More than a match

Во время войн спартанцы носят одежды красного цвета. Если кто из спартанцев бывает ранен, врагам это незаметно, так как сходство цветов позволяет скрыть кровь.

Плутарх

Тайвин отказался от ужина вовсе не потому, что у него не было аппетита. Совсем наоборот. Голод начался почти в тот самый момент, когда он выехал за ворота Харренхола, и с тех пор лишь нарастал. Он следовал за ним по пятам через лагеря, советы, промерзшие дороги и бессонные ночи с упрямством старой раны, вновь открывшейся под доспехом. Уже не было смысла перечислять причины его изнеможения — они не менялись месяцами. Робб Старк заходил все глубже в Речные земли. Станнис собирал силы на море. Королевская Гавань гнила и разлагалась из-за тщеславия Серсеи и жестокости Джоффри. Обозы опаздывали. Лорды требовали людей, которых он не мог выделить. Люди требовали еды, которую невозможно было вытащить из-под снега и золы. Война. Одной только войны было достаточно, чтобы к вечеру у любого раскалывался череп. И все же обычно она не мешала ему мыслить. Тайвин Ланнистер никогда не страдал от рассеянности. От усталости — да. От раздражения — постоянно. Но не от этого навязчивого надлома концентрации, медленного растрескивания мысли, которое возвращалось снова и снова, как бы яростно он ни заставлял разум переключиться на что-то другое. Он осматривал укрепления. Проверял расположение войск. Ездил вдоль передовых линий. Встречался с осведомителями в промерзших шатрах, пахнущих мокрой шерстью и копотью ламп. Осторожно вел переговоры с Русе Болтоном, не доверяя ни единому слову, сказанному из его бледного рта. До глубокой ночи писал письма, пока суставы на руке не начинали деревенеть от холода и пера. Наконец снова воссоединился с Киваном где-то на западном фланге. И сквозь всё это — она. Это не была сентиментальность или мягкость. Даже подобная мысль оскорбляла его. Нет, все было куда хуже. Это было вторжение. Сначала мысли о ней возникали достаточно редко, чтобы от них можно было просто отмахнуться. Мимолетное раздражение во время совета. Короткое размышление, перестала ли она наконец выводить из себя половину замка и хоть раз его послушалась. Потом — чаще. Тайвин ловил себя на том, что представляет, какое выражение появилось бы у нее на лице, услышь она очередной идиотский доклад из Королевской Гавани. Интересно, высмеяла бы она это вслух или ограничилась бы той наглой усмешкой? Иногда он вдруг начинал думать о том, какие вопросы она бы задала. Это раздражало его сильнее всего. Потому что девчонка действительно слушала, тогда как большинство мужчин лишь ждали своей очереди заговорить. И где-то между одним промерзшим лагерем и следующим раздражение перестало быть редким и стало постоянным, тлеющим, невозможным. Как голод, который слишком долго терпели, пока тело не перестало просить вежливо. Понимание наступало постепенно, а потом обрушилось сразу с такой силой, что почти разозлило его больше самого чувства. Тайвин хотел вернуться в Харренхол. Он устал таскать это тупое, настойчивое чувство под ребрами через каждый час бодрствования. Устал заканчивать каждый день с тем же тихим голодом, застрявшим где-то внутри. Только ее присутствие теперь, казалось, могло ослабить его — вид ее в его покоях, ее движение где-то в пределах его взгляда, достаточно близко, чтобы голод хоть ненадолго разжал когти. — С остальным мы закончим в Харренхоле, — резко сообщил он своим командирам. И, прежде чем возражения успели бы сформироваться, он уже был в седле. Киван, вероятно, проклинал его всю дорогу обратно. Тайвин едва ли заметил. Его голод гнал колонну вперед почти без остановок: через ледяной дождь, мокрый снег и угасающий дневной свет. Лошадей сменили дважды. Люди выбивались из последних сил, пытаясь поспеть за ним. Сам Тайвин ни разу добровольно не сбавил скорость. А потом он въехал во двор… и увидел ее смеющуюся с Марбрандом. На одно растянувшееся мгновение Тайвин просто смотрел на них сверху. Потом что-то внутри него побелело. Не вспыхнуло жаром, не сорвалось в безумие. Нет. Побелело. Это была та белая ярость, которая горит так холодно, что выжигает эмоции до голого инстинкта. Чистая, бездонная ярость, под которой сама мысль становится опасно спокойной. Киван это заметил. Его брат всегда обладал раздражающе ясным пониманием вещей, которые лучше было бы не замечать, и сейчас он совершенно намеренно, Тайвин в этом не сомневался, вытащил все наружу. Теперь воспоминание отдавалось внутри не столько раздражением, сколько холодным расчетом. Киван перешел границу. Не словами, но выбором времени, места и способа. С этим еще придется разобраться. Но пока что он был один в своих покоях и хотел, наконец, выдохнуть. Тайвину нужна была тишина. Структура. Привычность. Что-то, чего она пока не коснулась. Он собирался почитать у огня, как делал это бесчисленными ночами в походах незадолго до сна. Ритуал был почти важнее самой книги. Привычка удерживала разум в порядке, когда мир настаивал на хаосе. Хотя сейчас уже ничто в его жизни не напоминало порядок. Тайвин почти механически направился к стеллажу, уже зная, какой том возьмет. Он подошел к полкам… и замер. Книга стояла по