More than a match

Мара продержалась ровно два дня. Хотя, как мрачно полагал Тайвин, в принципе вины самой девушки в этом не было. Едва её назначили новой чашницей, рыжеволосое создание бросилось ему прислуживать с таким чрезмерным усердием, что это каким-то образом лишь сделало всё ещё хуже. Каждый раз, когда стражник объявлял: «Ваша чашница, милорд», — и дверь открывалась, впуская Мару вместо неё, раздражение мгновенно впивалось Тайвину под кожу, словно заноза, засевшая слишком глубоко, чтобы вытащить её без боли. Всё в этом было неправильным. Прежде всего — голос. — М’лорд, — бесконечно повторяла Мара, мягко, услужливо, с приторной крестьянской почтительностью. Не милорд. Это был не тот знакомый северный голос, лишённый должного страха и должного благоговения, будто девчонка так и не признала до конца, что лорд Тайвин Ланнистер по естественному порядку вещей стоит выше неё. Мара слишком часто кланялась, слишком быстро улыбалась. А её разум… Боги, звенящая пустота в её голове утомляла его. Девушка была хороша собой, той пышной, деревенской красотой, о которой сельские мальчишки наверняка сочиняют ужасные песни после лишней кружки эля. Корсет заметно натягивался под тяжестью щедрой груди, едва удерживая её в тисках, и, казалось, она постоянно была на грани того, чтобы вырваться наружу. Вырез блузы непристойно открывал слишком многое. Каждый раз, когда она наклонялась к нему, разливая вино, Тайвин ловил себя на том, что с мрачным раздражением смотрит на бледную выпуклость её декольте, как человек, вынужденный сидеть перед пиром, от одного вида которого его уже тошнит. Его собственная чашница поступала ровно наоборот. Она так туго перетягивала себя под грубой мальчишеской одеждой, что он иногда всерьёз задавался вопросом, как ей вообще удаётся нормально дышать. Она прятала каждый изгиб под слоями ткани с почти агрессивным упорством, словно сам факт наличия женского тела оскорблял её лично. И почему-то именно эта скрытность распаляла воображение куда сильнее, чем любая откровенность. Теперь хватало сущей мелочи. Мимолётной потери концентрации. Случайной мысли. Стоило ему лишь на мгновение прикрыть глаза, пока усталость тянула его вниз, и жар жестоко прокатывался по телу при одной только мысли о том, как он медленно разматывает эти повязки слой за слоем, освобождая мягкую бледную кожу из плена ткани под своими руками. Видит её по-настоящему впервые. Касается сначала взглядом, затем руками, затем губами, пока она смотрит на него этими невозможными серыми глазами, потемневшими, наконец, от чего-то иного, кроме привычного вызова. Внутри него болезненно жгло ожидание. Это было уже не просто желание, не только похоть. Это было одержимое восхищение. Он ощущал почти мальчишеское нетерпение, как ребёнок, разглядывающий запакованный подарок, перевозбужденный от невероятного счастья, зная, что ему еще только предстоит его открыть. Тем временем Мара выставляла себя напоказ настолько открыто, что вся тайна исчезала без следа. Ничего скрытого. Ничего охраняемого. Ничего, что стоило бы заслужить или завоевать. Её тело существовало в мире слишком явно, беспечно предлагая себя каждому случайному взгляду, и потому, твёрдо убеждал себя Тайвин, не имело над ним никакой власти. Это была абсолютная ложь. Потому что каждый раз, когда она проходила мимо, намеренно покачивая этими пышными бёдрами, каждый раз, когда наклонялась слишком близко и едва не касалась его плеча грудью, раздражение немедленно сменялось желанием, обрушивающимся на него словно приливная волна. Несмотря на тщательно выстроенную репутацию чудовища, выкованного исключительно из дисциплины и железа, Тайвин Ланнистер всё ещё оставался, к собственному неудобству, живым человеком из плоти и крови. И он голодал. Настолько сильно, что сама сдержанность уже начала причинять боль. В любой момент он мог щёлкнуть пальцами и привести в свою постель какую-нибудь красивую молодую шлюху. Мог утопить себя в тёплом, податливом теле, выплеснуть недели напряжения, раздражения и голода за одну бессмысленную ночь. Половина женщин Вестероса сочла бы величайшей честью своей жалкой жизни раздвинуть ноги перед лордом Тайвином Ланнистером. Это было так легко, так просто. Очень громкая и всё более мучительная часть его