More than a match

Киван Ланнистер участвовал в слишком многих военных кампаниях, чтобы путать срочность с необходимостью, и все же он гнался за братом через половину Речных земель в темпе, граничащем с безрассудством, загоняя лошадей и людей сильнее, чем позволил бы здравомыслящий полководец, растягивая авангард и оставляя тыл опасно уязвимым — так, что любой другой генерал остановился бы, задумался, сбавил ход. Любой, кроме Тайвина. Если бы враги выбрали именно этот момент для удара, хорошо устроили засаду, то они с пугающей легкостью либо перебили бы их, либо захватили в плен. Во всех Семи Королевствах не было коня быстрее белого жеребца Тайвина, и Киван едва не загнал собственную лошадь насмерть лишь бы не потерять силуэт брата из виду. Во время этой безумной скачки обратно в Харренхол Киван убеждал себя, что пленение Джейме и Тириона ударило по Тайвину куда сильнее, чем тот позволял кому-либо увидеть. Но в тот миг, когда они проехали под воротами замка, что-то в той натянутой невидимой струне внутри его брата слегка ослабло. Теперь Киван шел на полшага позади него по огромным гулким коридорам Харренхола, слушая размеренный стук сапог по камню, и пытался соотнести человека перед собой с тем, рядом с кем он провел всю жизнь. Тайвин был старше его на пять лет, и все же время, казалось, подчинялось для него каким-то иным законам. Там, где Киван чувствовал дорогу каждой костью: бесконечные дни в седле, изматывающий темп, холод, вползающий в суставы, пережившие слишком много войн, — Тайвин будто не нес на себе ничего. Осанка оставалась безупречной, шаг — точным и неутомимым, алый плащ спадал за спиной ровными складками, не тронутыми пылью, несмотря на пройденные мили. Полированное золото на плечах и у горла ловило свет так, словно даже солнце понимало, что не смеет его глушить. Киван же, напротив, ощущал на себе весь груз дороги. Солнце было беспощадным на южном тракте, выжигая кожу, углубляя морщины на лице. На висках до сих пор выступала соль, горло пересохло несмотря на разбавленное вино, плечи ныли под доспехом. Ноги все еще помнили ритм скачки, и не раз он ловил себя на том, что смотрит на прямую спину брата и задается вопросом: как человек, проводящий большую часть жизни за письменным столом, способен выдерживать подобный темп без малейших признаков усталости? Это было ненормально. Впрочем, очень мало что в Тайвине Ланнистере вообще когда-либо было нормальным. Они двигались по Харренхолу как завоеватели — золото и алый цвет на фоне обугленного камня. Над стенами хлопали на ветру багровые знамена, золотой лев Ланнистеров беззвучно рычал на красном поле. Львы смотрели отовсюду: с бастионов, со штандартов, со щитов вдоль коридоров. Золото на красном, красное на черном — герб повторялся снова и снова, пока не начинал казаться уже не символом дома, а живым присутствием. На краткий миг Кивану вспомнились восточные легенды: древние валирийские процессии, еще более древние триумфы, полководцы, возвращающиеся из дальних завоеваний, увенчанные золотом и закутанные в пурпур или алое, будто сама победа приросла к их коже. Только здесь победы не было. Пока. — Зима скоро придет, — произнес Киван скорее чтобы уцепиться за что-то практическое, чем по необходимости. — Если Робб Старк снова двинется на юг, то сделает это до того, как дороги замерзнут. Наши фланги… — Наши фланги устоят, — оборвал Тайвин, даже не замедлив шаг. — Старку позволили набрать ход. Это не повторится. Болтон… Тайвин остановился. Не постепенно, не как человек, внезапно передумавший. Скорее так, будто нечто схватило саму мысль и удержало ее на месте. Кивана это насторожило, и он мгновенно замолчал. Его брат не бросал фразы на полпути. Не терял нить стратегии посреди размышлений. И все же слово «Болтон» повисло между ними незаконченным, словно внезапно перестало иметь значение. Тайвин слегка повернул голову, уставившись вниз, во внутренний двор. Киван проследил за его взглядом. Сначала он увидел лишь движение: отблеск стали, четкий ритм спарринга. Затем фигуры обрели форму. Сир Аддам Марбранд, узнаваемый даже издалека: медные волосы ловят ветер, движения собранные и уверенные, а напротив него — кто-то меньше, быстрее, кто-то, совершенно не вписывающийся в эту картину. Фигура двигалась с беспокойной точностью. Слишком быстро для настоящей школы. Слишком осмысленно для дикости. Киван наблюдал дольше, и интерес постепенно сменился чем-то вроде восхищения, когда меньший противник скользнул мимо удара Аддама с неожиданной грацией, развернулся и контратаковал — не силой, а расчетом, достаточно хитрым, чтобы заставить его подстроиться. — Что ж, — заметил Киван, и в голосе его зазвучало одобрение, — похоже, сир Аддам выращивает себе достойную замену. Какой проворный мальчишка! Прирожденный талант. — Это не мальчишка. Слова прозвучали отдельно друг от друга и так тяжело, словно каждое вбивали в землю сапогом. Киван почувствовал мгновенную перемену рядом с собой. — Это, — продолжил Тайвин, не отводя взгляда от поединка, и голос его стал ледяным, — моя чашница. Киван тихо выдохнул от удивления и посмотрел снова — уже куда внимательнее. На движения. На скорость. На то, как Аддам не поддается ей снисходительно, а сражается всерьез. На то, как девушка, потому что теперь он видел это ясно, не колеблется, не уступает, не ведет себя так, как вообще кто-либо в Харренхоле имел право вести себя перед рыцарем Ланнистеров. Ее мастерство делало всю сцену еще более дерзкой. Еще более невозможной. И… меч в ее руке. Клинок поймал свет так, что внимание Кивана резко зацепилось за него. Темный текучий блеск был узнаваем даже на расстоянии. На миг ему показалось, что глаза его обманывают. — Это что… валирийская сталь? — тихо охнул он, не сумев скрыть потрясение. Киван повернулся к Тайвину, и увидел, как свело его челюсть. Как перекатились желваки. Увидел напряжение, которым можно было бы размолоть камень в пыль. Тайвин ничего не ответил. И это молчание оказалось красноречивее любых слов. Внизу девушка сделала обманное движение: быстрое, ловкое, почти насмешливое — и вывела Аддама из равновесия. Его меч вылетел из руки и со звоном покатился по двору. Аддам расхохотался: громко, искренне, запрокинув голову, медные волосы вспыхнули на солнце — и поднял руки в знак капитуляции. Она шагнула вперед, легко коснулась острием его груди и что-то сказала, чего Киван не расслышал. Аддам рассмеялся еще сильнее. Она ответила издевательским реверансом. Они оба были слишком увлечены друг другом, чтобы заметить две фигуры в роскошных доспехах, скрытые за камнем и тенью, наблюдающие за ними молча из арочной галереи третьего этажа. Что-то недоброе зашевелилось в мыслях Кивана. Чашницы не фехтуют. Не держат в руке баснословно дорогой и редкий клинок. Чашницы не поглощают внимание Тайвина Ланнистера настолько, что война обрывается посреди фразы. Киван перестал смотреть во двор, и взглянул на брата. Неподвижность в нем была неправильной, слишком тяжелой для обычной холодной сосредоточенности. Тайвин наблюдал за девушкой так, словно все остальное: война, скачка, сыновья в плену, хрупкое равновесие королевства — на один опасный миг отступило к краям его сознания. Киван знал Тайвина всю жизнь. Видел его на советах и в битвах, в поражениях и в беспощадных победах. Он знал форму его молчания, тяжесть его внимания, его мышление и его разум — многослойный, расчетливый, всегда на несколько шагов впереди. Но это… это было что-то другое. Длилось оно не дольше нескольких ударов сердца. Потом Тайвин снова двинулся вперед. Чары, если это было какое-то колдовство, рассеялись без следа, словно их никогда и не существовало. Осанка осталась прежней, лицо — непроницаемым, голос, когда он продолжил, таким же безупречно ровным. — Болтон выполнит то, что ему приказано, — произнес он так, будто не было ни паузы, ни отклонения, ни этого мгновения вовсе. — А если нет — мы его заменим. Киван автоматически пошел рядом. Но пока они удалялись и звон стали со двора еще звучал позади, одна мысль оставалась с ним — тихая, настойчивая, неожиданно тяжелая. Тайвин Ланнистер мчался обратно в Харренхол как человек, за которым гонятся. Киван думал, что знает почему. Теперь он уже не был так в этом уверен. На доске появилась новая незнакомая фигура. И тревожило его не само ее существование, а то, что он пока не мог понять, насколько далеко простирается ее влияние.