левому краю, ровно там, где он всегда ее держал. Только на одну полку ниже. Рука Тайвина застыла в воздухе. Изменение было минимальным, но при этом мгновенно заметным. Кто-то ниже ростом снял книгу и вернул ее, ориентируясь на собственную досягаемость, а не на Тайвина. Его челюсть медленно сжалась. Ну конечно. Кто еще вообще посмел бы трогать его книги. Из всех томов в комнате: коллекции Харренхола, разрозненной, безликой, несущей следы людей, приходивших и уходивших, не оставляя после себя ничего, — она первой потянулась именно к тем книгам, что принадлежали ему. Красная львиная печать на внутренних страницах сразу бы привлекла ее взгляд. Разница была очевидна даже для человека без образования: эти книги не брали взаймы, их привезли с собой. Кожа обложки стерлась там, где его рука касалась чаще всего, корешок размягчился от многолетнего использования. Книга не принадлежала Харренхолу. Она принадлежала ему. «Наедине с собой. Размышления» Марка Аврелия. Он открыл книгу. Страницы легко поддались, сами раскрываясь там, где привыкли раскрываться. Пометки на полях его рукой, подчеркнутые строки, давно усвоенные мысли, споры, однажды начатые, продолженные, законченные. Десятилетия разговора с давно мертвым императором. Годы уточнений, противоречий, исправлений. Диалог, который никому никогда не позволялось подслушать, не говоря уже о том, чтобы в него залезть. И все же она в него влезла. Тайвин видел это по мельчайшим следам. Слишком резко перевернутая страница. Загнутый уголок — не по привычке, а от колебания. Она не пролистывала. Она задерживалась, пыталась понять. Эта мысль не укладывалась в его голове спокойно, она должна была бы раздражать его. Одного нахальства хватало. Что она взяла его вещь без спроса и сунула туда свой любопытный нос. Но из всех книг в замке она выбрала именно эту. Не исторические хроники, о которых уже спорила с ним. Не рассказы о войнах, королях и провалах людей, которые разбирала с тревожащей ясностью. Не придворные романы для скучающих девиц с пустыми головами и избытком свободного времени. Нет, вместо всего этого она достала Марка Аврелия. Текст, не предлагающий ни утешения, ни истории, ни награды никому, кроме дисциплинированного человека. Трудный текст. Плотный. Безжалостный. Марк Аврелий научил его выносливости, но не только ей. Он научил Тайвина стоять в одиночестве внутри собственного разума и не ослабевать. Титос Ланнистер не научил его ничему подобному. Отец научил его лишь тому, как выглядит неудачник, получивший власть. Из этих страниц Тайвин вынес нечто куда менее утешительное: ценность человека определяется не удачей, не чувствами и не мнением окружающих, а способностью навязать смысл хаосу обстоятельств. Превратить мысль в дисциплину. Отказать импульсу в праве власти над собой. Основа, не унаследованная, а выстроенная: строка за строкой, спор за спором, — пока она не стала держать, пока не удержала его самого. Несущая конструкция, собранная там, где ему ничего не дали. Тайвин коснулся пальцем полей возле знакомого отрывка — его собственной пометки рядом, сделанной много лет назад, твердой, непреклонной рукой. Ему даже не нужно было перечитывать слова, чтобы вспомнить их. «Душа окрашивается в цвет своих мыслей». Тайвин долго смотрел в огонь после того, как слова всплыли из памяти. В настоящий момент его собственные мысли, похоже, были полны решимости окраситься почти исключительно в северный серый. Марк Аврелий научил его дисциплине и терпению. Его чашница, похоже, проявляла особый интерес к проверке пределов и того, и другого. Уголок его рта едва заметно, непроизвольно дрогнул. Тайвин вдруг с удивительной ясностью вспомнил их разговор. — Большинство девочек твоего возраста больше интересуются принцами, чем драконами, — сказал он ей однажды. Она ответила мгновенно: — Большинство девочек — идиотки. Ответ прозвучал так быстро, так буднично, что он тогда поднял взгляд на нее от удивления. И сейчас, против собственной воли, Тайвин почувствовал, как уголок его рта медленно растягивается в улыбке. Большинство — да. Но не она. Любопытная, упрямая, она проскальзывала мимо каждого запертого замка внутри него так же естественно, как дышала, смотрела на него так, будто собиралась вскрыть ему череп лишь затем, чтобы увидеть, что скрывается внутри. Его невозможная маленькая чашница сидела в его покоях и читала стоическую философию лишь потому, что это было важно для него, а значит, ей тоже хотелось это понять. В этом было что-то опасно интимное, словно делить одно дыхание на двоих, словно пить из одной чаши. Осознание медленно растеклось внутри него, согревая те места, которые ярость оставила холодными. Никого и никогда не интересовало, что читает Тайвин Ланнистер. Не настолько, чтобы последовать за ним туда. Людей интересовало, что он приказывает. Они боялись того, о чем он думает. Подчинялись тому, что он решает. Но содержимое его разума, скрытая архитектура под доспехом, дисциплина, которую он выстраивал в себе по кирпичику с самого детства, — все это принадлежало только ему одному так долго, что он перестал даже представлять, будто кто-то вообще станет искать туда вход. И все же, она стала.