самого хотела, нет, требовала именно этого. Особенно та часть, что с унизительной регулярностью натягивала ткань его бриджей. И всё же он не мог. Мысль о чужих женских руках теперь казалась странно пустой, механической, почти неприятной. С ним действительно было что-то не так. Такое поведение было ненормально для взрослого мужчины. Он был ненормален. Тайвин сходил с ума из-за одной невозможной северной девчонки и обнаружил, что совершенно не способен желать в своей постели кого-либо ещё. Тайвин вытерпел присутствие Мары в своих покоях ровно сорок восемь часов, прежде чем приказал позвать Тильду. Старшая служанка вошла осторожно, аккуратно сложив руки перед фартуком. — Милорд? — Не считайте это понижением. Я удвою вам жалованье, — без предисловий произнёс Тайвин. — Это временная мера, пока она не поправится. Просто… не думаю, что сейчас способен терпеть рядом с собой кого-то другого. Понимание мгновенно мелькнуло на лице Тильды. — Разумеется, милорд. Тайвин едва заметно кивнул в молчаливой благодарности, и она уже повернулась к двери, когда он вновь заговорил: — И Тильда… Она сразу подняла глаза. — Спасибо. Больше он ничего не пояснил. Тильда застыла, потому что такие люди, как Тайвин Ланнистер, не благодарят слуг. Женщина глубоко поклонилась, заметно ошеломлённая этими словами, и покинула комнату так, словно до сих пор не могла в них поверить. Тайвин тихо выдохнул и подошёл к окну. Внизу скудный зимний свет освещал внутренний двор, полный движения несмотря на метель. В Харренхол наконец прибыл обоз из Ланниспорта. Повозки тяжело скрипели под грузом, пока солдаты и слуги быстро разгружали ящики, мешки, бочки и корзины, укутанные шерстью от зимнего мороза. Зерно, солонина, масло для ламп, воск, вино и письма. Тайвин сразу заметил Аддама Марбранда по медно-рыжим волосам, мелькавшим внизу среди людей. Один из стражников передал ему толстую пачку корреспонденции, запечатанной западным воском, и даже с высоты башни Тайвин почти физически ощутил облегчение мужчины. Солдаты ждали писем из дома с отчаянием голодных людей, ожидающих хлеба. Тайвин следил, чтобы они их получали. Боевой дух строится не на пафосных речах. Он строится на маленьких милостях, повторяемых снова и снова. Из Ланниспорта прибыли и несколько личных ящиков самого Тайвина: книги, запрошенные из Кастерли Рок, резной набор для кайвассы (теперь, когда Киван решил задержаться в Харренхоле дольше ожидаемого, у Тайвина наконец появился достойный соперник), несколько бочек его любимого белого вина и… взгляд Тайвина неожиданно задержался… персики. Зимой слуги разгружали их с невероятной осторожностью, словно золото. Это зрелище казалось почти нереальным на фоне почерневших стен Харренхола и бесконечного снега. Крупные мягкие хлопья медленно падали с бледного неба, укрывая разрушенные башни и обгоревшие укрепления белой тишиной, а под ними стояли ящики, переполненные тёплым южным цветом. Лето, доставленное на север в деревянных коробках. Позже слуга принёс в его покои поднос: сыры, орехи, свежий хлеб, фрукты и охлаждённую бутылку белого вина. Тайвин налил себе сам. Первый глоток, такой болезненно знакомый на языке. Лето. Кастерли Рок. Солнечный свет, нагревающий каменные утёсы над морем. Он медленно поднёс один из персиков к лицу и на мгновение закрыл глаза, вдыхая запах. И память тут же вернулась. Сады, расцветающие розовым и белым вдоль западных утёсов каждую весну. Джоанна под ветвями в бледно-розовом платье, одна рука лежит на ребёнке, растущем внутри неё. Тирион. Неподалёку Джейме и Серсея — ещё достаточно маленькие, чтобы смеяться беззаботно, золотоволосые и сияющие в послеполуденном солнце, пока лепестки кружатся вокруг них в тёплом воздухе. Воспоминание светилось невыносимой нежностью. Тогда они все были живы. Не просто дышали — жили. Были счастливы в страшной невинности незнания того, что ждёт каждого из них впереди. Тайвин медленно открыл глаза. Персик тяжело лежал в его руке. Уже много лет персики означали для него лишь одно: Потерянный рай. Мысли неизбежно вернулись к северной девчонке, скрытой где-то в глубине замка под одеялами и запертыми дверями. Пробовала ли она когда-нибудь персики? Боги. Конечно же, нет. Она выросла на замёрзшем Севере, питаясь одной только репой и местью.