***

Холод пришел первым. Он вползал в него раньше всего остального: тонкий, острый, беспощадный — пробираясь под кожу и оседая где-то глубоко внутри, куда уже не могло добраться никакое движение. Теон всплывал из забытья медленно, словно его тащили вверх сквозь слои боли и темноты, а мир возвращался тяжелыми, неровными волнами. Камень. Воздух. Далекий гул голосов. Дом. Пайк. Слово мелькнуло в сознании как что-то хрупкое, уже начинающее рассыпаться в тот самый миг, когда он попытался за него ухватиться, и исчезло. А вместо него на одно короткое мгновение пришла другая мысль. Он уже мертв. Это хотя бы имело смысл. Боли было… достаточно для этого. Более, чем достаточно. Люди умирали от меньшего. Но холод не принадлежал смерти. И боль тоже. Она обострилась вместе с возвращающимся сознанием, резкая, рваная, мгновенная, привязывая его к чему-то куда менее милосердному, чем забвение. Не сон и не воспоминание. Это происходило с ним здесь и сейчас. Теон попытался пошевелиться. Мир качнулся. Металл тихо заскрежетал о камень. Он лежал на боку, сжавшись сильнее, чем хотелось телу. Теон заставил себя открыть глаза. Зрение сначала плыло, но постепенно обрело четкость. Прутья. Слишком близко. Слишком низко. Клетка, не предназначенная для человека. Он не мог выпрямиться полностью. Даже сидеть было непросто: спина упиралась в ледяное железо прутьев, колени — в противоположную стенку. Иней покрывал металл тонкой белой коркой, прогрызая ткань и кожу. Сознание возвращалось все быстрее, прорезая мутный туман в голове. Двор. Винтерфелл. Его дыхание сбилось. Нет. Нет, это… Его взгляд метнулся в сторону, отчаянно ища хоть что-то, что докажет: он ошибается. Стены. Камни. Очертания двора. Все было именно таким, каким он помнил. Таким, каким оставил. Он услышал низкий ритмичный лай собак. Запах, густой и кислый, безошибочно узнаваемый ударил в нос следом. Мокрая шерсть. Старая солома. Гниль. Животное тепло поверх холодного воздуха. Псарня. Желудок скрутило. Медленно, скованно, он заставил себя встать на корточки, каждое движение резало по нервам болью, будто лезвием. Руки дрожали, когда он поднял их перед собой. И там… дыхание оборвалось… там, где был мизинец — ничего. Пустота, грубо замотанная полоской ткани, жесткой от засохшей крови, темной и уродливой на его коже. Теон попытался заговорить. Рот открылся, но не вышло ничего, лишь сломанный бесполезный звук, наполовину выдох, наполовину звериный скулеж. — О-о-о, — пропел мягкий голос, теплый и довольный. — Ну вот, наш сир Ясное Солнышко наконец проснулся. Теон вздрогнул. Не от звука, от знакомой до ужаса интонации. Он медленно повернулся, заставляя тело выпрямиться настолько, чтобы видеть. Человек стоял в нескольких шагах, озаренный дневным светом, та же фигура, то же лицо. Только чище теперь, почти моложе. Темные волосы свободными кудрями падали на лоб, его глаза были прикованы к нему с ярким, тревожащим вниманием. Нищий. Трубач с рогом. Его мучитель. Голос, преследовавший его в последние часы перед тем, как все рухнуло. — Хорошо поспал? — легко спросил мужчина, склонив голову набок, будто ему и правда было любопытно. Теон смотрел на него. Слова формировались где-то очень далеко. Недосягаемо далеко. Его взгляд скользнул мимо… и застыл. Бран сидел неподалеку на стуле и смотрел на него с холодным спокойствием, казавшимся старше его лет. У ног мальчика лежал лютоволк. Зверь тоже смотрел на Теона. Молча. Не мигая. Острые клыки чуть виднелись под приподнятой губой. Позади Брана стоял Ходор, неловко переминаясь, переводя взгляд с Брана на клетку и обратно. А неподалеку Рикон беспокойно гонял по мерзлой земле кожаный мяч, почти не сдерживая рвущуюся наружу энергию. Горло Теона судорожно дернулось. Ничего. — Мальчики, — бодро произнес мужчина, сцепив руки за спиной и медленно шагая вдоль клетки, как учитель перед уроком, — пока ваш брат и леди-мать заняты войной, мне поручено заботиться о вас. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — И какая же это ответственность. Он остановился, посмотрев на Теона с легким разочарованием. — То, что он с вами сделал, — продолжил он мягче, почти сочувственно, — было… прискорбно. Он цокнул языком. — Ваш отец дал ему кров, еду, место рядом с вами. Он воспитал его как родного среди вас. Мужчина медленно покачал головой. — И вот как он вам за это отплатил. Грудь Теона сжалась. Мужчина слегка присел, оказавшись с ним на одном уровне. — Но, — добавил он мягко, — думаю, наш друг здесь уже достаточно настрадался. Что-то внутри Теона сорвалось. Из груди вырвался звук — сырой, отчаянный, унизительный в своем облегчении. На долю секунды в нем ожила надежда. Улыбка хищника на лице мужчины стала только шире. — О нет, — тихо сказал он. — Мы еще не закончили. Слово «мы» опустилось на Теона каменной тяжестью. — Но мы ведь не дикари, не садисты, — продолжил он легко, выпрямляясь и стряхивая с рукавов воображаемую пыль. — Больше нет нужды в крайностях. Он снова повернулся к мальчикам, опять оживленный, светлый, будто никакой смены тона и не было. — Мы займемся чем-то куда более полезным. Рикон мгновенно оживился. — Чем? Мужчина поднял палец, словно собираясь открыть великую мудрость. — Перевоспитанием. Рикон расплылся в улыбке. — Звучит весело! Мужчина просиял в ответ. — О, мне нравится твой энтузиазм. Он продолжил медленно расхаживать перед клеткой. — Первое правило, — произнес он, снова поднимая палец, — относись к другим так, как хотел бы, чтобы относились к тебе. Теон почувствовал смысл раньше, чем слова были произнесены вслух. Почувствовал, как страх оседает в костях холодом. — Бран, — легко спросил мужчина, — сколько дней твоего волка держали без еды? — Шесть, — спокойно ответил Бран. — Шесть дней. В его голосе не было ни колебания, ни жалости. — Вот видишь, — радостно сказал мужчина. — Шесть дней. Он повернулся обратно к Теону. — Ты просидишь здесь без еды, — произнес он почти ласково, указывая на клетку, — ровно столько же. Пауза. — Не больше. Улыбка. — И не меньше. Рикон фыркнул и со всей силы пнул мяч. Тот с громким лязгом ударился о прутья клетки, и Теон дернулся всем телом, его затылок врезался в железо с глухим треском. Боль полыхнула перед глазами белым. Рикон рассмеялся. — Могло быть и дольше, — выплюнул он. — Не могу дождаться, когда ты завоешь на луну с голодухи, тупая мразь. — Молодец, — тепло сказал мужчина, вытирая уголок глаза так, словно был растроган до глубины души. — Прямо слезу вышибает. Столько потенциала. Он протянул руку и потрепал Рикона по вихрастой макушке с тревожащей нежностью. — Насилие — это дар, — ласково произнес он. — Лучше развивать его с детства. Теон бессильно осел обратно на ледяные прутья, дыхание дрожало, мир снова накренился только теперь не от боли, а от медленно приходящего понимания: что бы это ни было — все только начиналось.