***

Ему почти удалось успокоиться. Огонь в камине догорел. Книга лежала раскрытой у него на коленях, хотя он уже несколько минут не читал ни строчки, продолжая с упрямой решимостью смотреть в один и тот же отрывок, словно только лишь дисциплиной можно было заставить разум вновь подчиниться. «Ты властен над своим разумом, но не над внешними событиями». Когда-то он сам подчеркнул эту фразу темно-красными чернилами много десятилетий назад. Тогда она казалась ему совершенно разумным принципом. Теперь же, столкнувшись с одной наглой северной девчонкой, которая каким-то образом умудрилась захватить его мысли, его покои и даже его книги, Тайвин вынужден был признать: Марк Аврелий много писал о войне, долге, дисциплине и управлении государством, но трагически мало (читай: ничего) — о чашницах. Что бы стало с самим императором и его стоицизмом, попадись ему на жизненном пути такая вот нахальная девица? Тайвин подумал, что поставил бы на чашницу в этом условном поединке. В конце концов усталость все же пересилила раздражение. Покои стояли вокруг него тихие, огромные, утопающие в тенях. На короткое мгновение ему даже показалось, будто он наконец отвоевал их у нее обратно. Мысли немного утихли. Худшая часть внутреннего смятения притупилась, превратившись в терпимую глухую боль в груди. Медленно Тайвин снял черный кожаный дублет, штаны, затем рубашку, оставшись лишь в свободных льняных бриджах. Свет свечей скользнул по бледной коже и старым шрамам, прежде чем он один за другим погасил лишние светильники, оставив гореть только одну свечу возле кровати. Он лег на постель в надежде поскорее забыться сном. Что-то маленькое кольнуло его в спину. Тайвин раздраженно пошевелился раз, другой, затем нахмурившись, сунул руку под себя. Пальцы сомкнулись вокруг чего-то сухого и твердого. Он поднес находку к свече. На ладони лежало яблочное зернышко. Несколько секунд он просто смотрел на него — маленькое и черное в свете свечи. Потом устало вздохнул и закрыл глаза. Ни один здравомыслящий человек в Вестеросе добровольно не стал бы есть в постели Тайвина Ланнистера. Сам поступок был почти абсурден. Это было настолько интимное нахальство, что слово «наказание» казалось недостаточным для описания того, что должно последовать за подобным. И все же она, судя по всему, развалилась поперек его простыней с яблоком в руке так же спокойно, будто ей там самое место. Тайвину не нужно было спрашивать. Но он все равно спросит. Он отложил косточку и потянулся к колокольчику. На звон ответили быстро. — Позовите Тильду. Слуга поклонился и исчез. Ждать пришлось недолго. Тильда вошла с явной опаской — той самой, что рождается не из вины, а из опыта, из понимания, что вызов посреди ночи редко приносит что-то приятное. — Милорд. — Кто был в моих покоях? Она замешкалась ровно настолько, чтобы выбрать честность. — Только ваша чашница, милорд. Она… вызвалась сама присматривать тут за порядком, пока вас не было. Ну разумеется. Он отпустил Тильду жестом. Оставшись один, Тайвин еще мгновение стоял неподвижно, пока зернышко все так же лежало возле свечи. И в этой тишине абсурдность происходящего осела с пугающей точностью в комнате, где не допускалось ни ошибки, ни вторжения, ни малейшего отклонения от установленного порядка без последствий. И все же это не было случайностью. В этой девчонке вообще не было ничего случайного. Она двигалась по Харренхолу как маленькое северное проклятие в мальчишечьей одежде, оставляя после себя следы с раздражающей уверенностью, словно вызывая на спор сам замок. Его мысли. Его книги. А теперь — его постель. Тайвин раздраженно выдохнул. Картина возникла в голове безо всякого усилия. Как она ходит по комнате с бесстыдной смелостью и касается его вещей так, будто никаких границ не существует, не из невежества, а из отказа их признавать. Серые глаза блуждают по его покоям с тем самым беспокойным любопытством, пока