***

Первый день после пробуждения оказался адом. Всё её тело ломило от такой глубокой усталости, что она уже перестала ощущаться обычной болью. Арья никогда прежде не знала настолько пугающей слабости. Конечности казались невесомыми и чужими, отказываясь нормально слушаться, словно её тело осталось где-то далеко позади, пока всё остальное в ней до сих пор блуждало под чардревом в богороще. Обрывки той ночи продолжали возвращаться к ней рваными вспышками — где-то между горячечным бредом и воспоминанием. Она помнила, как стояла рядом с Бендженом Старком и Лианной. Бенджен затягивал чёрные кожаные ремни у Лианны под рукой, пока та уже наполовину превратилась в загадочного Рыцаря Смеющегося Древа. Его руки двигались быстро, но без привычной беспечной уверенности. Впервые на его губах не было ухмылки, а в глазах — смеха, только тревога. Словно шутка зашла куда дальше, чем они оба рассчитывали. Словно он стоял на грани того, чтобы сказать: теперь это стало опасно. Но вместо этого лишь затянул последнюю пряжку и тихо пробормотал: — Береги себя, сестрёнка. Лианна тогда рассмеялась — вся сотканная из безрассудного очарования и дикой красоты. Арья помнила наклон щита с нарисованным смеющимся чардревом. Помнила, как конь рванулся вперёд под ней. Помнила грохот сталкивающихся доспехов, треск щепок и гром ударов, когда таинственный рыцарь выбил из седла сначала сира Хостина Фрея, затем сира Харриона Хэя, а затем, наконец, и сира Мандона Мура, прежде чем вся толпа взорвалась хаосом и криками. Честь Хоуленда Рида была защищена. Но таинственный рыцарь исчез прежде, чем король успел потребовать его имя и присягу. И король Эйрис, безумный, дрожащий Эйрис, вскочил со своего места в ярости, вопя стражникам найти наглого повесу и притащить его к трону. После этого воспоминание странно изменилось. Арья больше не находилась внутри самой себя. Она летела, как птица, низко скользя между деревьями позади принца Рейгара, пока тот гнал своего огромного чёрного жеребца по лесным тропам. Арья неслась за ним под сплетёнными ветвями, а впереди, сквозь мелькающий зелёный туннель листвы, Лианна, уносилась прочь верхом от погони. Переодетый рыцарь один раз обернулся в седле. Арья увидела, как под шлемом на лице Лианны вспыхнул страх. Увидела тот самый миг, когда Лианна поняла, что принц всё равно догоняет её, как бы быстро она ни мчалась. Рейгар скакал как само возмездие, неумолимый и неизбежный. Расстояние между ними исчезало слишком быстро. А затем низкая ветка с силой ударила Лианну по шлему. Арья помнила, как взвился на дыбы конь. Жестокое падение. Мир, улетающий прочь кувырком. А потом — голос. Тот ужасный шёпот, доносящийся от чардрева. Ещё. Ещё крови. Голос скользил сквозь её череп вместе с бешеным стуком собственного сердца, пока она уже не могла понять, что именно заполняет её слух: плач, крик или хлопанье крыльев. Крылья были повсюду. Потом наконец Лианна или Арья — медленно открыла глаза, оглушённая падением. Над ней возвышался принц Рейгар Таргариен. Арья помнила его лицо с невозможной ясностью. Красивое, торжественное и мучительно печальное. Помнила эти фиолетовые глаза, смотрящие вниз с чем-то настолько обнажённо человеческим, что на это было больно смотреть: страх, облегчение, узнавание, тоска… любовь. Арья вдруг почувствовала, как её собственные глаза наполняются слезами, и вдруг фиолетовые глаза, глядящие прямо ей в душу, стали зелёными. Где-то над ней, а может, внутри её собственного черепа, отчаянно закричал ворон в темноту. Арья проснулась от этого звука на своей узкой кровати, судорожно хватая ртом воздух.

***

Ко второму дню жар начал понемногу отступать. Слабость всё ещё оставалась ужасной, но хотя бы разум окончательно вернулся к ней, а видения поблекли, превратившись во что-то далёкое и полуреальное. Теперь на смену бреду пришла тошнота. Спина ныла от слишком долгого лежания без движения. Руки и ноги ощущались так, словно были набиты мокрой шерстью, а в голове поселилась тяжёлая тупая свинцовая боль. Каждый приступ кашля мучительными отголосками разрывал рёбра и грудь. Говорить было больно. Всё внутри неприятно хрипело и свистело. Она много спала. Пила бесконечное количество воды. И терпела мерзкие травяные отвары, которые Квиберн с мрачной преданностью человека, пытающегося сохранить ценную скотину до весны, вливал в неё каждый час. После него приходили слуги. Помогали ей справлять нужду, когда стоять становилось невозможно. Обтирали пот с кожи влажными тряпками. Меняли насквозь промокшие ночные рубашки, липнувшие к телу после того, как жар снова и снова возвращался ночью. Арья ненавидела болеть. Ненавидела зависеть от чужой заботы. Но сильнее всего — ненавидела слабость, беспомощность, это