***

Военная кампания требовала постоянного движения, импровизации и бесконечного исправления ошибок; комната же со стенами, огнем в камине и столом между двумя людьми предлагала нечто совсем иное — место, где можно было спокойно и вдумчиво сформировать новую стратегию. Харренхол не строили ради уюта, и все же покои, которые занял Тайвин, подходили к нему настолько близко, насколько вообще позволял этот проклятый замок. Камень плохо держал тепло, основную работу делал огонь, но сама привычность обстановки, ее порядок и дисциплина, наконец позволила Кивану почувствовать, как долгая скачка понемногу отпускает тело. Тайвин стоял, легко опираясь рукой о резной край каминной полки. Пламя углубляло цвета и выделяло резкие черты его сурового лица, оставляя глаза в тени. Считывать их выражение было труднее обычного. Киван занял кресло напротив, опустившись в него с осторожностью, в которой никогда бы вслух не признался, ощущая всем телом тупой протест мышц, до сих пор не простивших бешеного темпа их возвращения. — Значит, Болтон держит Север в наше отсутствие, пока мальчишка Старк считает, что Болтон удерживает его для него, — произнес Киван, хватаясь за ближайшую нить практичности. — И как долго ты собираешься продолжать эту игру? — Пока военная обстановка не даст Болтону подходящий момент ударить ему в спину, — ответил Тайвин. Кивану не нравился Русе Болтон, он ему совершенно не доверял. Человек, предавший однажды, редко останавливается на одной измене. — Ты понимаешь, что если что-то пойдет не так, он предаст нас с той же легкостью, с какой предал Робба. — Болтон не дурак. И у него уже проснулся аппетит, — сказал Тайвин. — Он видит мальчишку таким, какой он есть: зеленым, неопытным, плохим политиком. Когда Старки будут сломлены, он будет править Винтерфеллом от моего имени. Слова прозвучали без привычной окончательности, словно их не вбили в камень, а просто аккуратно положили на место. — Русе понимает, что поставлено на карту. Ближе. Точнее. И все же — не до конца в цель. Киван решил пока оставить это без внимания. — Куда больше меня беспокоит Королевская Гавань, — продолжил Тайвин, слегка поворачиваясь и наконец занимая кресло напротив. Движение было выверенным, намеренным, и все же Киван отметил его — решение сесть, заякорить себя в пространстве, а не доминировать над комнатой сверху вниз. — С пленением Тириона место Десницы стало вакантным. При упоминании Тириона рот Тайвина едва заметно напрягся, будто от внезапного приступа боли. — Я не ожидал от него такой глупости, — продолжил он. — Он сам поставил себя под удар, а Кейтилин Старк поступила так, как поступил бы любой разумный враг. — Он отправился договариваться об обмене Джейме, — возразил Киван. — Кейтилин Старк нарушила все правила ведения войны в тот момент, когда взяла переговорщика в плен после согласия на встречу. Тайвин презрительно фыркнул. — Правила войны? Сколько тебе лет, Киван, — пять? Нет никаких правил. Есть только возможности. Это был он, его дорогой брат Тайвин, в одном из своих особенно щедрых настроений, решивший не страдать в одиночестве. — Она увидела возможность, — добавил лорд тише. — И воспользовалась ею. Взгляд Кивана ожесточился. — Тогда нам следует обсудить обмен. — Я не стану предлагать его первым, — немедленно обрубил Тайвин. — Я не собираюсь вознаграждать эту авантюру демонстрацией слабости. Не первым. Не после подобной глупости. Если Старки захотят вернуть моих сыновей — пусть делают это с пониманием, что альтернативой станет война, доведенная до своего естественного конца. Киван следил не за словами, а за тем, как они появлялись. Между мыслью и речью возникала едва уловимая задержка там, где раньше ее никогда не было, будто мысль приходилось собирать воедино перед тем, как произнести, вместо того чтобы она возникала полностью сформированной, как всегда прежде. Это было ничто, и одновременно — все. — Тогда столица остается без Десницы, — сказал он. — А это все осложняет. — Это все дестабилизирует, — поправил Тайвин. — И нестабильность необходимо устранить. Киван уже знал, к чему клонит его брат, но все же дал ему закончить мысль. — Ты отправишься в Королевскую Гавань, — сказал Тайвин. — И займешь должность. Киван ответил не сразу — не из колебаний, а чтобы убедиться, что следующая фраза будет понята именно так, как есть на самом деле. — Нет. Слово легло между ними тихо и просто. Киван редко отказывал брату, уже одно это придавало ответу вес. — Нет? — переспросил Тайвин, уточняя. — Нет. Не сейчас. Не в том положении, в каком находятся наши войска. Мы уже потеряли слишком много опытных людей из-за наступления Старка — пленными, убитыми, рассеянными. Фланги тоньше, чем должны быть. Если ослабить их еще сильнее, не будет иметь значения, кто сидит в столице. Скреплять окажется уже нечего. Но это была лишь часть правды. Киван не испытывал ни малейшего желания сидеть среди шепчущихся гадюк Малого совета, не говоря уже о том, чтобы пытаться ими управлять. Армии хотя бы исполняли приказы. Столица же требовала совсем другого терпения и толерантности к интригам, которую он никогда в себе не развивал. — У меня нет других кандидатов, — сказал Тайвин, и в голосе его впервые прозвучала