чтобы забыть. Достаточно, чтобы отсутствие изменило форму и начало иметь значение. Сначала Арья не считала дни. Говорила себе, что это не нужно. Время всё равно пройдёт — заметит она это или нет, важно ей это или нет, заполнит ли она его тренировками, движением, чем угодно, лишь бы не думать слишком много. Это работало. Пока не перестало. Пока промежутки между делами не стали длиннее. Тише. Пока часы не начали растягиваться иначе, пока она не ловила себя на том, что уже сделала всё — и всё равно остаётся время. Время, которое приводило её сюда. Всегда сюда. Её взгляд медленно прошёлся по комнате — стол, стул, кровать… И почти без усилия остановился на шкафу. На этот раз она подошла к нему медленно. Не из любопытства. Даже не под тонким предлогом долга, которым пользовалась раньше. С чем-то ближе к намерению. Рука легла на дверцу. Она не открыла её сразу. Мгновение она просто стояла, слишком ясно понимая, что собирается сделать. Это глупо. Мысль была ясной, ровной. Она не двигалась. Это опасно. Она всё равно не двигалась. И под этим… тише. Я этого хочу. Пальцы чуть сжались. Затем она открыла дверь. Запах встретил её снова — теперь уже знакомый, и от этого ещё более тревожащий. Что-то, что она узнавала без усилия, без разрешения, без имени. Он. Пальцы двинулись раньше мысли — не ища, а выбирая, скользя по рядам одежды, ткань гладкая под пальцами, порядок точный, как и всё остальное в его мире. Она остановилась. Рука легла на одну рубаху среди многих. Красную. Дыхание чуть изменилось, пальцы сжались на шёлке. Ланнистерский красный. Не нейтральный. Не безопасный. Не то, чему можно придать безразличное значение. Она знала, что это. Что это значит. Что должно значить для неё. Враг. И всё же… Её большой палец медленно прошёлся по ткани, чувствуя гладкость, тихую роскошь, вес вещи, сделанной для него и только для него. Она знала эту рубаху. Не потому, что видела её часто. Потому что видела один раз — и этого хватило. Пальцы сжались сильнее, когда всплыло воспоминание: ясное, резкое, слишком живое, чтобы его оттолкнуть. Балкон. Холодный воздух. Крики Полливера, ломающегося под ударами. Звук боли, поднимающийся вверх. И он — так близко, что расстояние между ними перестало иметь значение. Так близко, что она чувствовала его тепло сквозь слои одежды, его присутствие — тяжесть, от которой нельзя было избавиться, даже если бы захотела. Его голос, низкий и сдержанный, у самого уха. Почти шёпот, и всё же она слышала каждое слово, чувствовала каждое слово. Дыхание снова сбилось — не из-за самой памяти, а из-за того, как она жила в ней теперь: не далёкая, не притуплённая, а настоящая. Арья закрыла глаза. На мгновение этого было достаточно. Комната растворилась, настоящее истончилось. И она снова была там — не такой, какой была тогда, а такой, какой помнила, с тем пониманием, которого тогда не было. Теперь она знала, что было в его голосе. В его неподвижности. В том, как он стоял за ней и не касался — и насколько это имело значение. Арья позволила себе это почувствовать. Не сцену. Не страх. Его присутствие. Пальцы сжались на ткани сильнее. Затем она резко открыла глаза. Комната вернулась сразу — слишком пустая, слишком тихая. Здесь не было ничего, что ей было нужно. Ничего, что могло бы что-то изменить. Ничего, что могло бы вернуть его быстрее или сделать ожидание легче. Она должна уйти. Она это знала. Был момент: маленький, но настоящий — когда она могла остановиться. Повесить вещь обратно. Уйти. Сделать вид, что ничего не было. Она не сделала этого. Вместо этого медленно и осторожно она вытащила его рубашку из шкафа. Ткань легла в её руки тяжелее, чем должна была, словно несла в себе больше, чем просто материю. Арья замялась лишь на мгновение. Затем стянула свою рубаху через голову и бросила её в сторону, не