она занимает самое запретное место во всем замке без разрешения, страха или стыда. Книга в ее руках. Его кресло. Его письменный стол. А потом она ложится в его постель. Не с благоговением, с непринужденностью. Он почти видел это: как беспечно она могла сидеть или валяться без всякого разрешения, будто пространство подстраивается под нее, а не наоборот. Яблоко в руке, от которого она откусывает не задумываясь, сок на пальцах, внимание уже где-то далеко: в его книгах, его вещах, его мире — который она поглощает в себя по кусочкам. Без приглашения. Без раскаяния. Оставляя после себя — это. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг зернышка. Не раздавливая пока, только ощущая его форму под кожей. Маленький след. Ничтожный. И совершенно невыносимый. Тайвин снова почувствовал, как низко и тяжело внутри него скручивается голод. Боги. Казалось, сам мир решил загнать ее во все охраняемые уголки его существования. От нее больше не было спасения нигде. Когда он ехал на войну — он думал о ней. Когда читал — находил отпечатки ее пальцев между страниц. Когда искал покоя — она ждала его и там тоже, сведенная теперь к одной маленькой черной точке на его ладони, как насмешка… или как искушение. Запретный плод, оставленный в его постели девчонкой, которая, похоже, даже не понимала, что медленно и методично разбирает по кускам всю его выстроенную за жизнь дисциплину. Тайвин долго смотрел на четкую линию собственной эрекции, распирающую ткань льняных штанов, и почувствовал настолько глубокое раздражение, что оно почти перебродило внутри в злобное веселье. Его рот медленно изогнулся. — Ох, — тихо произнес Тайвин в пустые покои голосом, охрипшим от усталости и постоянного жара под ней, — я не буду спешить с тобой. Это обещание теплой волной растеклось внутри него. Уже не ярость, но нечто гораздо более голодное. Тайвин медленно опустился на край кровати, яблочная косточка все еще лежала у него на ладони. Воспоминание о дворе все еще жгло его белым огнем. Блеск стали между ними. Ее задыхающийся смех. Марбранд, подошедший слишком близко. Слишком свободно. Эта легкость в движениях друг с другом. Тайвин не забыл ни единой детали. Даже сейчас, вспоминая это, он чувствовал, как под ребрами снова шевелится та самая ледяная ярость — чистая, бездонная, почти абстрактная в своей жестокости. Та, что не кричит, не угрожает. Просто стирает все, что стоит перед ней. А затем пришло другое понимание, тихое и опустошительное. Она ждала его. Не просто забегала в его покои из праздного любопытства перед тем, как снова исчезнуть. Ждала. Здесь. В его комнатах. В его постели. Читая его книгу у его камина, пока за стенами сгущалась зимняя ночь. Как жена, ждущая возвращения мужа с войны. Эта мысль ударила его с такой силой, что он инстинктивно сжал зернышко в кулаке. Жар снова растекся внутри — глубже теперь, медленнее. Уже не вспышка собственнической ярости от увиденного во дворе, а нечто тяжелое, всепоглощающее. Голод натянулся внутри него так туго, что уже почти граничил с болью. Как долго она лежала здесь, представляя его возвращение? Прислушивалась ли к стуку копыт во дворе? К шагам за дверью? Поднимала ли голову каждый раз, когда в коридоре звучали чужие голоса? Тайвин представил ее свернувшуюся среди подушек, укутавшуюся в одно из его одеял, с яблоком в руке и брошенным рядом наполовину прочитанным Марком Аврелием, пока она ждала его возвращения в Харренхол. Картина улеглась внутри него с пугающей естественностью, и больше всего его тревожило даже не само желание, а то, насколько правильным оно ощущалось. Будто какая-то измученная, изголодавшаяся часть его давно уже признала за ней это место, задолго до того, как остальная его сущность вообще поняла, что происходит. Тайвин медленно откинулся на резное изголовье кровати и закрыл глаза. Голод больше не был похож на раздражение. Он превратился в предвкушение.