усталость. — Я не доверяю ни Варису, ни Мизинцу, а Серсея… Он не договорил, но раздражение было очевидно. — Я дал ей простое поручение: отправить мне меч Эддарда Старка. Его до сих пор нет. — Коллекционируешь валирийскую сталь под одной крышей? — легко поддел Киван. — Дело не в этом. Дело в том, что она не способна выполнить даже элементарную задачу без промедления. Между ними повисло тяжелое молчание, то самое, которое обычно подчиняло остальных воле Тайвина. Но не в этот раз. — Ты единственный человек, которому я могу доверить управление столицей, — произнес Тайвин наконец. — А ты — единственный человек, способный удержать нашу армию вместе, — ровно ответил Киван. — Значит, я остаюсь здесь. Киван на мгновение забыл про их спор, и вновь внимательно посмотрел на брата. Вот оно снова — это легкое смещение, не рассеянность, не сомнение. Скорее ощущение, будто часть его мыслей находилась где-то в другом месте и возвращалась обратно лишь тогда, когда ее вынуждали. Что-то сжалось у Кивана в груди. Он молчал так долго, как только мог, но все же не выдержал: — Где ты сейчас, Тайвин? Вопрос прозвучал тихо и совершенно не принадлежал этой комнате. Именно поэтому он имел значение. Тайвин не ответил сразу. Его руки покоились на подлокотниках кресла, пальцы оставались неподвижными. Огонь слабо поблескивал на золотом фамильном перстне с печатью льва на правой руке. Киван не отвел взгляда. — И кто, — добавил он уже прямее, чувствуя, как терпение начинает испаряться, — эта твоя чашница, которой ты вручил валирийский клинок словно детскую игрушку? Поленья тихо треснули в камине. Тайвин медленно вперил в брата свой невозможный, упрямый взгляд. — Ты позволяешь несущественным вещам отвлекать себя, — произнес он, наконец. Киван выдохнул что-то близкое к смешку, хотя смешного здесь не было ничего. — Девчонка с валирийским клинком во дворе — это не “несущественно”. — Нет, — сказал Тайвин. — Она мой актив. — Она служанка. — Она то, чем мне нужно, чтобы она была. Слова были точными, выверенными, предназначенными закрыть тему, и все же пространство, оставшееся после них, не закрылось. На краткий, обманчивый миг Кивану показалось, что брат все-таки скажет правду, признает, что именно его тревожит, позволит разговору уйти глубже поверхности. Но вместо этого Тайвин, как всегда, произнес холодно и безупречно точно: — Тебе стоило бы сосредоточиться на вещах, которые выигрывают войны, Киван. А не на том, как я распоряжаюсь тем, что уже принадлежит мне. Мне. Мое. Киван не пошевелился. Никак не отреагировал. Но слово не осталось незамеченным. Тайвин Ланнистер никогда не путал обладание с привязанностью. Никогда… до этого момента. Киван слегка склонил голову, уступая брату. — Тогда я займусь войной, — сказал Киван, и выдохнул тяжелее прежнего. Тайвин изучал его еще мгновение, затем устало махнул рукой. — Довольно о войне. Мы проделали долгий путь. Отдохни, приведи себя в порядок. Продолжим в полдень, за обедом. Киван слишком хорошо знал Тайвина, чтобы принять приказ за братскую заботу. Он коротко кивнул и вышел.

***

Длинный стол был очищен от всего лишнего; каждое блюдо расставлено с тщательной точностью, каждый кубок выровнен по линии. За креслом Тайвина ровно горел огонь, окутывая его ореолом той привычной красно-золотой власти, которая казалась уже не просто обликом, а естественным состоянием его существа. Киван занял место по правую руку от брата. Он уже смыл с себя дорожную пыль и переоделся в чистое, и разница почти сразу осела в костях приятной легкостью. Усталость, державшая его всю дорогу, начала понемногу отпускать. Мысли прояснились. Вернулся аппетит. Подали еду и вино. И вместе с ними в покои Тайвина зашла она. Киван ожидал увидеть служанку. Но не это. Девушка двигалась тихо, уверенно, с отточенной незаметностью человека, который либо хорошо понимает свое место, либо научился достаточно убедительно изображать это понимание. И все же забыть ее было невозможно. Во всяком случае, если взглянуть дважды. А Киван Ланнистер взглянул дважды. Запах жареного мяса поднимался в воздух густой и насыщенный. Киван наложил себе щедрую порцию, мимоходом отметив, как давно он не ел без спешки. А затем почти машинально посмотрел на брата, и увидел перемену. Сначала едва заметную, но безошибочную. Что-то в осанке Тайвина напряглось в тот самый миг, когда чашница переступила порог кабинета. Лицо его не изменилось, по крайней мере, не так, как выдал бы себя менее сдержанный человек, но воздух вокруг словно похолодел, наэлектризовался, будто в комнате внезапно собралась гроза без ветра и предупреждения. Киван проследил за его взглядом, хотя взгляда как такового и не было. Тайвин ни разу не посмотрел на нее. Когда девчонка вошла, на ее лице мелькнуло что-то похожее на свет, опасно близкое к нему. Серые глаза поймали отблеск огня, яркие от чего-то незащищенного; щеки слегка порозовели; уголки губ почти — почти — приподнялись. Киван не мог вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы кто-то смотрел на Тайвина подобным образом. Продлилось это всего мгновение. Отсутствие любого знака внимания со стороны брата ударило сильнее любых слов. Под этим холодным, намеренным безразличием это хрупкое выражение медленно сошло с ее лица, увяло как цветок, внезапно прихваченный морозом. Интересно. В комнату вошли остальные. Киван поднялся, когда появился Гора, огромный и молчаливый, и следом за ним сир Освальд Крейн. Мужчины пожали руки, обменялись приветствиями. Тайвин представил брату Квиберна без особых церемоний; мейстер с тихой непринужденностью занял место на дальнем конце стола. Гора сел напротив Тайвина. Крейн устроился рядом с Киваном. Последним вошел сир Аддам Марбранд. Он не опоздал, пришел ровно вовремя, но с едва уловимым следом спешки, которую заметил бы только тренированный взгляд. Осанка безупречная, лицо спокойное, и все же что-то в нем выдавало: он пришел прямо со двора. Киван отметил это. Чашница вновь двинулась вдоль стола, наполняя кубки. Когда она поставила вино перед