бесконечное лежание без движения, пока мир продолжал существовать где-то за стенами без неё. Горькие смеси, которые Квиберн заставлял её глотать, на вкус напоминали варёные корни и мокрую кору, оставляя после себя отвратительную сухость на языке на долгие часы. Лихорадка всё ещё накатывала волнами, заставляя озноб ползти под кожу даже под тяжёлыми одеялами. По крайней мере, по словам Квиберна, ей чудом удалось избежать того, чтобы лёгкие полностью заполнились жидкостью. Замечательно. К третьему дню она чувствовала себя скорее наполовину мёртвой, чем полностью. Теперь худшим была скука. Арья даже читать не могла. Квиберн запретил напрягать запястья, пока порезы окончательно не заживут, а значит — ни меча, ни книг, ничего, что могло бы занять мысли, кроме потрескавшегося потолка над узкой кроватью и медленного мучительного течения времени. Поэтому она просто смотрела и кашляла, и проваливалась в короткий изматывающий сон. Пока в дверь не постучали. Стражники и слуги вваливались к ней обычно без стука. Арья слабо нахмурилась. — Войдите, — хрипло выдавила она. Дверь открылась, и весь дверной проём заполнил собой лорд Тайвин Ланнистер. На одно совершенно дезориентирующее мгновение она просто уставилась на него, потому что лихорадка наверняка уже обманывала её галлюцинацией. Хранитель Запада слегка наклонил голову под низкой притолокой, входя в её крошечную комнату, и сама абсурдность того, что он находится здесь, едва не лишила её дыхания. Комната вдруг стала казаться ещё меньше рядом с ним. Внутри почти ничего не было: узкая кровать, маленький прикроватный столик и опасно шаткая стопка книг на полу у стены — вот и всё. Ни ковров, ни гобеленов, ни единого стула. Уж точно ничего достойного его. Тайвин медленно пересёк комнату и поставил накрытую салфеткой тарелку на столик возле кровати. Только тогда Арья до конца осознала, насколько огромным он выглядит, стоя над ней вот так. Он казался не просто высоким, а невозможным. Как один из древних каменных королей из сказок Старой Нэн, каким-то образом оживший в её комнате, облачённый в чёрную шерсть и золото вместо гранита. Одним выразительным взглядом он окинул всю жалкую обстановку её комнаты. — Не возражаешь? — тихо спросил он, кивнув на край кровати. Арья сразу же кивнула, внезапно перестав доверять собственному голосу. Он осторожно сел рядом и посмотрел на неё. Его взгляд задержался на бинтах вокруг её запястий с такой напряжённостью, что внутри груди болезненно заныло. Арья обнаружила, что смотрит на него так же открыто, почти не веря, что он настоящий, а не очередное видение измученного лихорадкой разума. Он выглядел иначе, чем обычно, мягче. На нём был чёрный шерстяной свитер из невероятно тонкой ткани поверх белой рубашки настолько безупречной, что воротник и манжеты почти светились в полумраке комнаты. Запонки вспыхивали золотом, рубины на них ловили свет камина, словно капли свежей крови. Вместо дорожных сапог и кожаных бридж — чёрные брюки и начищенные туфли, отчего его ноги казались ещё длиннее прежнего. Боги. Какой же он был высокий. Рядом с ним Арья вдруг болезненно остро ощутила саму себя. Слишком большая грубая рубаха бесформенно висит на теле. Бледное лицо. Волосы торчат во все стороны после жара и сна. Тонкие запястья в бинтах, словно сломанные ветки. Его чашница. Вот и всё, чем она была. Арья не могла понять, что вообще способен видеть в ней такой человек, как он. Что могло заставить Тайвина Ланнистера — лорда Кастерли Рок, Хранителя Запада, десницу короля — перевернуть весь замок вверх дном из-за одной полузамёрзшей служанки. Он помчался за ней в метель. Рисковал ради неё собственной жизнью. А теперь сидел здесь, в комнате, куда, вероятно, никогда прежде не входил ни один лорд. — Спасибо, — наконец прошептала она. — Спасибо, что спасли меня. — Конечно, — просто ответил он. Не пожалуйста. Не пустяки. Просто: конечно. И почему-то именно это едва не сломало её окончательно. Потому что он не спросил ни разу: что она делала в богороще, зачем порезала себя, и понимает ли вообще, насколько близко подошла к смерти. Тайвин не допрашивал её, не стыдил, не называл глупой, безрассудной или слабой. Он просто сидел рядом, тихо и надёжно, словно того, что она выжила, было уже достаточно. И вдруг Арья с мучительной ясностью осознала, что во всём огромном мире не существовало никого, кто искал бы её так, как искал он. Её друзья даже не заметили, как она ушла в бурю. Стражникам было бы всё равно. Большинство людей в Харренхоле забыли бы о её существовании уже к утру. Но не он. Тайвин перевернул весь замок, разыскивая её. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое она держала запертым с момента казни отца, что-то наконец треснуло. Слёзы пришли без предупреждения. Ещё мгновение назад она дышала нормально, а в следующее полностью рассыпалась. Арья бесполезно прижала дрожащие руки к лицу, пока рыдания с такой силой рвали грудь, что это причиняло физическую боль. Она не плакала так со времён Королевской Гавани, со смерти отца. — Простите, — беспомощно выдохнула она сквозь слёзы. — Простите, я… Реакция Тайвина была мгновенной. Одна рука обвилась вокруг её плеч, и внезапно она оказалась осторожно притянута к нему, он бережно усадил её к себе на колени, и Арья Старк ещё сильнее разрыдалась в мягкую чёрную шерсть его свитера, как маленький, всеми покинутый ребёнок. Его тёплая ладонь уверенно легла ей на спину так, что она ощутила себя под защитой Тайвина Ланнистера. Арья уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая лёгкий запах дыма, хвои и холодного зимнего воздуха. — Какая же я дура, — надломленно прошептала она. — Я просто хотела увидеть его ещё раз. Хоть раз. Моего отца… мою семью… Я уже почти не помню некоторых из них… Новое рыдание вырвалось наружу. — Дерево всё хотело ещё крови. Я знала, что это глупо, знала, но я просто… Голос окончательно сорвался. Тайвин долго ничего не говорил. Просто держал её в объятиях. Одна рука крепче прижимала девочку к себе, другая медленно и удивительно нежно гладила её по голове и спине. — Тшш, — наконец тихо произнёс он в её волосы. — Тише. Всё закончилось. И именно эта спокойная уверенность разрушила её ещё сильнее. Потому что она прекрасно знала, кто он такой. Человек, обнимавший её сейчас, был врагом её отца. Человек, которого её семья назвала бы чудовищем. Человек, которого боялось всё королевство. И всё же в тот момент не существовало места безопаснее, чем в руках лорда Тайвина Ланнистера. Наконец рыдания прекратились. Арья ещё оставалась прижатой к нему, слишком измученная случившимся, её влажная щека лежала на широкой мужской груди. Так близко она чувствовала всего его: ровное дыхание под мягкой шерстью свитера, твёрдую силу его тела, медленный мощный ритм сердца, глухо отдающийся ей в ухо. Одна её рука всё ещё слабо сжимала ткань его свитера, словно, отпусти она — и снова рухнет куда-то в холодную бесконечность. Тайвин не торопил её. Его ладонь продолжала размеренно двигаться по её спине, пока дрожь окончательно не покинула тело. Лишь тогда он слегка шевельнулся и взглянул на накрытую тарелку у кровати. — Я кое-что тебе принёс. Арья моргнула, всё ещё оглушённая слезами. — Что? Тайвин приподнял белую ткань. Под ней лежали три незнакомых фрукта, их кожица под свечами отливала золотом и розовым, выглядя чем-то почти невозможным среди бесконечной серой тоски Харренхола. Арья уставилась на них. — Что это? Уголок губ Тайвина едва заметно дрогнул. — Персики из Кастерли Рок. Она непонимающе посмотрела на него. Тайвин медленно поднял один фрукт и протянул ей. — Попробуй. Арья осторожно потянулась за персиком. Их пальцы соприкоснулись всего на миг, и жар мгновенно вспыхнул у неё на лице по причинам, которые она категорически отказывалась сейчас анализировать, сидя на коленях у самого опасного человека Вестероса. Её взгляд нервно метнулся между ним и персиком. Теперь Тайвин наблюдал за ней уже с откровенным весельем. — Ну же, не стесняйся, — мягко произнёс он. — Я знаю, что тебе нравится есть в постели. Арья застыла. Он знает. Боги, он знает. Но как? Кто-то видел её? Осознание накрыло её так резко, что она чуть не умерла от стыда прямо на месте. Хищная улыбка медленно расцвела на лице у Тайвина. В его взгляде теперь совершенно отчётливо читался голод: тёмный, едва удерживаемый под всей этой пугающей выдержкой — и Арья вдруг слишком остро осознала, что всё ещё сидит у него на коленях, а одна сильная рука по-прежнему крепко обнимает её за плечи. Их лица оказались непозволительно близко, настолько, что дыхание смешивалось. Тишина между ними натянулась до предела. Взгляд его глаз потемнел ещё сильнее. — Вы меня накажете? — наконец прошептала она едва слышно, пока жар заливал ей лицо и шею. — Ох, ты даже не представляешь, что именно я собираюсь с тобой сделать, девочка, — мягко ответил Тайвин, задержав взгляд на её губах. — Ты ведь не думала всерьёз, что я спущу тебе с рук такую наглость, что на этом всё закончится? Низкая хрипотца его голоса заставила что-то горячее и опасное туго свернуться у неё в животе. — Когда вы это сделаете? Тайвин на миг прикрыл глаза. На его лице совершенно открыто мелькнуло чувственное предвкушение, прежде чем он снова посмотрел на неё. Дыхание Арьи стало тяжёлым и рваным, словно она очень долго убегала от него — и он наконец, неотвратимо и неизбежно, поймал её. — Когда поправишься, — тихо сказал он, — и твоё тело станет достаточно сильным, чтобы перенести