***

Тайвин проснулся посреди ночи. Сон не отпустил его — скорее раскололся вокруг него, оставив после себя эхо: темные крылья, бьющиеся о камень, резкий, настойчивый крик ворона, не принадлежащего ни одной башне, которую он когда-либо знал. Карканье звучало слишком громко, слишком близко, будто птица уселась прямо на краю его мыслей и отказывалась улетать, долбясь клювом в его череп, словно требуя впустить ее внутрь. Несколько секунд он лежал неподвижно под тяжелыми одеялами, медленно дыша и ожидая, пока разум окончательно вернется к привычной ясности. Потом потянулся к колокольчику. Звон резко прорезал тишину покоев. Стражник вошел сразу. — Милорд. — Скажи чашнице принести воды. Человек поклонился и исчез за дверью. Тишина снова осела вокруг него. Тайвин поднялся с постели и подошел к камину, уже чувствуя, как внутри сознания медленно запускается привычный механизм дня: донесения, гонцы, подсчеты зерна, переправы через реки, письма, ожидающие печати и ответа. Рутина. Структура. Война. И под всем этим — тише, но не менее настойчиво… предвкушение. Он ожидал услышать ее шаги еще до того, как осознал, что вообще прислушивается к ним. К тому моменту, как он полностью оделся, застегнул пояс с мечом и натянул сапоги, она так и не появилась. Сначала задержка показалась незначительной. Тишина затягивалась. Взгляд Тайвина медленно сместился к двери. Ничего. Тупое раздражение начало медленно расползаться под кожей. Где, во имя семи преисподних, она пропала? Девчонка что, решила лично отправиться за водой к самому Божьему Оку? Его пальцы нетерпеливо застучали по резному подлокотнику кресла. Замерли. Что-то холодное тихо скользнуло ему под ребра. Шаги наконец приблизились к двери, но это стражник вернулся с кувшином. Один. Тайвин раздраженно зыркнул на него. — Я не просил тебя нести воду, — тихо произнес он. — Я велел привести девчонку. Стражник замешкался. — Милорд… ее нет в комнате. И на кухнях тоже. Мир вокруг не замер ни на секунду. Замер Тайвин. На одно растянувшееся мгновение внутри него просто исчезли все мысли. А затем пришла ярость. Чистая. Мгновенная. Абсолютная. Она ударила с такой силой, что тело уже двигалось прежде, чем разум окончательно осознал происходящее. Он вскочил так резко, что кресло отлетело назад по каменному полу. — Поднять стражу. Приказ треснул по комнате как удар кнута. — Обыскать замок. Каждую башню. Каждый подвал. Каждый проход в стенах. Стражник исчез почти бегом. — С собаками, — рявкнул Тайвин ему вслед, уже пересекая комнату быстрыми, беспощадными шагами. — Принесите одежду, одеяла, что угодно с ее запахом. Его разум мгновенно обогнал сам момент. Метель. Темнота. Внешние стены. Конюшни. Мертвые зоны под обрывами. Колодцы. Замерзшая вода. Варианты разворачивались в голове с беспощадной скоростью. И под каждым расчетом все сильнее и сильнее билось другое: слишком долго. Он уже потерял слишком много времени. — Пересчитать лошадей, — приказал он следующему стражнику прежде, чем тот успел полностью войти в покои. — Каждое стойло. Каждое седло. Если хоть одной не хватает — я хочу знать имя всадника. Снаружи замок уже просыпался от тревоги. Факелы вспыхивали в темных коридорах Харренхола. Сапоги грохотали по камню. Где-то внизу яростно заходились лаем псы, пока их вытаскивали из сна ошалевшие псари. Тайвин почти ничего этого не слышал, потому что теперь с ужасающей ясностью приходило другое понимание. Если она исчезла, по-настоящему исчезла — он разорвет этот мир на части, чтобы найти ее. Осознание пришло без сопротивления, без стыда, без попытки смягчить смысл. Она была ему нужна. Не как развлечение. Не как отвлечение. Даже не как желание. Нужна. Это слово осело внутри него с пугающей окончательностью. И если буря забрала ее, если какой-нибудь пьяный солдат, бродяга или треснувший лед под снегом осмелился лишить его ее — тогда каждый человек в Харренхоле заплатит за это. Все до единого заплатят.