Тайвином, ее рука не дрогнула и не задержалась лишнего мгновения. Тайвин принял кубок, не поднимая взгляда. А затем заговорил. — Начнем с самой срочной проблемы. Харренхол не готов к зиме. И что еще важнее — армия, привязанная к замку, тоже не готова ее пережить. Слова не были обращены ни к кому конкретно, и все же ответил Аддам. — Мы уже начали укреплять внешние стены, милорд, а лес с южного склона… — Не успеет дойти до частокола до первых заморозков при вашей скорости работы, — спокойно перебил Тайвин. — Ваши люди рубят древесину так, будто рассчитывают, что хорошая погода подождет. Не подождет. Когда земля затвердеет, вы уже не будете строить. Вы будете замерзать. Аддам попытался продолжить: — Нам пришлось разделить силы. Патрули, сопровождение обозов… — Потому что линии снабжения разваливаются. Взгляд Тайвина едва заметно сместился. — Вы уверяли меня, что запасов достаточно. Квиберн слегка склонил голову. — Достаточно при обычных условиях. — Обычных условий не существует. Зерно с Запада приходит поздно, в меньшем объеме, и половина портится еще до прибытия в наши хранилища. Такое не случается без халатности. На другом конце стола пальцы Квиберна замерли на столешнице ровно на одно биение сердца, прежде чем вновь расслабленно лечь на поверхность. — Порча может быть связана с плохим хранением вдоль речных путей, на наши конвои часто нападают… — Тогда пути следовало обезопасить, — сказал Тайвин. — Или отказаться от них в пользу тех, которые можно удержать. — Дайте мне всадников, — прогрохотал Гора. — Я сожгу все, что нас задерживает. — У вас уже были всадники. Вам дали людей для зачистки окрестных деревень. — Они пустые. — Потому что их обчистили до нашего прихода, — ровно ответил Тайвин. — А это значит, кто-то понял ценность этих ресурсов раньше вас. В комнате стало тише. — И ваши фуражирские отряды не оставляют после себя ничего, кроме пепла. — В этом и смысл. Гора сдвинулся в кресле; слабый скрежет металла о камень прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. — Нет, — ледяным тоном произнес Тайвин. — Смысл в том, чтобы забрать нужное и оставить достаточно, чтобы можно было прийти снова. А вы используете мародерство как развлечение и спорт. Киван поднес кубок к губам, не вполне доверяя собственному лицу. Вот оно. При всей своей выученной сдержанности Тайвин никогда не умел страдать в одиночку. Он просто обладал достаточной дисциплиной и воображением, чтобы заставить остальных разделить с ним это бремя, ни разу не назвав истинную причину. Зерно, фуражиры, подготовка к зиме — на поверхности. А под ней — тихое перераспределение вины, ответственности и страха. Киван позволил вину задержаться на языке, наблюдая за братом. Он пока не понимал, что именно так глубоко вывело Тайвина из равновесия, но узнавал паттерн поведения. Тайвин Ланнистер был в ярости. И, как всегда, расплачиваться за это будут все присутствующие. — Мы столкнулись не с одной проблемой, — продолжил Тайвин, голос его оставался размеренным. — Мы столкнулись с накоплением провалов. Робб Старк движется быстрее, чем мы ожидали. Он не удерживает территорию — он прорезает ее насквозь. После него нам остаются лишь пустые замки и редеющие ряды. — Он не сможет поддерживать такой темп вечно, — заметил Киван. — Нет, — тихо согласился Тайвин. — Но ему это и не нужно. Он слегка подался вперед. — Каждая миля, которую он проходит без сопротивления, вынуждает нас растягиваться дальше, охранять больше дорог, делить людей, которых у нас и без того недостаточно. Мы потеряли офицеров, которых некем быстро заменить. Мы потеряли слаженность в частях, когда-то державших строй под любым давлением. И мы теряем время, убеждая себя, что это всего лишь неудобства. Тишина натянулась туже. — Милорд, — осторожно начал Аддам, — мы стабилизируем регион. Люди… — Устали. Мерзнут. Недоедают. Теряют дисциплину без постоянного командования. Слова били тяжело, наотмашь. — Командира, — продолжил Тайвин, голосом почти задумчивым, — судят не по тем обязанностям, которые он выполняет на глазах у других… а по тем, которыми он пренебрегает, полагая, что за ним никто не наблюдает. Взгляд Аддама не поднялся от тарелки. — Разумеется, милорд. Ох, Аддам. Безупречный, дисциплинированный и абсолютно скомпрометированный. Киван смотрел не на него, а на Тайвина и на девчонку. Она замерла. Не очевидно, но Киван заметил как ее рука на долю секунды дольше задержалась на горлышке кувшина. Как напряглись плечи, словно под поверхностью что-то внезапно сжалось. Понимание, мгновенное и полное. Эти слова предназначались не Аддаму. Или, точнее не только ему. Тайвин ни разу не повысил голос. Ни разу не обвинил напрямую. Ничего не объяснил. И все же одним единственным предложением рассек их обоих настолько точно, что не оставил места ни для отрицания, ни для защиты. Это был его самоконтроль, восстановленный, по крайней мере, внешне. — И вместо того, чтобы исправлять ситуацию, — продолжил Тайвин уже тише, — вы предпочли проводить свои утра… более увлекательно. Киван поймал момент еще до удара. — Перед отъездом я оставил вам подробный список приоритетов, — продолжил Тайвин. — Укрепить внутренние ворота. Обезопасить южные лесозаготовки. Организовать контролируемое хранение зерна до первых заморозков. Проводить ротацию патрулей на восточной дороге для предотвращения усталости. Теперь его взгляд наконец остановился на Аддаме. — Напомните мне, Марбранд, в какой именно части этого списка я поручил вам устраивать ежедневные развлекательные фехтовальные занятия? Аддам даже не дрогнул. — Милорд, поддержание боевой готовности среди людей… — О, нет, — сухо перебил Крейн. — Даже не пытайтесь. Он слегка откинулся назад, уже отмахиваясь от объяснения. — Подготовка людей — моя обязанность, сир Аддам, а не ваша. И уверяю вас, ни одна из моих тренировок не включает… чем бы вы там ни занимались каждое утро во дворе. Удар был нанесен чисто. Без лишнего движения, без колебаний. — Если только я что-то упустил, и теперь командиры начали подбирать себе… личные