More than a match

За свою жизнь лорд Тайвин Ланнистер принял великое множество трудных решений. Он без колебаний отдавал приказы о казнях. Посылал армии в бой. Уничтожал дома, которые были старше некоторых королевств. Терпел дураков, королей, войны, засухи, долги, политику и собственную семью. Но ничто из этого не оказалось столь раздражающим, как необходимость держаться подальше от одной выздоравливающей девчонки. Само решение было совершенно разумным. Даже необходимым. Когда Квиберн впервые явился к нему с тревожной новостью, что девчонка начала отказываться от еды, Тайвин пришел в ярость. Гнев понес лорда к ее покоям быстрее, чем здравый смысл успел бы перехватить его где-нибудь на полпути и заставить оценить ситуацию холодно и логично. Их последний разговор оставил после себя неприятную уверенность в том, что дальнейшая близость ничего не исправит. Ей требовалось время, дистанция, выздоровление. Возможность вновь обрести устойчивую почву под ногами. Что еще важнее — то же самое требовалось и ему. Три дня он твердо придерживался этого решения. На четвертый день ему начало казаться, что теперь уже решение держится за него исключительно из вредности. Первой, конечно же, пострадала работа. Из Речных земель приходили донесения. Он прочитывал их дважды и не запоминал ни строчки. Требовалось проверить отчеты о запасах зерна в западных хранилищах. Он подписал документ, прежде чем осознал, что уже почти десять минут смотрит на один и тот же абзац. Во время военного совета сир Харис задал вопрос о маршрутах снабжения вдоль Трезубца. Тайвин ответил автоматически. На середине объяснения он вдруг обнаружил, что какая-то оторвавшаяся часть его сознания давно находится совершенно в другом месте. Рядом с огромными серыми глазами, смотрящими на него с совершенно непозволительной близости. В маленькой комнате, освещенной свечами. С ней в его объятиях, у него на коленях. Воспоминание возвращалось с раздражающей ясностью. Сладость персикового сока на ее губах. Смущенный румянец, медленно расползающийся по щекам. То, как она пыталась скрыть свои чувства и совершенно в этом провалилась. То, как выплакав в него все свои беды и горести, она потом всё равно осталась, крепко прижавшись к нему, будто для того, чтобы отодвинуться, ей потребовалось бы больше сил, чем она могла собрать. Несколько недель военных планов исчезали из памяти легче, чем один-единственный час, проведенный с девчонкой. Унижение от этого открытия заметно улучшило ему настроение. Лишь потому, что злость была предпочтительнее беспомощности. Теперь каждое утро начиналось с ведра ледяной воды. Первый раз показался разумной мерой. Второй — необходимостью. К шестому дню это уже превратилось в привычку. Ежедневно после обеда являлся Квиберн с коротким отчетом о её состоянии. Со временем эти отчеты начали вызывать подозрения. В первый день мейстер сообщил, что аппетит вернулся и выздоровление идет нормально. На второй день Квиберн признался, что обеспокоен. — Обеспокоен? — Она стала необычно тихой. Тайвин поднял взгляд от бумаг. — Тихой? — Очень тихой. Само слово звучало нелепо рядом с ней. Квиберн заверил его, что это правда. По его словам, девчонка подолгу сидела у окон и отвечала на вопросы односложными фразами. Тайвину в это верилось с трудом. На следующий день Квиберн выглядел еще более встревоженным. Теперь девчонка якобы часами сидела на полу, смотрела в угол комнаты и игнорировала книги, которые сама же недавно требовала принести. По словам Квиберна, она стала замкнутой, меланхоличной и пугающе послушной. Это описание звучало еще менее правдоподобно. К четвертому визиту терпение Тайвина наконец иссякло. Квиберн как раз находился на середине очередного рассказа о все более драматичных симптомах, когда Тайвин заставил его замолчать одним коротким жестом. Сами подробности ничего не значили. Его беспокоила их точность. Большую часть жизни Тайвин слушал, как люди рассказывают о произошедших событиях. Правда редко являлась в виде аккуратных отчетов. Люди запоминали разное. Обращали внимание на разное. Противоречили сами себе, даже не замечая этого. Истории Квиберна, напротив, выглядели подозрительно отредактированными. Словно кто-то очень тщательно подбирал детали, которые должны были произвести наибольшее впечатление. Осознание этого неприятно устроилось где-то на задворках его сознания. — Только не говорите мне, что молодая девчонка научилась так ловко вами манипулировать. Квиберн тяжело вздохнул. — Боюсь, я не единственный человек, с кем она добилась весьма заметных успехов. — Вон. Слово едва заметно шевельнуло губы Тайвина. Ледяная вода. Тренировочный двор. Фехтование. К собственному раздражению Тайвин обнаружил, что значительная часть его злости постепенно обрела вполне конкретную цель. Это была девчонка с её вечным упрямством и безрассудством. Больше всего Тайвина бесило её почти сверхъестественное стремление утащить его следом за собой в то безумие, которое уже давно захватило её саму. Он был так сердит на девчонку и эти нелепые попытки затянуть его в свои силки, что срывал всё раздражение на мастере меча Крейне и офицерах, которым не повезло подвернуться под горячую руку во время тренировок. Ещё больше ледяной воды. Облегчения хватало примерно на пятнадцать минут. На двадцать — в особенно удачные дни. Тайвин даже ненадолго задумался о ледяных ваннах, но был вынужден признать, что воспаление легких, скорее всего, прикончит его задолго до того, как дисциплина достигнет желаемого результата. Это открытие не обнадеживало.