глядя. Она подошла к высокому зеркалу в полный рост, заключенному в тяжелую позолоченную раму, и медленно, мучительно медленно, начала разматывать бинт, под которым каждый день прятала свою грудь. Ей было шестнадцать — возраст, когда уже можно иметь детей. Арья не могла вспомнить, когда это произошло; она даже не заметила перемен — того мгновения, когда её маленькая грудь выросла, налилась и округлилась. От холода её бледно-розовые соски мгновенно затвердели. Тонкие волоски на руках встали дыбом. Она смотрела на своё отражение, пытаясь узнать себя в девушке, глядевшей на неё в ответ — обнаженной до пояса, с зажатой в руках красной шелковой рубашкой. Её волосы теперь быстро росли, уже доходя до небольшой впадины у основания шеи. Чёлку она могла заправить за уши. Обрамлённое волосами, её лицо изменилось. Мальчишеская резкость черт исчезла. Без короткой, рваной стрижки внимание теперь падало на её серые глаза, на длинные густые ресницы, на чуть полные губы. Арья больше не могла никого обмануть своим притворством. Мальчишество исчезло полностью. Она посмотрела на изгиб талии, на плавную линию бёдер — и задумалась, понравилось бы лорду Тайвину Ланнистеру то, что она видит в зеркале. Как бы он смотрел на неё теперь? Шёлк скользнул по коже, когда она надела рубаху — сначала прохладный, затем тёплый, облегающий ровно настолько, чтобы с каждым движением напоминать: это не её. Слишком большая. Слишком тяжёлая. Слишком — его. Она шагнула к зеркалу и остановилась. Красный цвет поглотил её, обозначил не той, какой она была, а той, кем она стала по собственной воле. Губы чуть приоткрылись, когда она вгляделась в себя; пульс ускорился, дыхание сорвалось, но она даже не попыталась успокоиться. Рука поднялась, едва касаясь рукава, ткани, свисающей слишком длинно, слишком свободно; осознание этого было острым, почти невыносимым. Арья чувствовала его в этой рубашке. Не физически, но в форме, в весе, в памяти, которую она несла. Арья ещё мгновение смотрела на себя — затем отвернулась. Снова пересекла комнату, не думая, притянутая к кровати — месту, которому она дольше всего сопротивлялась и которому уступила полностью. Она медленно опустилась, затем легла на спину; шёлк сместился вместе с ней, улёгся вокруг тела так, что это ощущалось… слишком. И всё равно недостаточно. Глаза закрылись. И на этот раз она не противилась этому. Не чтобы вспомнить. Чтобы представить. Как открывается дверь. Его шаги. Изменение в воздухе, которое всегда приходило с его появлением. Дыхание сбилось прежде, чем она успела остановиться. Его присутствие снова наполняет спальню — мгновенно и неоспоримо. Он находит её такой. В своём пространстве. В своём цвете. В своей рубашке. Мысль не остановилась там, где должна была. Она раскрылась. Арья лежала именно так, красный шёлк свободно струится вокруг неё, одна рука согнута над головой, будто она всё это время ждала, будто хотела, чтобы её нашли. Тайвин вошёл и остановился. На его лице не было ни удивления, ни гнева — только холодная, точная оценка. Его взгляд медленно прошёлся по ней, охватывая за раз всё, что она решила ему показать. Затем он тихо закрыл за собой дверь. Этот звук лёг рядом с ней, как решение. — Ты весьма удобно здесь устроилась, — сказал он наконец, ровным тихим голосом, и всё же в нём что-то изменилось. Сначала он не двигался. Потом медленно шагнул вперёд. Арья чуть наклонила голову, наблюдая за ним; не вставая, не исправляясь, не делая вид, что оказалась здесь случайно. — Да, я наслаждаюсь каждой минутой вашего отсутствия. Ещё один неторопливый шаг. — Ты продолжаешь меня удивлять, девочка. Столько дерзости, столько ярости во взгляде. Ты смотрела на меня так, будто готова была перерезать мне горло при первой возможности. И всё же, стоило мне уйти — ты не убежала. Ты