развлечения. В глазах его мелькнул хищный блеск. — Все было не так, — ровно ответил Аддам. — Прекрасно, — мгновенно откликнулся Крейн, словно клинок наконец нашел цель. — Значит, мы согласны, что каждый из нас знает где его место. Он резко повернул голову, даже не пытаясь скрыть презрение. — Чашница, налей мне еще вина. На краткий миг Кивану показалось, что она сейчас плеснет из кувшина ему в лицо. Вспышка в глазах мелькнула быстро: яркая, яростная — и тут же исчезла. Она налила Крейну вина и отступила назад. Тайвин не пошевелился, но его взгляд сузился. Так смотрят за мгновение до того, пока решают, куда именно нанести удар. Без жара, без спешки. Крейн этого не заметил. — Раз уж вы так уверены в себе, сир Освальд, — произнес Тайвин наконец, — возможно, вы объясните мне, почему солдаты, которых я видел сегодня на западной стене, держат мечи как крестьяне лопаты. Выпад достиг цели прежде, чем Крейн успел поднять защиту. Его уверенность заметно покачнулась. — Их слишком быстро перебрасывают между обязанностями. Накапливается усталость. Страдает форма. Тайвин слегка склонил голову, будто обдумывая сказанное. — Да, — произнес он. — Усталость. И все же, несмотря на это тяжкое бремя, вы нашли время беспокоиться о том, чем мои командиры занимаются по утрам. Слова легли между ними холодно и тяжело. — Похоже, — продолжил он уже почти мягко, — каждому из нас стоило бы вспомнить, где именно его место. Крейн опустил голову. — Да, милорд. Киван с интересом наблюдал за унижением Крейна. И уже не в первый раз подумал, что мастеру над оружием стоило бы расширить свое образование. В конце концов, существовали формы боя, которым не поможет ни один меч. Внимание Тайвина вновь вернулось к Аддаму. — Скажите мне, сир Аддам: когда вам поручили подготовить Харренхол к осаде, к зиме, с урезанными запасами, ненадежными дорогами и врагом, который не играет по нашим правилам, в какой именно момент вы решили, что ваше внимание лучше потратить на что-то другое? — Я верил, что смогу совмещать. — Вот в чем ошибка. Вера не укрепляет стены. Вера не наполняет зернохранилища. Вера не сохраняет людям жизнь, когда снег заваливает дороги, а враг решает испытать нашу оборону. Взгляд Тайвина сместился. — И ты, — сказал он, поворачиваясь к Кивану, — готов оставить Королевскую Гавань без Десницы в то время, как Станнис Баратеон собирает флот, потому что веришь, — слово прозвучало с презрительной остротой, — что твое присутствие здесь важнее. Киван посетил достаточно военных советов, чтобы знать: обеденный стол порой опаснее поля боя. — Потому что так и есть. — Нет, — тихо произнес Тайвин. — Потому что тебе так удобнее. Киван выдержал его взгляд. — Ты просишь меня покинуть поле в момент, когда мы меньше всего можем себе это позволить. — Я прошу тебя удержать королевство там, где оно слабее всего. Если падет столица, ничто из сделанного нами здесь не будет иметь значения. Если рухнет армия здесь — ничто в столице тоже не будет иметь значения. Противоречие повисло между ними. Намеренно. — Мы не выбираем между фронтами, — произнес Тайвин голосом человека, удерживающего разваливающуюся военную машину на одной лишь силе воли и презрении. — Мы проваливаемся на всех сразу. Тишина опустилась тяжело и окончательно. — И я не потерплю провалов, порожденных отвлечением. Именно этот огрех я и пытаюсь пресечь. Люди начинают принимать избыточность за эффективность. Деятельность — за прогресс. Личное мнение — за командование. Его голос стал ниже. — Вам дали власть, — сказал он Аддаму. — А не свободу. Наблюдать за этим дальше становилось почти невыносимо. Теперь причина ярости Тайвина была мучительно очевидна. Она стояла у стены, неподвижная как камень за ее спиной, сжимая кувшин чуть сильнее необходимого. Щеки пылали от унижения, но на лице не было ни страха, ни мольбы. Только то же самое тихое, горящее упрямство. Киван был жестким человеком, но справедливым. Наказание должно соответствовать проступку. А это давно перестало быть соразмерным. Да, Аддам Марбранд ошибся. Был беспечен. Возможно, отвлекся. Но Марбранд был свой, преданный и верный. А это медленное, мучительное разрушение достоинства, завернутое в язык снабжения и командования… челюсть Кивана напряглась. Публичное свежевание за девчонку, замаскированное под вежливую беседу за обедом. Очень цивилизованно. Очень по-ланнистерски. И тем не менее — вот оно. Теперь это чувствовал каждый за столом. Никто не говорил, никто не шевелился. Воздух истончился, натянулся слишком туго, чтобы им можно было дышать. Все истекали кровью, но никто не повышал голос. Никто не осмеливался назвать рану по имени. Киван поставил кубок на стол. Он уже понял с неприятной, но абсолютной уверенностью, что он единственный человек в этой комнате, способный остановить происходящее прежде, чем оно зайдет еще дальше. Он медленно выдохнул. Когда Киван Ланнистер заговорил, голос его прозвучал обманчиво мягко. — Вы все еще очень молоды, сир Аддам. Со временем вы поймете, что имя, любое имя, защищает куда меньше, чем людям хотелось бы верить. Он выдержал паузу. — Даже наше. Аддам ничего не сказал. — Мой брат не делает исключений, — продолжил Киван, не глядя на Тайвина. — Он применяет одинаково суровые стандарты ко всем. А затем он выложил это на стол. — От королевы-регента и короля… до простой чашницы. Тишина обрушилась мгновенно. Никто не пошевелился, но каждый взгляд обратился к ней. В этот миг она стала совершенно видимой, хотя не было произнесено ни слова. Только один человек не взглянул на бедную чашницу. Сузившиеся глаза Тайвина остались прикованы к Кивану. — Это твоя оценка ситуации? — спросил он. — Наблюдение. Киван позволил себе едва заметную улыбку. Желание мучить тех, кто ближе всего к сердцу, похоже, передавалось в их семье по крови. — Наблюдение, которое ты сделал предельно очевидным. Киван увидел это. Не гнев, но границу. Он понял с безупречной ясностью, что только что переступил ее. И что Тайвин Ланнистер подобного не забывает. Тайвин очень медленно вдохнул.