***

Преждевременный отъезд Аддама Марбранда создал несколько неудобств. Одним из этих неудобств оказался Киван. Тайвин никогда не считал себя мстительным человеком. Будь он действительно мстителен, Аддам Марбранд узнал бы об этом куда более запоминающимся способом. Вместо этого Тайвин всего лишь отправил его на лесоповал. Именно так выглядело милосердие в доме Ланнистеров. По меркам Тайвина это почти граничило с прощением. Сама работа была совершенно необходимой. Армии требовался лес. Харренхол поглощал древесину с поразительной скоростью. Для ремонта требовался лес. Для укреплений требовался лес. Зима требовала еще больше дров. Ничто из этого не отменяло того факта, что окружающие Харренхол леса были опасным местом и постоянно пытались кого-нибудь убить. Деревья падали непредсказуемо. Канаты рвались. Топоры соскальзывали. Повозки переворачивались. Ветки внезапно обрушивались с совершенно невозможной высоты. Люди замерзали насмерть. Люди теряли пальцы. Люди время от времени проигрывали спор с гравитацией и несколькими тоннами падающего дуба. Каждую зиму несколько дровосеков погибали настолько нелепо, что поверить в такое было невозможно, пока не увидишь собственными глазами. К счастью для Марбранда, от него никто не ждал, что он сам возьмется за топор. От него всего лишь требовалось проводить каждый час бодрствования на трескучем морозе, следя за тем, чтобы этим занимались другие. Тайвин считал такое назначение совершенно справедливым. Теперь это место занимал Киван. И вовсе не потому, что Тайвин желал своему брату физических увечий. Настоящая проблема заключалась в том, что Киван потратил всю свою жизнь на изучение того, как устроен разум Тайвина. Это был недопустимо большой объем знаний для одного человека. Мало что в этом мире утомляло лорда сильнее, чем находиться под постоянным наблюдением собственного младшего брата. Особенно если этот младший брат обладал раздражающей привычкой понимать вещи, которые должны были оставаться личными. Что еще хуже, иногда он об этом говорил публично. Большинство людей слишком уважали Тайвина, чтобы замечать его слабости. Но только не Киван. Поэтому Тайвин и отправил его в леса. Эта новая должность требовала компетентности, терпения и готовности держаться как можно дальше от своего лорда-командующего. Киван согласился немедленно. Речь шла о том самом Киване Ланнистере, который относился к любому дискомфорту как к заразной болезни. О том самом Киване, который был способен превратить военную кампанию в нечто подозрительно напоминающее отпуск. Дайте Кивану поле боя, и уже через неделю он найдет лучшее вино в радиусе пятидесяти миль, определит самого способного повара во всей округе, раздобудет приличную постель, организует регулярные горячие ванны и каким-то образом обнаружит несколько привлекательных вдов, готовых обсудить политику и военную стратегию в исключительно приватной обстановке. И вот этот человек получил возможность провести несколько зимних недель возле лесоповала, замерзая среди снега, грязи и падающих деревьев, и ухватился за неё с неподдельным энтузиазмом. Без единого возражения, без единой жалобы, без малейшей попытки поторговаться. Оглядываясь назад, Тайвин был вынужден признать, что это выглядело оскорбительно. Он подозревал, что Киван просто первым заметил тревожные знаки. Его брат слишком хорошо его знал. Командиры, которые обычно переживали военные советы без особого ущерба для психики, теперь выходили оттуда с видом людей, подвергшихся личным преследованиям. Сами советы также заметно деградировали. Один квартирмейстер получил настолько подробную лекцию о строительстве переправ, что два стоявших рядом офицера позднее принесли извинения за совершенно другие мосты. Несколько капитанов покинули зал с твердым убеждением, что каким-то образом совершили преступления против Короны. Какие именно — никто из них объяснить не мог. Никаких конкретных признаков измены они за собой не находили, но им показалось разумным еще раз всё проверить. После нескольких таких советов Тайвин случайно услышал, как группа офицеров тянула жребий, определяя несчастного, которому придется лично докладывать ему новости. Тайвин не гордился этим, но уже и сам не знал, как ему остановить это колесо репрессий. По крайней мере хотя бы новая чашница оказалась неожиданно компетентной. Тильда передвигалась по его покоям с эффективностью женщины, считавшей ненужные разговоры личным оскорблением. Она предугадывала просьбы еще до того, как они были высказаны. Исправляла ошибки слуг раньше, чем их можно было заметить. Обладала драгоценным северным талантом выражать целые мнения при помощи молчания. На контрасте с Марой, её присутствие показалось Тайвину удивительно успокаивающим. Однажды вечером она просто убрала кубок вина с его стола и поставила на его место травяной чай. Тайвин посмотрел на чашку, потом на неё. Тильда посмотрела в ответ. Никто ничего не сказал. Через несколько секунд Тильда едва заметно кивнула в сторону чая. Тайвин выпил его с отстраненной