оказалась здесь. Едва заметная, почти чувственная улыбка тронула его губы. — В моей спальне. Он сделал шаг ближе. — В моей постели. Ещё шаг. — В моей рубашке. Его взгляд потемнел — желание больше не было скрыто. — В цветах моего дома. Он остановился у края кровати. — Думаю, — сказала она, и голос оказался ровнее, чем она чувствовала, — вы знали, что я приду сюда. Он сел рядом. Спокойно, уверенно — ровно настолько, чтобы матрас едва заметно просел, чтобы она почувствовала это, это небольшое, неоспоримое движение, резко притягивающее её внимание к нему. — Нет, — сказал он, слово прозвучало чётко, спокойно. — Я хотел увидеть, что ты выберешь сама. Тело отреагировало раньше разума — сжатие в груди, неподвижность в конечностях, тихая, свернувшаяся под кожей осознанность. Арья не двигалась. — Значит, для этого вы убрали стражу, — она приподняла бровь с едкой иронией, — чтобы помочь мне сделать свободный выбор? Он не отвёл взгляда. — Осторожнее, девочка. Тишина растянулась между ними. — Вы знали, что я не смогу устоять. Она провела языком по пересохшим губам, ощущая его взгляд на каждом дюйме тела. — Вы хотели вернуться и найти меня, — сказала она, слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Здесь. Расстояние между ними исчезло. — Да, моя сладкая девочка, — выдохнул он. — И ты не разочаровала. Его пальцы мягко коснулись её щеки, скользнули по ней, лаская. Арья судорожно вдохнула, чувствуя, как горячее напряжение скручивается внизу живота, как нарастает влажность между бёдер. — Ты решила проверить границы того, что я позволю, — сказал он. Это не был вопрос. Это было утверждение. Она почувствовала это — ту грань, ту опасную линию, на которую ступила сама, сознательно, не понимая до конца, где она заканчивается. И теперь отступать было некуда — не осталось пространства, чтобы притвориться, будто она её не пересекла. — И что вы теперь со мной сделаете? Он снова улыбнулся, не отводя взгляда от её рта. Указательный палец коснулся её нижней губы, слегка надавливая, раскрывая. — Ты уже знаешь ответ, — сказал он. Она знала. Его пальцы опустились к поясу. На этот раз она не остановила его. Она чувствовала его близость, уверенность движения, натянутое до предела напряжение собственного тела, пока он расстёгивал ремень и вытягивал его из петель. — Встань, — приказал он. Она подчинилась без возражений. Его пальцы легко стянули с неё брюки, обнажив её длинные, стройные ноги. Тайвин тихо, но приглашающе похлопал себя по колену. Арья замерла на мгновение. Его глаза потемнели от вожделения. — Мы оба знаем, что ты хочешь этого так же сильно, как и я. Он взял её за руку и притянул к себе. С тихим вздохом она опустилась на его колени, прижавшись к ним животом. Тайвин задрал красную рубашку, обнажив её спину и бёдра. — Твой отец позволял тебе многое, — сказал он, медленно проводя пальцами по её позвоночнику до самого основания. — Я не твой отец. За каждый такой акт неповиновения ты будешь наказана. Арья выдохнула, чувствуя, как её тело напрягается, словно натянутая струна. — Поскольку это твой первый раз, я дам тебе выбор: моя рука или ремень? — Ваша рука, — ответила она сразу, без колебаний. Шлепок был резким и внезапным, он обжёг ее правую ягодицу, прежде чем она успела подготовиться. Тайвин отдернул руку и резко опустил ее на левую ягодицу. Арья вскрикнула, скорее от шока, чем от боли. Шлеп! Громкий хлопок его руки, шлепающей ее по ягодицам, резко и отчетливо разнесся по спальне. Шлеп! Шлеп! Шлеп! Тайвин шлепнул ее снова. И снова. Ритмичный звук его ударов по ягодицам становился все более привычным. Арья боролась с нарастающим напряжением и болью. Ее глаза расширились, сквозь стиснутые зубы вырвался тихий стон. Бледные ягодицы порозовели под его повторяющимися шлепками. Она чувствовала, как Тайвин рассматривает