***

Еда стояла перед Аддамом нетронутая, постепенно остывая, хотя он не утруждал себя тем, чтобы отмечать, насколько именно. И все же какая-то часть его сознания замечала это автоматически, та самая часть, натренированная улавливать малейшие изменения, читать поле боя, предугадывать движение еще до того, как оно начнется. Именно эта часть орала внутри него с того самого момента, как из уст Тайвина вылетело второе предложение. Это было очень отчетливое и крайне неприятное осознание того, что он только что едва не лишился чего-то куда большего, чем аппетит. Военный совет начинался как любой другой: доклады, корректировки, распоряжения — но где-то между подсчетами древесины и обсуждением патрулей все изменилось. Пространство сузилось, натянулось, пока комната перестала ощущаться залом для совета и не превратилась в плаху. А он сам, совершенно без церемоний, обнаружил себя стоящим на коленях перед ней. Это было пока не очевидно для остальных. В этом и заключалось искусство. К тому моменту, как Тайвин закончил говорить, защищать уже было нечего: любое оправдание прозвучало бы именно как оправдание, а Аддам Марбранд оправданий не терпел. По крайней мере, если мог этого избежать. Поэтому он принял это устное истязание. Каждое слово. Каждую размеренную поправку, которая вовсе не была поправкой, а чем-то куда более чистым и холодным, выданным с такой точностью, что спорить означало только сделать хуже. Аддам видел, как на людей кричат. Видел, как их ломают яростью, унижают до тех пор, пока они не срываются или не рассыпаются. Но это было не то. Это была сдержанность, превращенная в давление. Контроль, превращенный в наказание. Это было… лучше… хуже. Он сам не знал. А потом заговорил Киван. Вот этого Аддам не ожидал. Ни самих слов, ни вмешательства, ни момента, выбранного для него. Киван Ланнистер понял все слишком быстро. Несколько часов — вот и все, что ему понадобилось. Одна скачка, один взгляд через двор, один совместный обед — и он уже нашел линию разлома. Он считал ситуацию. Нашел не ошибку, но причину. Киван заметил ее. И, что важнее, увидел, чем она стала. Аддам не знал, впечатляться этим или тревожиться. Вероятно, он испытывал, и то, и другое одновременно. А затем, с точностью, которой нельзя было не восхититься, Киван выложил все это на стол так, чтобы увидели остальные. Аддам не понимал зачем. Потому что Тайвин не спускал легко подобные выпады. А Киван дураком не был, он был не из тех людей, кто станет нарочно дразнить голодного льва у всех на виду, испытывать пределы его терпения и рассчитывать уйти невредимым. Нет. Если Киван сделал это, значит сделал осознанно. И от этого становилось только хуже. Потому что затем Тайвин, как всегда холодный и безупречный, медленно повернулся к брату. То, что последовало дальше, было не мгновенным и не громким, но куда более точным. Он начал медленно и методично разбирать собственного брата на части. Прошлые военные кампании всплывали одна за другой — не как обвинения, а как факты. Решения пересматривались. Задержки отмечались. Просчеты переосмыслялись с беспощадной ясностью ретроспективы и безопасного расстояния. Несправедливыми эти обвинения не были. В этом и заключался весь ужас. Каждый отдельный пункт сам по себе был разумен, даже верен. Но сложенное вместе… Аддам едва не поморщился от боли. Киван держался. Он выдержал публичную порку лучше, чем выдержало бы большинство. Но Аддам видел его напряжение под внешним спокойствием — сдержанное, контролируемое, но совершенно реальное. Затем Тайвин поднялся. Одно это движение изменило комнату. Разговоры умерли еще до того, как успели родиться. Даже Гора слегка выпрямился, будто какой-то инстинкт глубже мысли распознал момент раньше разума. — Все свободны, — произнес Тайвин. — Кроме вас. Легкое, почти ленивое движение пальца указало на Аддама. Тот уже был на ногах. Стулья заскребли по камню. Квиберн двинулся первым: тихо, плавно, исчезнув прежде, чем момент успел окончательно осесть в комнате. Она ушла следующей. Ни на кого не взглянув. Киван задержался дольше остальных, ровно настолько, чтобы увидеть, ровно настолько, чтобы понять, а затем тоже вышел. Комната опустела быстро. Дверь закрылась. Аддам остался стоять там, где был, подавляя желание изменить положение, приготовиться, отступить назад, сделать хоть что-то, что выдало бы ожидание удара. Он уже бывал в подобных ситуациях: выволочки, нотации, чужая злость и чужое разочарование. Но никогда вот так, не с этим скрытым течением, не с отчетливым ощущением, что война лишь ненадолго притворилась темой их беседы. Тайвин заговорил не сразу. Вместо этого он двинулся по комнате: не вокруг Аддама, а сквозь пространство, словно переставляя его под собственный вкус. За спиной тихо треснул на поленьях огонь. Тот самый огонь, который еще несколько минут назад казался почти уютным, теперь ощущался… навязчивым. Аддам смотрел прямо перед собой и ждал. — Я дал тебе простое поручение, — произнес Тайвин наконец. — Да, милорд. — Следить за девчонкой. Аддам почувствовал, как нарастает напряжение, неизбежно, неотвратимо. — А не развлекать ее. Теперь Тайвин стоял ближе. — Не потакать ей. Аддаму потребовалась вся сила воли, чтобы сохранить неподвижное лицо. На миг внутри вспыхнуло почти нелепое желание закатить глаза и ответить: «При всем уважении, милорд, вам бы самому последовать собственному совету». Он не сделал ни того, ни другого. — И уж точно не проводить каждое утро, скрещивая с ней мечи, словно Харренхол — это тренировочная школа. Аддам вдохнул. — Милорд, я… — Как ты вообще себе это представлял? Тайвин никогда не ругался, но смысл за словами был более чем ясен. Аддам выбрал нейтральную позицию. — Я завоевывал ее доверие. Это была правда. Или достаточная ее часть. — Она ни с кем не говорит откровенно. Я подумал, если держать ее рядом, если она ослабит защиту, то возможно, выдаст что-то. Имя. Что-то настоящее. Он выдержал взгляд Тайвина. — Я собирался рассказать вам. На краткий миг Аддам увидел тончайшую трещину под его самоконтролем. — Правда? В голосе Тайвина не было насмешки, только чистый яд. И именно тогда Аддам почувствовал короткий, неприятный сбой в собственной уверенности. Тайвин шагнул ближе и прошипел почти в лицо Аддаму: — Не собирался. Капитан только крепче сжал челюсть. — При всем уважении, милорд, я полагал… Аддам проглотил остаток фразы. Потому что он был прав. Проклятье, Тайвин был прав. И именно это раздражало сильнее всего. — Неужели ты решил, что я оставил ее рядом с тобой ради твоего досуга? — продолжил Тайвин. Нет. — Нет, милорд. Снова тишина. А затем структура вернулась в содержание их разговора. — Ты исправишь это, — произнес Тайвин. Аддам коротко кивнул. — Да, милорд. — Замок. Склады. Заготовка леса, — продолжил Тайвин, и Аддам почти физически ощутил возвращение на знакомую почву: задачи, приоритеты, проблемы, которые можно решить действием, а не интерпретацией. Хорошо. Это он хотя бы понимал как делать. — Когда Харренхол будет укреплен и подготовлен к зиме, — продолжил Тайвин, — ты уедешь. Аддам замер. — Милорд? — Вернешься на Запад. Сразу дюжина мыслей в его голове пришла в движение. — В Эшмарк? — К твоему отцу. Аддам переварил это. — Западные земли не останутся нетронутыми, если Старк повернет войска туда, — сказал Тайвин. — Нам понадобятся способные к командованию и управлению офицеры на западном фронте. Не изгнание. Переназначение. — Я понимаю. Тайвин еще мгновение смотрел на него. — Надеюсь, ты еще помнишь, как это делается. Аддам выдержал его взгляд. — Да, милорд. Потому что помнил. Потому что сделает все как нужно. И потому что, несмотря на раздражение, все еще горевшее под ребрами, несмотря на очень человеческое и очень опасное понимание того, что Тайвин Ланнистер демонстрирует поразительное лицемерие в отношении одной очень конкретной темы… во всем остальном он был прав. И именно это было настоящей проблемой.