надеждой, что возможно туда уже подмешан яд и его мучения наконец закончатся. Не тут-то было. На следующий вечер она принесла ромашковый отвар. К третьей чашке Тайвин начал подозревать, что служанка поставила ему диагноз. Подобная возможность выглядела тревожно. Не менее тревожным было то, что ромашковый чай действительно помогал успокоить нервы. На пятый день он решил помиловать Кивана и вернуть его с лесоповала обратно в замок. Это решение удивило самого Тайвина больше, чем кого-либо еще. Теперь он предпочел бы терпеть навязчивое внимание Кивана и напиваться с братом до беспамятства, чем провести ещё один вечер в сиротском одиночестве с чашкой ромашкового чая. По крайней мере Кивану можно было ответить сарказмом. Ромашка просто сидела напротив и излучала заботу. Хуже всего были моменты, когда воспоминания приходили без предупреждения. Какая-нибудь фраза в донесении. Определенный коридор. Вид любимой книги. Отдаленный смех. Самые незначительные вещи превращались в ловушки. Каждая дорога внутри Харренхола словно нарочно вела обратно к ней. В конце концов Тайвин решил эту проблему, создав новую. Следующий военный совет был перенесен в библиотеку. Официально потому, что там было тише. Официально потому, что хранившиеся там карты могли помочь обсуждению. Официально потому, что небольшая прогулка по замку была бы ему полезна. Тайвин уважал официальные объяснения. Зачастую они оказывались весьма полезными. Маршрут до библиотеки по чистой случайности проходил через тот самый коридор, где находились бывшие покои Аддама Марбранда. Крайне неудачное совпадение. Стражники у её двери заметили его сразу. Латы ударили в нагрудники. Копья стукнули о камень. Формальное приветствие эхом разнеслось по коридору. Тайвин продолжал идти, не замедляя шага, не глядя в сторону двери и никак не показывая, что вообще заметил её существование. И все же он прекрасно знал, что этот звук пройдет сквозь дерево. Она услышит. Поймет, что он проходил мимо. Какая-то мелочная, недостойная часть его души находила в этом удовлетворение. Если он был обречен начинать каждое утро с ледяной воды из-за неё, а заканчивать день ромашковым чаем, то она вполне могла немного помучиться вопросом, почему он прошел мимо и не вошел. Осознание собственной ребячливости не доставляло удовольствия. Тайвину это крайне не нравилось. К сожалению, еще больше ему не нравилось то, насколько сильно ему это нравилось. Несколько недель он убеждал себя, что возраст, опыт, дисциплина и элементарный здравый смысл рано или поздно наведут порядок в происходящем. Разумеется, пропасть между ними была огромной. Девчонке шестнадцать. Ему пятьдесят один. Двадцать лет разницы еще можно было бы пережить. Тридцать пять выглядели уже чересчур амбициозно. Тем не менее Тайвин полагал, что при его терпении стоика, правильном руководстве и достаточном количестве времени они неизбежно встретятся где-то посередине между ее безрассудством и его рассудительностью. Эта надежда не пережила столкновения с реальностью. Они не двигались навстречу друг другу. Совсем наоборот. С пугающей скоростью и несомненным успехом девчонка тащила его в свою сторону. Тайвин был уверен, что со временем цивилизованность победит в их отношениях. Вместо этого он с растущим ужасом наблюдал, как она методично превращает его в шестнадцатилетнего идиота. Тайвин прекрасно помнил себя в шестнадцать лет. Шестнадцатилетние мальчишки были жалкими существами. Они принимали упрямство за убежденность, ревность за любовь, гордость за силу и почему-то считали эмоциональные страдания важным достижением. Он потратил десятилетия, чтобы подняться над подобной глупостью. И вот теперь лорд Тайвин Ланнистер достиг того этапа своей жизни, когда начал организовывать военные советы отчасти ради того, чтобы пройти мимо двери девушки и дать ей услышать, как именно он к ней не заходит. Это осознание оскорбляло его. Хуже того — оно было абсолютно верным.

***

К вечеру пятого дня Тайвин обнаружил, что ноги сами принесли его к лаборатории Квиберна. Покои мейстера располагались на самом верхнем этаже западной башни Харренхола. Закатный свет лился сквозь высокие арочные витражи, раскрашивая круглую лабораторию полосами багрового, янтарного и фиолетового цвета. Квиберн стоял над пузатой стеклянной колбой, подвешенной над небольшим пламенем. Внутри что-то густое и зеленое лениво пузырилось. Плотный белый пар медленно поднимался из горлышка и растекался под потолком. Мейстер поднял взгляд. В отличие от большинства людей, он выглядел совершенно не удивленным, обнаружив в дверях Тайвина Ланнистера, словно хозяин Харренхола имел обыкновение заглядывать в запретные лаборатории на закате. Взгляд Тайвина медленно скользнул по комнате. Полки покрывали все стены. Стеклянные банки стояли ровными рядами. В мутных жидкостях плавали странные создания: двуглавая змея, уродливо сформировавшийся теленок, младенец размером не больше ладони, заспиртованные органы. Высушенные травы и связки корней, подвешенные на крюках, болтались под