её голый зад, и не могла не ерзать, отчаянно пытаясь вырваться. — Перестань сопротивляться или я выдеру тебя ремнём, — прорычал он. С её губ сорвался тихий стон, и его член тут же одобрительно дёрнулся. — Семь преисподен, — пробормотал он, шлёпая её сильнее и быстрее. Каждому дюйму её ягодиц, от низа поясницы и до верха бёдер, Тайвин уделил самое заботливое внимание. Теперь они были ярко-красные. Красные, как символ дома Ланнистеров. И вот, когда она, наконец, покорилась боли, ему оставалось лишь поддерживать пламя. — Моя умница, — нежно прошептал он. Его рука замедлилась, давая ей небольшую передышку между ударами. Через несколько минут Арья снова начала извиваться, отвлекая Тайвина от его дела. Выпуклость в его штанах всё настойчивее требовала внимания. Он был возбужден и взведен до предела. Тайвин начал тереться промежностью о неё, и она отвечала ему полной взаимностью, словно никак не могла насыться. Его пальцы легко скользнули к месту соединения ее бедер, но остановились чуть ниже лобковых волос. Бедра Арьи двигались против ее воли, ее половые органы тоже искали разрядки. Она не помнила, чтобы когда-либо была так сильно возбуждена. Он коснулся кончиком пальца ее лобковых волос, затем углубил его в её горячее и влажное нутро. — Боже мой, девочка, ты вся течёшь от желания. Она выгнулась навстречу его руке, ее бедра раздвинулись в приглашении. Тайвин хрипло застонал и позволил указательному пальцу скользнуть по ее влагалищу вниз к клитору. Ее спина выгнулась еще сильнее, бедра покачивались в предвкушении. Они оба застонали в унисон, их тела двигались быстрее, терлись всё сильнее друг о друга. Он коснулся ее клитора, и она жадно выгнулась навстречу его руке. Тайвин тер ее круговыми движениями, дразнил вход в ее влагалище, не проникая внутрь, а лишь оставаясь на грани. С её губ сорвался всхлип. — Пожалуйста, мой лорд. — Что пожалуйста? — спросил он, сжимая пальцы между ее ягодицами. — Пожалуйста, потрогайте меня, — умоляла она. Его палец скользнул внутрь неё. Стенки её влагалища прижались к этому вторжению. Он пошевелил пальцем внутри, затем вытащил его и добавил еще один. Она зашипела от растяжения. Медленно и глубоко он ввел пальцы, затем вывернул их обратно и снова двинулся к горячему лону. Ее бедра раздвинулись ещё шире, и он отчетливо услышал её стон. Его указательный палец свернул в сторону. — Мне остановиться? Её влагалище растаяло от звука его голоса. Арья услышала, как изменился его тембр, как он стал глубже и ниже, совпадая с тянущим напряжением между её ног. — Пожалуйста, не останавливайтесь, — умоляла она. Его умелые пальцы усиливали давление. Она чувствовала себя как готовый вот-вот закипеть чайник. Всё было намного интенсивнее, чем когда она делала это сама раньше. Здесь его взгляд, казалось, обжигал каждый дюйм её тела; его руки были повсюду — снаружи и внутри: они касались и ласкали, даря ей наслаждение, которого она прежде никогда не знала. И как раз в тот миг, когда ей показалось, что она вот-вот лишится чувств, внутренняя плотина прорвалась. Волны блаженства сотрясли всё её тело. Это был самый мощный оргазм, который она когда-либо испытывала в своей жизни. Арья свернулась калачиком на его постели; отголоски того, что только что произошло, всё ещё пробегали по ней тихим, затухающим током. Прерывистое дыхание трепетало на её губах. К ней вновь постепенно вернулось осознание реальности. Осознание комнаты, тишины и того факта, что его здесь не было. Она открыла глаза. Потолок над ней вновь обрел четкость. Красный шелк по-прежнему окутывал её. Место рядом с ней на кровати оставалось пустым. Но это новое чувство… это чувство не угасало. Ведь теперь она знала то, чего не знала прежде. Не просто то, что она хочет его, но и то, что она хочет, чтобы он видел её в этом желании.