телесное наказание, которое ты заслужила. На словах «телесное наказание» он задержался нарочито медленно и выразительно. Их смысл прокатился по её телу расплавленным жаром. Тихий непроизвольный звук сорвался у неё с губ прежде, чем она успела остановить себя. Тайвин медленно прикусил нижнюю губу. Арья смотрела на него во все глаза, внезапно замечая бешеный пульс на виске, лёгкий блеск пота на лбу. На одно совершенно абсурдное мгновение ей даже пришло в голову, что, возможно, у него тоже жар. Может быть, безумие распространялось по Харренхолу как заразная болезнь. Её взгляд беспомощно опустился к персику, всё ещё лежащему в дрожащей руке. — Я… — язык казался тяжёлым и бесполезным. — Квиберн сказал, что мне пока нельзя ничего держать. Даже ложки. Швы могут разойтись. Выражение лица Тайвина смягчилось тихим пониманием. — О, — ласково произнёс он. — Ну, этого мы, разумеется, допустить не можем. Его тёплые пальцы мягко сомкнулись поверх её руки. Мучительно медленно он забрал персик из её дрожащих пальцев и сам поднёс его к её губам. Арья, глядя ему в глаза словно загипнотизированная, откусила. Сладкий сок мгновенно растёкся по губам. Её глаза расширились. Вкус накрыл её сразу: солнечный свет, сладость и летнее тепло, настолько насыщенные, что это почти причиняло боль после бесконечных дней лихорадки, горьких лекарств и холодных каменных стен. Сок тут же потек по подбородку. Жар унижения вспыхнул у неё на лице. Ну почему она всегда такая неуклюжая? На одно невозможное, идиотское мгновение ей вдруг захотелось уметь вести себя как настоящая леди. Наверняка ведь правильных леди с детства учат есть персики изящно, не размазывая сладкий сок по половине лица, как беспризорное дитя. Она почувствовала, как рука Тайвина внезапно сильнее сжала её плечо. Арья инстинктивно подняла взгляд — и забыла, как дышать. Он смотрел прямо на её рот, не рассеянно и случайно, а с голодной сосредоточенностью. От интенсивности этого взгляда у неё задрожало всё тело. Медленно Тайвин взял сложенную белую салфетку рядом с тарелкой и протянул ей. — Осторожнее, — тихо сказал он. Голос его стал ещё хриплее. — Это опасный фрукт. Арья слабо выдохнула: — Я уже заметила. Она неловко промокнула губы, прежде чем Тайвин вдруг сам потянулся за салфеткой. Арья застыла. Не разрывая зрительного контакта, он один раз сложил ткань между пальцами и медленно провёл ею по уголку её губ, затем под подбородком, нарочито осторожно, словно это было чем-то томительно интимным, а не простой вежливостью. Его взгляд ни на миг не отрывался от её лица. Она чувствовала, как он следит за каждым мельчайшим изменением её выражения, пока сам стирает остатки сладкого сока с её кожи. После этого Тайвин остался совершенно неподвижен рядом с ней, словно одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы ответить на вопрос, который он задавал себе неделями. — Ты опять дрожишь, — тихо заметил он. Арья никак не могла объяснить ему, что дрожь уже давно не имеет ничего общего с холодом. Снаружи буря выла вокруг башен Харренхола. Внутри маленькой комнаты сам воздух казался густым и лихорадочным, будто весь мир сузился до свечного света, персиков и невыносимой близости между ними. — Я хочу, чтобы ты была хорошей девочкой, — мягко произнёс Тайвин. — Хочу, чтобы ты пила лекарства, которые приносит Квиберн, хорошо ела и спала столько, сколько нужно твоему телу. Арья почувствовала, как мир поплыл перед глазами, когда его чётко очерченные губы хрипло прошептали: «…хорошей девочкой». Она уже не помнила, когда в последний раз кто-то говорил с ней с такой нежностью. Почти против собственной воли она мечтательно улыбнулась ему. — Буду. Тайвин понимающе усмехнулся. — Тебе нравится, когда тебе говорят, что ты хорошая девочка? Когда тебя хвалят? Вопрос прозвучал ниже прежнего. Пульс Арьи сбился от того, как изменился его голос на этих словах, от того, как его зрачки едва заметно расширились. Его взгляд оставался прикован к её лицу с невыносимой внимательностью, словно он изучал каждую крошечную реакцию, которую она не успевала скрыть. Арья кивнула. Его большой палец легко скользнул по её щеке и медленно отстранился. — Поправляйся быстрее. Эти слова должны были звучать просто. Вместо этого они прозвучали как обещание, как уверенность человека, который уже думает не о выздоровлении, а о том, что ждёт после. Тайвин аккуратно ссадил Арью с колен и медленно поднялся, снова став невозможно высоким внутри её крошечной комнаты. Несколько секунд он молча смотрел на неё сверху вниз — бледную, с персиком в перебинтованных руках, смотрящую на него так, словно она всё ещё не могла решить, настоящий он или нет. Никто из них больше не заговорил. Затем он развернулся и вышел из её комнаты.