сводчатым потолком. Медные перегонные кубы отражали закат искривленными отблесками. Тонкие стеклянные трубки соединяли сосуды всех мыслимых размеров. Реторты, тигли, порошки, масла и инструменты, назначение которых Тайвин предпочел бы не представлять, занимали каждую свободную поверхность. Внезапно он понял совершенно точно, почему девчонка привязалась к Квиберну. Эта комната была собранием вопросов без ответов, а перед такими вещами она никогда не могла устоять. — Когда это началось? Квиберн приподнял бровь. — Милорд? — Порезы. Я видел следы на ее руках еще до того, как покинул Харренхол. Слова прозвучали спокойно, слишком спокойно. — Я полагал, что всё началось уже после вашего отъезда. Взгляд Тайвина остановился на пузырящейся колбе. — Расскажите мне о богороще. Несколько секунд ему отвечало только бульканье жидкости. Затем Квиберн вздохнул. — Она считала, что увидела там нечто. — Что именно? — Прошлое. Квиберн немного помолчал. — Свою семью, предков, воспоминания. Она описывала это так, будто Старые Боги показывали ей отдельные фрагменты из того, что случилось, но о чём она едва ли слышала в детстве. — А кровь? Квиберн сцепил руки за спиной. — Старые Боги не славятся щедростью. — Ни одни боги не славятся. На губах мейстера мелькнула легкая улыбка. — Нет, милорд. Не славятся. Он повернулся к одному из окон. — Согласно северным верованиям, знание имеет цену. Если человек хочет задавать Старым Богам вопросы, он платит кровью. Тайвин выслушал это без комментариев. Он слишком долго управлял людьми, чтобы не понимать: убеждениям вовсе не обязательно быть разумными, чтобы становиться опасными. Особенно когда в дело вмешивается горе. — Почему вы ей помогли? Вопрос прозвучал тихо. Квиберн колебался дольше, чем прежде. Когда он наконец заговорил, его лицо стало очень серьезным. — Ответ на этот вопрос несколько сложен. Тайвин ждал. Мейстер смотрел в пузырящуюся жидкость. — Меня интересует боль. Признание звучало нелепо, и все же Квиберн произнес его с полной искренностью. — Большинство мейстеров посвящают себя лечению ран. Меня заинтересовало то, что остается после них. Боль была его настоящей областью исследования. Главной академической любовью всей его жизни. — Другие ученые препарируют лягушек. Его взгляд скользнул к рядам заспиртованных образцов. — Я препарирую страдание и агонию. Выражение лица Тайвина не изменилось, поэтому Квиберн продолжил. — Я поговорил с ней после первого случая. Большинство людей избегают подобных разговоров. На его лице появилась едва заметная улыбка. — Большинство людей избегают и меня. Это было весьма скромным описанием ситуации. — Она — нет. — Нет. Уголок рта Тайвина едва заметно дрогнул. Квиберн воспринял это как приглашение продолжать. — Большинство людей смотрят на меня и видят чудовище или безумца. Она посмотрела на меня и начала задавать вопросы. Пугающе большое количество вопросов. Тайвин ненадолго закрыл глаза. Не от раздражения, от узнавания. Она хотела понимать, как устроены вещи, что происходит внутри тела, что происходит внутри разума. — Я до сих пор не до конца уверен, что она в здравом уме. — Вы знаете, кто она такая? Вопрос прозвучал внезапно и прямо, как нож. Квиберн моргнул. — Нет, милорд. Тайвин внимательно изучал его лицо, пытаясь понять, верит ли тот сам своему ответу. Большинство людей начинали нервничать под столь долгим взглядом. Квиберн просто ждал. Наконец Тайвин кивнул. — Вы уверены. — Совершенно. Из груди Тайвина вырвался усталый вздох. Впервые за весь вечер он выглядел и чувствовал себя на свой возраст. — Пока меня не было в Харренхоле, я ожидал многого. Его взгляд скользнул к красно-золотому закату. — Кражи, драки, возможно, попытки побега. Но я не ожидал, что она едва не убьет себя. Квиберн благоразумно не стал спорить. — Второго раза я не допущу. — Разумеется, милорд. Некоторое время Тайвин молча смотрел на него. — Как вы считаете, способна ли она выкинуть что-нибудь столь же безрассудное в будущем? Квиберн улыбнулся. — Милорд, у меня нет ни малейших сомнений в её способности открывать совершенно новые и удивительно изобретательные способы наживать себе неприятности. Выражение лица Тайвина осталось невозмутимым. — Более того, я подозреваю, что её величайший талант заключается в том, чтобы оказываться в ситуациях, существование которых вообще не предполагалось природой. Квиберн сделал паузу. — Хотя, если быть справедливым, мне кажется, что сложившееся положение уже стало одинаково опасным для всех участников. Тайвин посмотрел на него. Квиберн посмотрел в ответ. Молчание длилось несколько мгновений. Затем Тайвин неожиданно фыркнул. Этот звук удивил их обоих. Впервые за весь вечер в его глазах появилось настоящее веселье. — Если смотреть на вещи с хорошей стороны... Тайвин приподнял бровь. — У этой истории есть хорошая сторона? — О да. Мейстер сцепил руки за спиной. — Я почти уверен, что она переживет нас всех. Вопреки самому себе Тайвин едва заметно улыбнулся. — В этом вопросе, — сказал он, — у меня нет ни малейших сомнений.