***

Замок уже жил по его воле — быстро, жестоко, опережая сам момент. Двери распахивались одна за другой. Шаги гремели по коридорам. Голоса вспыхивали и тут же обрывались. Поиск. Доклад. Ничего. И так по кругу. Тайвин отдал следующий приказ: — Приведите мне ее друзей. Их втащили полусонных, кое-как одетых, вырванных из сна прежде, чем разум успел догнать происходящее. Тильду подняли уже второй раз за эту ночь. Она выглядела мертвенно-бледной. Потом остальных. Кузнеца. Широкоплечего, молчаливого, уже внутренне готового к худшему. Рыжую девчонку. Растрепанные волосы, затуманенный взгляд, мгновенно прояснившийся, едва она увидела лицо Тайвина. И толстого поваренка. Он уже дышал слишком быстро, глаза метались по комнате. Последним вошел Аддам. В тот миг, когда Марбранд увидел выражение лица Тайвина, он сразу понял, что произошло. — Где она? Вопрос прозвучал почти беззвучно, и все равно ударил сильнее любого крика. Никто не ответил. Они лишь переглядывались между собой, беспомощно ища то, чего не существовало: оправдание, ответ, выход. Взгляд Тайвина медленно скользнул по каждому. Тишина натянулась. — Отвечайте. — Я не знаю, милорд, — первой заговорила рыжая, слишком быстро, слишком тонко. — Она была… она была здесь… — Была. Одно слово перерезало фразу пополам. Глаза Тайвина сузились еще сильнее. — Весь гарнизон обыскивает замок, — произнес он, теперь уже глядя на Аддама. — Ее нигде не нашли. Как далеко она могла уйти? Аддам не ответил сразу. — Не думаю, что она сбежала, — наконец тихо сказал он. Тишина после этих слов стала тяжелее. Плотнее. Тайвин слегка повернул голову. — Стража. Человек шагнул вперед мгновенно. — Ты видел ее меч? Стражник моргнул. — Милорд? — Ее меч. — Я… я не знаю, милорд. Боги, почему каждый приказ в этом замке приходилось проталкивать сквозь чужой череп дюйм за дюймом, прежде чем до человека доходил очевидный смысл? Почему способность думать самостоятельно считалась такой редкой и опасной болезнью? Сколько времени за всю свою жизнь он потратил впустую лишь потому, что окружающие ждали указаний даже там, где все было очевидно? А времени у него как раз не было. — Иди и выясни. Слова прозвучали спокойно. Стражник вылетел из комнаты так, будто его ударили. Комната словно перестала дышать. Тайвин позволил тишине натянуться еще сильнее, заточить саму себя до остроты клинка. А потом начал допрашивать их точно и холодно, не оставляя ни единой щели, в которой можно спрятаться. Когда ее видели в последний раз. Кто с ней говорил. О чем именно. Каждый ответ он разбирал по кускам, взвешивал и отбрасывал. И тогда, наконец, рыжая сорвалась. — Это все из-за тебя! Слова вырвались прежде, чем она успела остановить себя, но обращалась она не к Тайвину, а к толстому мальчишке. — Ты весь вечер сводил ее с ума! Не затыкался ни на секунду, издевался над ней, а потом сожрал его ужин и смеялся над ней, пока она наконец не ушла в бурю! Поваренок издал жалкий сдавленный звук. — Мара, я не… я просто… — Ты унизил ее, — выпалила Мара, голос ее уже дрожал. — И она не вернулась. В этот момент стражник ввалился обратно в комнату, сжимая в руках валирийский клинок. — Она не сбежала, — тихо произнес Аддам. Тайвин уже и сам это понял. Она скорее босиком уйдет в зимнюю бурю, чем добровольно оставит свой меч. А это означало только одно: что-то пошло чудовищно не так. И каждая уходящая минута теперь все сильнее уводила их от границы «найти ее живой» к «найти ее слишком поздно». Он не произнес этого вслух, но все и так поняли. Мысль ударила Тайвина с такой силой, что зрение стало болезненно четким. Его взгляд снова остановился на Аддаме. — Расширить поиски за пределы стен, — приказал он. — Возьмите всадников. Проверьте линию леса, нижние тропы, любые укрытия, где она могла спрятаться. — Да, милорд. — Живо. Аддам даже не поклонился, он развернулся и исчез прежде, чем последнее слово окончательно затихло в комнате. Дверь ударилась о камень за его спиной. Она была где-то там. Одна на морозе. Возможно, умирала, пока время утекало сквозь пальцы секунда за секундой. И тогда внутри лорда Тайвина Ланнистера ожила дикость. Это была уже не ярость, что-то старше ярости. Первобытный, беспощадный инстинкт человека, который наконец понял, что самое важное в мире у него все равно могут отнять. Тайвин медленно повернулся к толстому поваренку. Тот инстинктивно попытался отступить назад, но бежать было некуда. Тайвин очень долго смотрел на него. И что бы мальчишка ни увидел в этот момент, какую бы холодную, чудовищную бездну ни разглядел за неподвижностью лорда Тайвина — это сломало его окончательно. — Надеюсь, ты насладился каждым куском, — произнес Тайвин почти будничным голосом. — Потому что это вполне мог быть твой последний ужин. У мальчишки сорвалось дыхание. — Если к рассвету ее не найдут живой, я лично повешу тебя на воротах. Темное пятно медленно расползлось по штанам поваренка. Через мгновение моча уже стекала на пол, впитываясь в светлый ковер, пока комната застыла вокруг него в ошеломленном молчании.