***

Несколько часов спустя в дверь снова постучали. Желудок Арьи мгновенно сжался. На одно опасное мгновение ей захотелось, чтобы это снова был он. Чтобы дверь открылась — и на пороге опять появился этот высокий знакомый силуэт, заполняющий собой весь дверной проём тихой властью и невыносимым вниманием. Одно только осознание этого заставило жар приятно поползти под её кожей. — Войдите, — осторожно позвала Арья, заставляя голос звучать ровнее, чем чувствовала себя сама. Аддам Марбранд вошёл внутрь, стряхивая снег с плеч, с привычной понимающей ухмылкой на красивом лице. — Выглядишь менее мёртвой, — объявил он вместо приветствия. Арья прищурилась. — Ты всегда точно знаешь, что говорить женщинам. — Это дар. Он пересёк комнату двумя длинными шагами и небрежно прислонился к стене у изножья её кровати. Его взгляд скользнул по её бледному лицу, бинтам на запястьях, затем переместился к столику возле кровати. Из трёх персиков остался только один. Рядом лежали две косточки. Бровь Аддама медленно поползла вверх, пока он переводил взгляд с персика на внезапно вспыхнувшее лицо Арьи. — Судя по всему, — протянул он, не скрывая веселья в голосе, — я у тебя сегодня не первый посетитель. — Всё не так, как ты думаешь, — моментально выпалила Арья. — Ради собственного душевного спокойствия, — Аддам поднял руки в притворной капитуляции, — я предпочитаю вообще не думать о том, что происходит между вами двумя. Он ещё мгновение изучал её, и под привычным юмором в его взгляде мелькнуло что-то более мягкое. Затем он вздохнул. — В любом случае. Я пришёл попрощаться. Арья моргнула. — Ты уезжаешь? — Приказ Тайвина. Отправляет меня обратно на запад, — Аддам слегка пожал плечами. — Робб Старк снова начал двигаться непредсказуемо, а мой отец хочет больше людей у побережья на случай, если Молодому Волку внезапно понравится Ланниспорт. Он помолчал. — И Эллин вот-вот снова родит. Если я пропущу появление на свет и этого ребёнка, жена наконец действительно решит меня убить. Арья слабо улыбнулась, но под его лёгким тоном мгновенно уловила правду. Аддам прекрасно понимал, почему его на самом деле отсылают. Не потому, что Тайвин сомневался в его верности. Потому что Тайвин сомневался в его близости. Бедный Аддам, виновный в страшном преступлении: молод, красив и находится в зоне видимости эмоционально нестабильного лорда Тайвина Ланнистера. Эта мысль могла бы бесить её. Тайвин был прожжённый манипулятор и ревнивый, контролирующий собственник. Он двигал армии, лордов, слуг, целые жизни по карте Вестероса, словно фигуры на доске в кайвассе, просто потому что что-то ему не нравилось, потому что ему была невыносима сама мысль о другом мужчине, способном заставить её смеяться. Он лгал без стыда. Наказывал без колебаний. Одним взглядом заставлял взрослых мужчин замолкать. Уничтожал семьи из-за оскорблений. Это должно было вызывать у неё отвращение. Вместо этого где-то под рёбрами медленно и виновато разливалось тёплое тёмное удовольствие. Потому что все остальные в Харренхоле получали монстра: холодные приказы, жестокость, страх — все, кроме неё. Чудовище было настоящим. Арья видела это собственными глазами. Видела, что происходило, когда исчезало его терпение. Видела ледяную ярость под его самообладанием. Видела, как солдаты бледнеют только от его голоса. Видела, как легко он обращается с людьми как с разменными монетами. Он держал в страхе Харренхол. Возможно — весь Вестерос. И всё же… Её он укрывал собственным плащом от холода. Её искал посреди бури вместе с половиной замка. Её кормил персиками с собственной руки, глядя голодным взглядом на её рот. Этот контраст должен был пугать её сильнее. Вместо этого он оседал где-то глубоко внутри сладким ядом. Потому что было нечто опасно токсичное в том, чтобы мужчина вроде лорда Тайвина Ланнистера так выделял именно тебя, одну только тебя. Аддам открыто ухмыльнулся, заметив, как выражение её лица становится подозрительно мечтательным. Затем он сунул руку под плащ, достал маленькое железное кольцо с двумя ключами и бросил их ей на ладонь. Арья нахмурилась. — Это от чего? Аддам подмигнул. — У меня ощущение, что скоро ты получишь мою комнату. Арья уставилась на него. — Почему? — Потому что это очень хорошая комната, — торжественно сообщил он. — Наверное, вторая лучшая во всём замке. И, в отличие от этой, там есть хотя бы стул для твоего постоянного посетителя. Жар мгновенно ударил ей в лицо. — И, — безжалостно продолжил Аддам, — она находится на том же этаже, что и покои хозяина Харренхола. Боги. Его ухмылка стала только шире. — Уверен, тебе понравится вид из окна. Арья, не зная куда смотреть со