***

К вечеру шестого дня у Тайвина началась мигрень. Само по себе это не было чем-то необычным. Короли вызывали головную боль. Армии вызывали головную боль. Нехватка зерна, некомпетентные знаменосцы, перепуганные купцы, честолюбивые лорды сопровождали головной болью большую часть его взрослой жизни. Однако эта боль обладала новой природой. Она приходила к нему каждое утро, переживала каждый военный совет, следовала за ним через бесконечные отчеты. Она терпеливо сидела рядом, пока он работал, и дожидалась редких минут тишины, чтобы напомнить ему, почему вообще существует. Тайвин проводил дни, думая о девчонке. Думая о ней, пока пытался работать. Думая о ней во время военных советов. Думая о ней за чтением отчетов. Думая о ней, пока очень старательно пытался не думать о ней. Последнее занятие оказалось наименее успешным. Сумерки уже давно опустились на Харренхол, когда он наконец поднял голову от письменного стола и заметил нечто необычное по другую сторону внутреннего двора. Свет, и не один огонек, а несколько. Тайвин поднялся и вышел на балкон. В трех разных окнах бывших покоев Аддама Марбранда горели три свечи. Некоторое время он просто смотрел, потом устало прикрыл глаза. Ну конечно. Девчонку оставили без присмотра меньше, чем на неделю, как она начала экспериментировать с огнем внутри Харренхола. Замок уже однажды сгорел. По всей видимости, она намеревалась повторить катастрофу. Тайвин поймал себя на том, что заранее представляет объяснение, которое она обязательно ему выдаст. Какой-нибудь северный обычай. Какая-нибудь древняя традиция. Какое-нибудь совершенно разумное оправдание поведения, подозрительно напоминающего попытку подавать сигналы кораблям сквозь туман. Такими темпами она в конце концов подожжет шторы исключительно ради того, чтобы привлечь внимание. Самым раздражающим было то, что он не мог полностью исключить подобную возможность. У нее имелось множество выдающихся талантов. Разрушение входило в их число. Голова заболела сильнее. Несколько минут спустя Тайвин обнаружил, что уже идет через замок. По всей видимости, его ноги приняли решение, не посоветовавшись с остальной частью организма. Стражники у ее дверей немедленно вытянулись. Тайвин приложил палец к губам. Оба замерли. Замешательство настолько полно вытеснило дисциплину, что один из них выглядел почти оскорбленным подобным приказом. Удовлетворенный результатом, Тайвин сам тихо открыл дверь. Во всей этой операции присутствовало достоинство шпиона, тайком пробирающегося в собственный замок. Он предпочел не заострять на этом внимание. В комнате было тепло, мягко мерцали свечи. Девчонка сидела на подоконнике, прижавшись лбом к покрытому инеем стеклу. Несколько секунд он просто наблюдал. В слое изморози был протоплен маленький круглый участок. Она сосредоточенно смотрела сквозь него, как в глазок, наружу. По всей видимости, не он один искал спасения в холоде. — Следует ли мне поднять гарнизон по тревоге, — сухо поинтересовался он, — или до поджога башни остается еще несколько часов? Реакция последовала мгновенно. Она дернулась так резко, что полностью потеряла равновесие. Мгновение спустя девчонка свалилась с подоконника и с размаху приземлилась на пол. Тайвин поймал себя на гнусной ухмылке. Удовольствие от произошедшего было непропорционально велико. После шести дней добровольных страданий застать её врасплох оказалось подозрительно похоже на маленькую, но такую приятную месть. Она уставилась на него снизу вверх. Он смотрел в ответ. Несколько секунд никто из них не шевелился. Удивление на ее лице почти сразу сменилось радостным облегчением. Это зрелище неожиданно разлилось теплом у Тайвина на душе. — И для чего все это? — спросил он, кивнув в сторону свечей. Она робко улыбнулась. — Это северная традиция. Ответ прозвучал настолько быстро, что он едва не рассмеялся. Разумеется. Что же еще. — Когда зима становится особенно тяжелой, мы ставим свечи в окна и молимся о приходе весны. Тайвин посмотрел на ближайшее пламя. — А если весна не приходит после мольбы? — Тогда мы ждем дольше. — Поразительно терпеливая стратегия. Она рассмеялась. Он скучал по её смеху куда сильнее, чем следовало. — Мне было скучно, — призналась она. Его порадовала эта честность. — Поэтому я сижу здесь и наблюдаю за двором. Отверстие в изморози было не больше монеты. Головная боль отвлекала его достаточно сильно, чтобы эта деталь почти не задержалась в сознании. Вместо этого он внимательно рассматривал маленький глазок. Она слегка подвинулась. — Хотите посмотреть? Приглашение не должно было казаться важным, однако почему-то казалось. Тайвин пересек комнату. Она осталась стоять у окна, пока он наклонился вперед, чтобы заглянуть в маленькое отверстие. Места было мало. Его руки легли на камень по обе стороны оконной рамы. На короткое мгновение девчонка оказалась заключена между ними. Сердце рвано дернулось в груди. Ему невыносимо захотелось схватить её за плечи и прижать к себе. Он услышал, как сбилось её дыхание, но она не попыталась вырваться из клетки. Тайвин тяжело вздохнул и прижался лбом к ледяному стеклу. Вместе они смотрели вниз, во внутренний двор. Несколько солдат сидели вокруг костра. Одни пили, другие играли в кости. Какой-то несчастный одновременно проигрывал и деньги, и остатки собственного достоинства. У дальней стены двора двое молодых солдат фехтовали затупленными тренировочными