***

Остальные не двигались. Казалось, уход Аддама оставил после себя что-то вспоротое, незаживающее, будто сам воздух в комнате все еще едва заметно дрожал от той яростной срочности, с которой Марбранд унесся в метель. Оставшиеся слуги стояли ровно там, где их застал приказ, будто никто из них больше не доверял собственным ногам, будто любое движение рисковало снова обратить на себя внимание лорда. Тишина больше не была отсутствием звука. Она превратилась в давление. Снаружи буран безжалостно хлестал Харренхол. Ветер стонал в бойницах долгими пустыми вздохами, а снег шипел по древнему камню так яростно, что это почти походило на далекий шепот. Тайвин почти ничего этого не слышал. Он стоял посреди покоев совершенно неподвижно, одной рукой опираясь о край стола так сильно, что костяшки побелели под золотом перстней. Время продолжало идти вокруг него. Он ощущал каждую секунду. Не как течение мгновений, но как кражу. Каждый удар сердца уносил ее дальше от него, глубже в опасность. И с каждой уходящей минутой жестокость, собирающаяся под его самообладанием, густела, превращаясь почти в нечто невыносимое. Все в комнате это чувствовали. Страх странно распространяется среди людей, когда рядом стоит смерть. Одни начинают громко говорить. Другие распадаются на слезы и оправдания. Эти просто застыли, дыша слишком поверхностно и наблюдая, как Тайвин Ланнистер медленно теряет себя с таким ужасающим контролем, что это казалось бесконечно страшнее ярости. И тогда вдруг заговорила Тильда. — Милорд… — начала она осторожно, голос дрожал от нерешительности. — Я кое-что вспомнила. Тайвин даже не посмотрел на нее. — Говори. Она сглотнула. — Возможно, это ничего не значит, но… примерно неделю назад ваша чашница начала сама относить еду в покои мейстера Квиберна. Вот это заставило его резко повернуть голову. Настолько резко, что Тильда мгновенно сбилась под полной тяжестью его внимания. — Обычно это делала Мара, — торопливо продолжила она. — Но девочка настояла. Сказала, что внизу и так слишком много работы и она хочет помочь. Неделю назад. Регулярно. Тайвин почувствовал, как еще один фрагмент встает на место. Теперь мысли двигались с жестокой скоростью, собирая прошлое в единую картину. Квиберн за обеденным столом, тихий, нарочно незаметный. Ни одного лишнего взгляда. Ни следа явного знакомства. Ничего достаточно очевидного, чтобы привлечь внимание. И все же она ходила к нему снова и снова. Зачем? Вопрос пронзил его так резко, что пульс тяжело ударил в висках. — Стража. Слово раскатилось по комнате. Человек появился мгновенно. — Приведите Квиберна. Стражник сорвался с места. После его ухода тишина снова поглотила комнату. Тайвин снова стоял неподвижно, двигался только его разум. Богороща. Чардрево. Странные истории, которые Квиберн когда-то вскользь упоминал о замке полушепотом, будто сам не верил в них. Воспоминания, прилипшие к местам, слишком долго пропитанным кровью. Она ведь тоже слушала эти бредни. Разумеется, слушала. Любопытная маленькая дурочка. Мысль окатила его внезапно и яростно: если она ушла в богорощу одна во время бури… Его челюсть болезненно сжалась. Нет. Он тут же оттолкнул образ: холодные руки, промерзшая кожа, снег в темных волосах. Нет. Дверь открылась. Вошел Квиберн. Светлые одежды мягко шелестели, пока он пересекал порог, аккуратно сложив руки перед собой. На лице застыло привычное отстраненно-вежливое выражение. Но Тайвин заметил ту крошечную паузу перед тем, как мейстер окончательно вошел внутрь. — Милорд, — произнес Квиберн. — Где она? Квиберн моргнул один раз. Слишком медленно. — Кто? — почти небрежно спросил он, опуская взгляд не на Тайвина, а на собственные ногти, словно именно они сейчас требовали его внимания больше всего на свете. Тайвин преодолел расстояние между ними в три шага. Комната будто сжалась от этого движения. — Я дам тебе один шанс, — тихо произнес он. — Если следующий ответ меня не устроит, к нам присоединится сир Григор. Он начнет отрезать тебе пальцы по одному, пока это не улучшит твою память и правильный ответ наконец не появится. Квиберн побледнел и тут же поднял глаза на лорда. — Я не знаю, где она, — осторожно сказал он. Тайвин молча смотрел на него, измеряя дыхание, следя за зрачками и пульсом, едва заметно бьющиймся под кожей на шее. Квиберн заговорил снова прежде, чем молчание успело затянуться. — Но… — медленно произнес он, — думаю, она могла уйти в богорощу. Все вокруг застыло, даже буря вдруг показалась дальше. — Она несколько раз говорила о чардреве, — теперь Квиберн подбирал каждое слово с хирургической осторожностью. — Она верила, что видела там… видения. Обрывки прошлого. Кровь Тайвина похолодела. Не метафорически. По-настоящему. Потому что теперь он понял. Ворон. Беспокойство кошмара. Тот невозможный инстинкт, выдернувший его из сна задолго до рассвета. Где-то там, за стенами, под снегом и тьмой, она отправилась искать призраков. И сама могла стать одним из них до восхода солнца. Квиберн еще не договорил, когда Тайвин метнулся к двери. Он никого не отпустил. Не отдал больше ни одиного приказа. Не потратил ни единого лишнего вдоха. Одну секунду он стоял перед ними. В следующую — его уже не было. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о камень, и грохот эхом покатился за ним по коридору, словно далекий раскат грома.