стыда, пробормотала себе под нос: — Ты всегда говоришь так уверенно. — Я не уверен, — легко признался Аддам. — Поэтому и отдаю тебе ключи. Я оставил кое-что для тебя в ящике письменного стола. Если окажется, что я ошибался, всегда сможешь потом тайком пробраться туда и украсть это сама. Арья медленно повернула ключи в ладони. — Мог тогда просто принести «это кое-что» сюда и отдать мне, зачем такая морока? Улыбка медленно сползла с лица Аддама, он отвернулся к окну. — Тогда мне бы пришлось с тобой объясняться, — неохотно сказал он, не глядя на неё, — а объяснения у меня, к сожалению, нет. Арья удивилась этой странной неловкости, но решила не давить. — Когда ты уезжаешь? — спросила она, чтобы сменить тему. — На рассвете. Что-то неожиданно грустное тихо сжалось у неё в груди. Аддам стал одним из очень немногих людей в Харренхоле, кому она действительно доверяла. Он, разумеется, заметил это сразу. — Не смотри так, — мягко сказал он. — Ты переживёшь моё отсутствие. А потом добавил после короткой паузы: — Кроме того… у меня есть ощущение, что скоро ты будешь очень занята. Арья швырнула в него подушкой. Аддам без усилий поймал её, смеясь. Боги, какой же он всё-таки невозможный. Перед уходом он остановился у двери и в последний раз взглянул на неё. Впервые с момента появления в комнате он посмотрел на неё очень серьёзно. — Береги себя, девочка. Арья тихо кивнула. — И ты тоже. А затем он ушёл, оставив после себя только ключи… и странное ощущение, что все вокруг, кажется, понимают что-то о её жизни раньше, чем она сама.

***

Как всегда, Аддам оказался совершенно прав в своих прогнозах. На следующий день чашницу лорда Тайвина со всеми возможными предосторожностями и почестями переселили в новые покои. Арья стояла посреди бывших комнат Аддама Марбранда, потеряв дар речи. Они были огромными. Ну… возможно, не огромными по меркам знати, но по сравнению с её крошечной промёрзшей каморкой это вполне могло считаться дворцом. Там были настоящие стулья. Сразу несколько стульев вокруг обеденного стола возле камина. Сбоку от одного из окон стоял письменный стол красного дерева. А кровать… Она показалась Арье самой огромной и прекрасной кроватью на всём белом свете, заправленная белоснежными простынями и заваленная тяжёлыми мехами. Арья смотрела на неё одно потрясённое мгновение, а затем тут же рухнула на матрас спиной. Мягкость проглотила её целиком. Тепло сомкнулось вокруг ноющего тела с таким комфортом, что она вдруг рассмеялась. Кровать словно обнимала её под собственной тяжестью. Она чувствовала хрустящую свежесть чистого хлопка на коже, упругую плотность туго набитых подушек под головой, тяжёлую мягкость меховых покрывал под пальцами. Никогда прежде ей не доводилось касаться чего-либо настолько безопасного. На одно мгновение Арья вдруг точно представила, как благородные девицы превращаются в избалованных бесполезных существ, проводящих всю жизнь под одеялами, пока слуги носят им еду. Честно говоря, она сама была примерно в трёх минутах от полной капитуляции перед этим образом жизни. Инстинкт выживания был окончательно уничтожен постельным бельём. У стены стоял резной шкаф рядом с письменным столом и полками, уже наполовину заполненными книгами, которые кто-то явно перенёс из её старой комнаты. Толстые ковры смягчали пол. Тяжёлые шторы обрамляли узкие окна. А в соседней комнате… Арья резко остановилась. Ванна. Настоящая медная ванна, достаточно большая, чтобы в ней можно было с комфортом вытянуться. Роскошь, превосходящая северное воображение. Медленно она подошла к окну. И снова застыла. Вид открывался прямо через внутренний двор на противоположную башню, на большие окна. Мучительно знакомые окна. Покои лорда Тайвина. Арья долго стояла неподвижно, глядя через заснеженное пространство между башнями, пока теплый вечерний свет мягко ложился на чёрный камень Харренхола. Мысль о том, кто занимает покои рядом с её собственными, должна была пугать её. Должна была вызывать смущение, настороженность, тот острый инстинкт бежать, который столько раз сохранял ей жизнь. Вместо этого она почувствовала, как по телу медленно разливается жар: странный, беспокойный, невозможный. Опасное возбуждение прокатилось под кожей волной, стягиваясь узлом низко в животе несмотря на то, что каждая разумная часть её сознания пыталась отшатнуться от этого чувства. Потому что для такой девочки, как Арья Старк, которая почти всю жизнь оставалась незамеченной, неудобной, сложной и неправильной, было нечто особенное в том, как смотрел на неё лорд Тайвин Ланнистер. Словно она была единственным существом в мире, способным удерживать тяжесть его внимания.