мечами. Тайвин почувствовал перемену рядом с собой мгновенно. Она чуть подалась вперед, всё её внимание переместилось туда. Так голодный человек смотрит на еду. Так измученный жаждой путник смотрит на воду. Клинки мелькали среди падающего снега. Она следила за каждым движением, за каждым шагом, за каждым ударом. Тайвин понял сразу как сильно она скучала по фехтованию. Это осознание ударило неожиданно сильно. Некоторое время они молчали. Потом она его удивила. — Мой отец всегда говорил, что всё происходит по воле богов. Тайвин слегка повернул голову. — И ты ему верила? — Нет. Она продолжала смотреть на снег. Какое-то время ему казалось, что на этом разговор закончился, но она тихо добавила: — Теперь я уже не уверена. Слова весили значительно больше, чем казалось на первый взгляд. Шесть дней ожидания. Неизвестность. Прислушивание к шагам, к стуку в дверь, который так и не раздался.  То же самое тихое наказание, которому он подвергал самого себя. Боль резко кольнула за глазом. Он тихо застонал и потер висок. Она заметила немедленно. — Что случилось? — Я устал. Ответ вырвался прежде, чем он успел его исправить. — И у меня сильно болит голова. Несколько секунд она внимательно его изучала, затем указала на кресло возле камина. — Сядьте. Тайвин приподнял бровь. Тон подозрительно напоминал приказ. Поразительная наглость. И все же он молча подчинился. Через несколько мгновений он почувствовал ее пальцы у своих висков. Тайвин замер. Девчонка либо не заметила этого, либо предпочла сделать вид, что не заметила. — У моего отца тоже часто болела голова. Голос оставался тихим. — Я видела, как мама делала ему вот так. Тонкие девичьи пальцы двигались в его волосах. По вискам, по основанию черепа, по всей голове. Прикосновения были осторожными, но уверенными и почти болезненно нежными. Она гладила и массировала его легкими кругами, снова и снова. Тайвин с наслаждением закрыл глаза и откинулся на спинку кресла полностью расслабляясь, отдаваясь на милость её рук, уплывая в какое-то горячее пульсирующее марево от этой неожиданной ласки. — Я готов поставить твоей матери памятник из чистого золота, — усмехнулся Тайвин. — Стоит ли мне отправить гонца к леди Дастин? Девчонка хмыкнула над ухом. — Не стоит, хватит и простого спасибо. Тайвин поднял руку и легко перехватил её пальцы своими, чуть сжав. — Спасибо, — низко и проникновенно поблагодарил он. Она горячо выдохнула: «Пожалуйста», — ему на ухо. По телу Тайвина будто прошел кипящий поток. Её пальцы собственнически расчесывали его волосы. Это уже мало походило на массаж головы. Это была откровенная, ничем не замаскированная ласка. Тайвин заерзал в кресле и закинул ногу на ногу. В следующий раз он соврет ей, что у него одновременно с головной болью прихватило и спину, чтобы она реанимировала его уже в лежачем положении на кровати. — Никогда бы не подумал, что у простого каменщика бывает столько стресса на работе. — Вы даже не представляете, милорд, — со всей торжественной серьёзностью заявила она в ответ. — Это непосильное бремя. Это наконец заставило его рассмеяться. Смех ослабил что-то внутри его груди, о существовании чего он даже не подозревал. Несколько минут они просто молчали. Головная боль постепенно отступала. Тишина осталась, уютная и опасная. В конце концов Тайвин открыл глаза. Огонь раскрашивал комнату золотыми отсветами. За время молчания она успела вернуться в кресло напротив. Теперь девчонка сидела неподвижно. Тайвин смотрел в огонь, а не на нее. Когда он наконец заговорил, голос его звучал тише прежнего. — Я устал от этой войны. Девчонка подняла на него удивленный взгляд. Тайвин рассеянно потер висок. — Не потому, что она трудна. Трудности редко меня беспокоят. Я устал потому, что её вообще не должно было быть. Он не собирался говорить с ней о политике. Тем более не собирался делиться своими сожалениями. И все же камин приятно грел, головная боль почти исчезла после её пальцев в его волосах, и впервые за много лет он обнаружил, что произносит слова, не просчитывая каждую фразу заранее. — Большинство войн начинаются из-за глупости. В уголке его губ появилась слабая улыбка. — Люди предпочитают песни о чести, судьбе, древних распрях, оскорбленной гордости и великих причинах. Правда обычно куда менее лестна. Он откинулся в кресле. — Одно глупое решение. Один жестокий приказ. А потом тысячи людей погибают, объясняя, почему все это было необходимо. Девчонка молчала. Тайвин ценил это. Слишком многие принимали умение ждать за слабость. Она просто слушала. — Джоффри отдал приказ. Мальчишка захотел впечатлить толпу. Огонь отбрасывал отблески на его лицо. — И Эддард Старк лишился головы. Тайвин смотрел в огонь. — Я бы никогда этого не допустил, — он покачал головой. — Я никогда не разрешил бы казни Эддарда Старка. Слова вырвались прежде, чем он успел решить, стоит ли их произносить. Сам Тайвин не понял, почему сказал это. Почему захотел говорить с ней именно о Старке. Сказанного уже нельзя было вернуть назад. Напротив него девчонка едва заметно пошевелилась в кресле. Он не смотрел на нее. Не мог. В этом признании было что-то странно личное. Будто ему было необходимо, чтобы именно она поняла, чтобы именно она знала. По причинам, которые он сам не мог до конца объяснить. — Когда я впервые встретил Эддарда, он был почти мальчишкой. Это было здесь, во время Великого турнира. Взгляд его оставался