***

Арья стояла на кухне, но мыслями все еще была там. В его покоях. На военном совете. «Мой брат не делает исключений», — звучал у нее в голове спокойный, размеренный голос Кивана. — «Он одинаково суров ко всем. От королевы-регента и короля… до простой чашницы». Она чувствовала на себе его взгляд весь обед. Киван внешне не слишком походил на брата, по крайней мере, не с первого взгляда, но глаза у них были одинаковые. Те же острые, хищные зеленые глаза, будто сдирающие с человека кожу до самых костей и правды. И он сделал это нарочно. Ждал. Выбрал момент. Отмерил каждое слово так, чтобы оно легло точно, и чтобы уже поняли все. Даже Гора. Она стояла под их взглядами и чувствовала себя голой. Боги, как же она его ненавидела. Как ненавидела их обоих. Проклятые Ланнистеры. Пальцы крепче сжались на подносе. Ужин для лорда: хлеб, мясо, вино. Все на своих местах. Все точно так же, как и каждый вечер до этого. И все же… ничего больше не было прежним. Кухня гремела вокруг нее: стучали котлы, перекрикивались слуги, воздух был густым от запаха жареного мяса и лука, но все это казалось далеким, приглушенным, словно она стояла на полшага вне самой себя. — Что это у тебя с лицом? — прорезал шум голос Пирожка, громкий и блаженно лишенный всякой деликатности. — Будто тебе сказали, что суп сегодня варили из младенцев. Арья не ответила. Она все еще стояла так, когда через двери протолкнулся солдат, вытирая руки о тунику с видом человека, который предпочел бы находиться где угодно только не здесь. — Эй, — бросил он, окинув кухню взглядом, пока не нашел ее. — Ты. Чашница. Она автоматически выпрямилась. — Милорд ужинать не будет, — сказал он. — Приказ. Арья моргнула. — Что? — Он не будет ужинать, — повторил солдат, уже разворачиваясь к выходу. — Унеси обратно или съешь сама. Мне плевать. Дверь захлопнулась за ним. На мгновение она не пошевелилась, а потом смысл сказанного дошел. Он не будет ужинать. Не сегодня. Хватка ослабла. Поднос накренился, кубок резко звякнул о тарелку, прежде чем она успела его поймать. — О, вот это хорошо, — немедленно заявил Пирожок, наклоняясь вперед с интересом, уже близким к восторгу. — Просто замечательно. Арья резко повернулась к нему. — Заткнись. — О, обязательно, — жизнерадостно ответил он, хватая куриную ножку с подноса. — Сразу после того, как наемся по-королевски. Он без колебаний впился зубами в мясо; жир уже стекал по пальцам. — Мм, — добавил он с полным ртом, — еда всегда вкуснее, когда предназначалось кому-то важному. Арья уставилась на него. — Он ведь не просто так отказался от ужина, — продолжил Пирожок, проглотив кусок, и, поскольку инстинкт самосохранения у него отсутствовал как явление, расплываясь в улыбке еще шире. — Ну давай, рассказывай. Что у вас там случилось? Он что, закатил тебе истерику из ревности? Щеки Арьи вспыхнули. — Прекрати. — Что? — Он чуть сбросил дурашливость и посмотрел на нее внимательнее. — Думаешь, он ничего не заметил? Вы двое каждое утро во дворе… — Заткнись. Пирожок только ухмыльнулся. — О-о, — протянул он с явным наслаждением, — значит, он сегодня на обеде разорвал половину своих командиров в твою честь? Это даже мило. Поваренок щелкнул пальцами. — Представь, если бы он застал тебя со мной, — продолжил он, откидываясь назад так, словно и правда задумался об этом. — Он бы сразу приказал нас казнить. Или еще хуже: заставил бы меня до конца жизни тренироваться с тобой на мечах. Арья ничего не сказала. В груди было тесно, слишком тесно. Пирожок совершенно невозмутимо откусил еще кусок. — Ну, — сказал он, неопределенно махнув куриной ножкой, — зато хоть я поем. Пока твой лорд морит себя голодом из упрямства, лишь бы не смотреть на тебя лишний раз. Это ударило сильнее, чем должно было. Мара, наблюдавшая за всем происходящим с куда большим здравым смыслом, чем у них обоих вместе взятых, подошла ближе и подтолкнула поднос обратно к Арье. — Не принимай так близко к сердцу, — сказала она практично. — Мужчины вроде него, как буря. Налетит и отпустит. Сядь. Поешь хоть что-нибудь. Ты такая бледная, что страшно смотреть. Арья медленно выдохнула, только сейчас понимая, что все это время почти не дышала. — Я не голодна. Это была правда. Пирожок фыркнул. — Они одинаковые, вот что, — заявил он, указывая то на Арью, то на почти нетронутый поднос. — Не едят, не разговаривают, ходят по замку так, будто им ложкой сердце проткнули. Арья метнула в него яростный взгляд, но Пирожок лишь пожал плечами, совершенно довольный собой. — Честно говоря, — добавил он, слизывая жир с пальцев, — вы даже страдаете одинаково. Вот это уже впечатляет. Он ухмыльнулся. — Высокие, — Пирожок снова почти всхлипнул от смеха. — высокие отношения! Этого оказалось достаточно. Арья резко развернулась и замаршировала к двери. — Ты куда? — крикнула ей вслед Мара. — Прогуляться. Пирожок покосился за окно. Ветер пригибал деревья почти к земле, тяжелые ветви скребли по мерзлой почве. Над замком нависли низкие тучи, и мелкий белый снег уже начинал кружиться в воздухе. Надвигалась буря. — Идеальная погода для прогулок, — пробормотал он, но дверь уже захлопнулась за ней.