***

Тайвин мчался сквозь бурю так, будто от нее можно было убежать. Ветер бил в него как живое существо: острый, беспощадный, рвущий плащ и волосы, швыряющий лед в лицо с такой силой, что глаза начинало жечь и слезить, но он не замедлился. Конь под ним рвался вперед из последних сил, белые бока покрылись пеной, дыхание вырывалось густыми клубами и тут же исчезало в ревущей метели. Харренхол был слишком огромен, его земли — слишком бескрайни. Дороги исчезали под снегом и тьмой, но жеребец нес его вперед так, будто сам понимал срочность происходящего лучше любого приказа. Ветки низко хлестали сквозь бурю, невидимые до самого удара. Одна задела плечо, резко дернув назад, но Тайвин даже не обернулся, не прикрылся, не подумал о падении. Для этого больше не осталось места. Только — быстрее. Снег несся через тьму сплошными яростными потоками, превращая мир за стенами замка в хаотическое белое безумие, где расстояние и направление переставали что-либо значить. Ветер рвал лес с такой силой, что древние деревья стонали, словно живые существа от боли. Тайвин летел галопом прямо туда. Каждый инстинкт внутри него кричал одну и ту же невыносимую мысль: слишком поздно. На одном из скрытых под снегом обледеневших склонов конь едва не потерял опору. Тайвин жестко рванул поводья, выпрямляя его, и продолжил путь, даже не замедлившись. Любая ветка могла сломать ему шею. Любой скрытый корень — выбросить из седла. Ему было плевать. Мир сузился до одной необходимости: добраться до нее. Голод, который тянул его обратно в Харренхол, теперь горел в нем в совершенно иной форме — лишенный желания, оголенный, сведенный к чему-то гораздо более первобытному: потребность и страх. Осознание вызывало почти физическую тошноту. Потому что однажды он уже чувствовал это. Очень давно. Воспоминание ударило без предупреждения, без пощады, вытаскивая наружу то, что никогда не было похоронено — лишь запечатано, загнано в молчание. Белое полотно, натянутое на постели. Кровь, медленно расползающаяся по нему алым цветком. Джоанна. Кровь повсюду. Ее рука все холоднее в его ладони, пока вокруг беспомощные люди шепчут бесполезные слова. То же самое бессилие сейчас бросилось на него с такой силой, что из легких будто выбило воздух. Нет. Только не снова. Не в этот раз. Тайвин вонзил шпоры глубже, и вдруг увидел его сквозь метель. Дерево поднималось из темноты как нечто нереальное: белый ствол резко выделялся на фоне черного леса, красные листья горели среди снега почти неестественно ярко. Он направил коня прямо к чардереву, будто к сигнальному огню — единственной неподвижной точке в мире, потерявшем все остальные ориентиры. Тайвин соскочил с лошади прежде, чем та окончательно остановилась. Кровь. Она пересекала снег так, как ничто другое. Слишком темная. Слишком яркая. Слишком свежая. Это было первое, что он увидел. Не тело. Кровь. Снег проваливался под сапогами почти по колено, пока он пробирался вперед, не чувствуя, как холод режет кожу сквозь шерсть одежды. Она лежала у корней чардрева, наполовину занесенная свежим снегом. Темные волосы рассыпались по белой земле, как пролитые чернила. Он рухнул на колени рядом с ней. Тайвин поднял ее на руки прежде, чем позволил себе подумать о чем-либо еще, вырвал из снега, прижал к себе с силой, в которой не было ничего от необходимости и все — от отказа отпустить. Дрожащие пальцы прижались к ее шее. Он нащупал слабый пульс. Жива. Облегчение, пронзившее его, оказалось настолько острым, что почти оглушило его. — Боги, — услышал он собственный хриплый голос. Порезы на ее запястьях все еще медленно кровоточили, холод замедлил кровотечение, но не остановил. Кровь на коже. На снегу. На его руках. Он без колебаний рванул свой плащ. Тяжелая ткань сопротивлялась лишь мгновение, прежде чем поддаться. Он прижал ее к запястьям девчонки, туго затягивая, заставляя кровь остановиться. — Держись. Слово прозвучало низко. Не приказ и не мольба. Что-то между ними. Что-то ему самому не принадлежащее — и все же сорвавшееся с губ. Позади уже слышались крики. Всадники ломились через лес. Свет факелов. Голоса — сперва далекие, потом ближе. Люди пробирались через бурю, отблески огня цеплялись за доспехи, пар дыхания, движение. Где-то вдали раздался голос Квиберна. Тайвин проигнорировал все это. Одной рукой он подхватил ее под плечи, другой — под колени и поднял к себе. В тот миг, когда ее тело прижалось к его груди, внутри него что-то тихо надломилось. Защитный инстинкт ударил почти с пугающей силой. Настолько яростной, что сам по себе напоминал насилие. Он чувствовал ее слабое дыхание у собственной шеи. Чувствовал, какой маленькой она казалась в его руках под слоями мокрой шерсти и снега. И вдруг не смог вспомнить, когда в последний раз держал кого-то живого так осторожно. Возможно, когда Джейме и Серсея еще были младенцами. Впервые после смерти Джоанны замерзшая пустота внутри него треснула достаточно широко, чтобы впустить страх. Он посмотрел вниз на тяжесть в своих руках. На плащ, плотно обернутый вокруг нее, уже темнеющий, уже принимающий тот цвет, который всегда был предназначен скрывать. Красный. И тогда он понял, без размышлений, без анализа почему его Дом выбрал именно этот цвет. Не ради величия. Не ради гордости. А потому, что он не придает. Потому что красный скрывает то, что никому нельзя видеть.