прикован к пламени. На его лице появилась легкая улыбка. Он помнил знамена, уходящие за горизонт, музыку, рыцарей и тихие разговоры про политику на балах и приёмах. — Тогда он был всего лишь вторым сыном Рикарда Старка. На вторых сыновей мало кто обращает внимание. Ирония этого замечания не ускользнула даже от него самого. — Он был тихим, сдержанным, неприметным именно тем образом, каким часто выглядят по-настоящему компетентные люди. Тайвин замолчал. — А потом Эйрис убил его отца и брата. Тепло комнаты словно поблекло. — В один день он был младшим сыном, которому не предстояло ничем править. На следующий день весь Север лег ему на плечи. Старые воспоминания вновь поднялись из глубины памяти. Большинство людей сломались бы под таким грузом. Многие действительно ломались. Эддард Старк — нет. — Он удивил всех. Девчонка сидела совершенно неподвижно. Тайвин продолжил: — Я знал очень мало людей с таким представлением о чести и личной ответственности, как у него. Это признание показалось неожиданно важным. Тайвин не отрывал взгляда от огня. — Когда Роберт назначил его Десницей, я испытал облегчение. Она вперила в него пристальный взгляд. Тайвин заметил это, даже не оборачиваясь. — Удивлена? — Немного. Ответ прозвучал осторожно. Он кивнул. — Я тоже был удивлен. На мгновение на его лице появилось настоящее веселье. — Королевская Гавань давно превратилась в цирк. Роберт пил. Малый совет играл в свои игры. Каждый честолюбивый дурак в Семи Королевствах видел для себя новые возможности. Веселье исчезло. — Я думал, Старк наведет порядок. Впервые за многие годы ему казалось, что вторую по значимости должность в государстве занимает разумный человек. — Я рассчитывал, что Королевская Гавань станет его проблемой. Уголок его губ дернулся. — И был совершенно готов предоставить ему эту честь. Девчонка тихо рассмеялась. Тайвин неожиданно поймал себя на ответной улыбке. — У меня были торговые соглашения, порты, дороги, государственные долги, десятки вещей, которые требовали внимания. Его взгляд вновь ушел к огню. — Работы всегда больше, чем времени. Улыбка исчезла. — Но я думал, что королевство в безопасности. Джоффри должен был жениться на Сансе Старк... По лицу Тайвина скользнула тень чего-то болезненного. — Мне казалось, это может все стабилизировать. Север и Запад никогда не были особенно близки. Но браки способны добиться того, чего не добиваются армии. Его пальцы медленно легли на подлокотник кресла. — Новое поколение, выросшее сразу в двух Великих домах. Общие интересы. Общие наследники. Общее будущее. Он покачал головой. — Это был не худший план. Но один безрассудный приказ, одна казнь, один момент. После этого все покатилось как лавина. Север восстал. Речные земли запылали. Королевство раскололось. Тысячи людей погибли. И теперь он сидел в Харренхоле, ведя войну, которой никогда не хотел, потому что жестокому ребенку захотелось услышать аплодисменты толпы. — Я потратил половину жизни на войны, — в его голосе не было гордости, только усталость. — Половину жизни. Слова повисли в воздухе. — Какая бессмысленная трата. Когда он продолжил, это прозвучало почти как исповедь. — Я предпочел бы потратить это время на что-то другое. На дороги, на порты, на торговлю. На создание институтов, способных пережить плохих правителей. Усталое подобие улыбки коснулось его губ. — Живой Эддард Старк был полезен. Его ладонь сжалась в кулак на подлокотнике кресла. — Мертвый Эддард Старк превратился в знамя. Тайвин снова смотрел в огонь. — Один глупый приказ избалованного мальчишки, и внезапно половина королевства обнаруживает причины отправиться на войну. Жестокость Джоффри ее начала. На губах появилась горькая улыбка. — Слабость Серсеи позволила ей случиться. Он провел рукой по лицу. — А я, к сожалению, не способен находиться одновременно в трех местах. Девчонка, молчавшая всё это время, вдруг огорошила его вопросом, который посмела бы задать только она одна. — Если проблема в короле, почему бы просто не убрать короля? Тайвин поднял на неё искрящийся от едва сдерживаемого веселья взгляд. — Вот оно. — Что? — Государственная измена. Я всё ждал, когда ты мне её предложишь. Она выглядела совершенно нераскаявшейся. — На Севере многие семьи, кажется, относятся к этой идее весьма благосклонно. Тайвин рассмеялся, по-настоящему рассмеялся. Звук удивил их обоих. — Ты предлагаешь Деснице Короля свергнуть Короля. — Когда вы произносите это вслух, звучит не так хорошо. — Потому что это безумие. — Возможно. — Несомненно. Он медленно покачал головой. — Проблема гораздо больше, чем Джоффри. Голос его стал задумчивым. — Проблема — это сам трон. Девчонка моргнула. — Трон? Головная боль почти исчезла, но усталость осталась. Не физическая усталость, что-то гораздо более старое. Усталость человека, который десятилетиями исправлял последствия чужой глупости. — Знаешь, чем я занимался сегодня утром? Она покачала головой. — Я распределял зерно. Она моргнула. Тайвин почти улыбнулся. — Знаю. Разочаровывающий ответ. — Я ожидала чего-нибудь более драматичного. — Большинство катастроф начинается именно с зерна. Он слегка откинулся назад. — Если солдат не кормить, они дезертируют. Если не кормить город, начинается бунт. Если не кормить крестьян, они становятся разбойниками. Если собрать достаточно разбойников в одном месте, рано или поздно кто-нибудь назовет их армией. На его лице мелькнула тень веселья. — Удивительно большая часть политики заключается в том, чтобы люди не умерли с голоду раньше, чем успеют придумать себе новые проблемы. Она едва заметно улыбнулась. — Вчера я потратил три часа на спор двух лордов из-за прав на вырубку леса. — Три часа? — Четыре, если считать часть, где я объяснял им, почему взаимное убийство отрицательно скажется на производстве древесины. — Завтра я получу отчеты от интендантов, сборщиков налогов, купцов, кузнецов, разведчиков, лекарей и еще десятка людей, искренне убежденных, что любое неудобство требует немедленного вмешательства Десницы Короля. Он вновь посмотрел в огонь. — Тысячи решений. Каждый день. Комната снова замолчала. — Ради чего? Тайвин посмотрел на нее. Вопрос удивил его. Большинство людей никогда не спрашивали «зачем». Они спрашивали «как». Спрашивали «кто». Спрашивали «сколько». Но почти никто не спрашивал «ради чего». — Чтобы после меня осталось что-то достойное. Ответ вырвался прежде, чем он успел его обдумать. На её лице появилось странное выражение. — Мой отец получил богатство и почти уничтожил его. Даже сейчас воспоминание оставляло горечь. — Эйрис получил королевство и едва не сжег его. Роберт получил мир и спился. Полено треснуло в камине. — А мне достались последствия. Его взгляд проследил за искрами. — Я предпочел бы не оставить после себя собственные. Долгое время она молча его изучала. Потом отважилась на новый вопрос: — А что насчет Робба Старка? Тайвин поднял бровь. — Что насчет него? — Он объявил себя Королем Севера. В ее голосе не было обвинения, только любопытство. — Если Джоффри падет, почему бы вам не сделать то же самое? Тайвин тихо рассмеялся. Не потому, что идея была нелепой, потому что именно такой ответ и должен был прийти в голову юной северянке. — Хорошо. Он сложил руки перед собой. — Робб Старк становится Королем Севера. Один палец поднялся вверх. — Я становлюсь Королем Запада. Еще один. — Тиреллы коронуют себя в Просторе. Еще один. — Железнорожденные продолжают оставаться железнорожденными, что само по себе уже наказание для всех остальных. Она улыбнулась. Тайвин продолжил: — Дорн идет своим путем. И что дальше? Она пожала плечами. — Каждый правит собой. — Пока не начинают убивать друг друга, — голос его оставался спокойным. — Снова. Он указал на огонь. — Объединенное королевство неудобно, несколько королевств опасны. Почти триста лет Вестерос существовал как единое тело, но убери позвоночник, и очень скоро конечности начнут спорить о том, кому быть головой. Она задумалась. — Возможно. — Не возможно, а неизбежно. Его взгляд стал острее. — Мы расколемся, ослабнем и рано или поздно кто-нибудь это заметит. — Кто? — Дотракийцы. Вольные города. Пираты. Лицо его потемнело. — Рабовладельцы. Это слово он произнес с особым презрением. — Я гордился, что рабство почти исчезло из Вестероса. Люди любят думать, будто цивилизация вечна. Это не так. Голос его стал задумчивым. — Цивилизация — это сад. Если за ним перестать ухаживать, сорняки возвращаются удивительно быстро. Какое-то время в комнате говорил только огонь. Потом девчонка слегка наклонила голову. — Но вы ведь сами описываете сломанную систему. Вы говорите о голоде, войнах, безумных королях, слабых королях, жестоких королях. О том, как один человек способен разрушить труд тысяч других. Она нахмурилась. — Получается, все держится на надежде, что следующий правитель окажется лучше предыдущего. — Твоя дерзость по-прежнему впечатляет. — Вы все время повторяете, что проблема не в Джоффри. — Потому что это действительно так. Она подалась вперед. — Тогда в чем? Несколько секунд Тайвин молчал. Ответ казался опасным, опаснее разговоров об армиях, опаснее разговоров о государственной измене. Наконец он произнес: — Я служил Эйрису. Я служил Роберту. Теперь я служу Джоффри. Горечь в собственном голосе удивила даже его самого. — Три разных человека. Один был безумен, второй был пьяницей, третий бездумно жесток. Он посмотрел ей в глаза. — Разные симптомы. Одна болезнь. Она смотрела на него не отрываясь. Тайвин продолжил тише: — В одном месте сосредоточено слишком много власти, а слишком большая власть со временем становится разновидностью безумия. Признание прозвучало почти как измена. — Не должно существовать человека, который единолично решает судьбу миллионов. Она вдумчиво произнесла: — Это звучит подозрительно революционно, милорд. — Так и есть. Государство не должно зависеть от качества одного рождения. Понимание медленно появлялось в ее глазах. — Тогда от чего оно должно зависеть? Тайвин улыбнулся, но веселья в этой улыбке почти не было. — Если бы я знал ответ на этот вопрос, девочка, я бы уже перестроил весь Вестерос. Она тихо рассмеялась. — Осторожнее. — Мм? В её глазах плясало веселье. — Теперь мы вместе играем в государственную измену. Джоффри может казнить вас за один только этот разговор. Тайвин долго смотрел на нее и вдруг поймал себя на мысли, что мнение этой девчонки стало для него слишком важным, но его улыбка от этого стала только глубже и теплее. Головная боль исчезла окончательно. — Твоя дерзость вдохновляет меня, — признался он наконец. Была уже глубокая ночь, ей пора было спать. Он неохотно поднялся, подошел к ней и ласково потрепал девочку по щеке. — Было очень приятно обсудить с тобой варианты нашего будущего переворота. Зайди ко мне завтра вечером, мы обсудим твою дальнейшую занятость.