Алые стены хранят секреты.

Джисон проснулся от тишины. Это было первое, что он осознал — непривычную, глубокую тишину, в которой не слышно было ни храпа десятка слуг за тонкой перегородкой, ни капающей воды из протекающей крыши, ни чьих-то шагов, ни окриков старших. Только легкий ветер колыхал шелковые занавески, да где-то далеко, словно в другом мире, пела утренняя птица. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Потолок над ним был расписан искусными узорами — драконы, облака, цветы лотоса, выполненные такой тонкой работой, что казались живыми. Стены были затянуты шелком цвета слоновой кости, расшитым серебряными нитями. В углу стояла высокая ширма с изображением гор и сосен, за которой угадывался таз для умывания. Воздух пах благовониями — сандалом, который он уже научился узнавать среди тысяч других запахов, и еще чем-то легким, цветочным. Императорские покои. Джисон сел резко, рывком, и тут же замер, потому что вчерашняя боль отозвалась во всем теле. Губа, разбитая ударом Донхуна, запеклась и ныла. Плечо, где грубые пальцы впивались в кожу, горело. Но главное — он был не один. На подушке рядом, на низком столике, стоял поднос с завтраком. Пар поднимался от рисовой каши, от чая, от мисо супа с тофу и водорослями. Рядом лежала аккуратно сложенная чистая одежда — не та форменная куртка, которую он носил вчера и которую Донхун разорвал в клочья, а новая, из более тонкой ткани, темно-синего цвета, расшитая по вороту скромным, но изящным узором. А рядом с подносом сидел император. Минхо был в простой домашней одежде — темно-серый халат, волосы собраны в низкий хвост, никаких украшений, никакой короны. Он сидел, поджав под себя ноги, и читал какой-то свиток, но когда Джисон сел, поднял глаза. — Проснулся, — сказал он ровно, без вопроса. Джисон мгновенно опустился в поклон, коснувшись лбом подушки. — Ваше Величество, простите, я не должен был спать здесь, я сейчас же уйду... — Сядь, — перебил Минхо. — Ешь. Джисон замер, не поднимая головы. — Я сказал — ешь, — повторил император, и в голосе его послышалось то самое раздражение, которое Джисон уже научился распознавать. — Ты вчера ничего не ел. И сегодня будешь есть. Это приказ. Джисон медленно поднялся, сел на подушку, чувствуя себя невероятно неловко. Император, Сын Неба, сидел напротив него и смотрел, как он завтракает. Это было немыслимо. Это нарушало все законы мироздания. Он взял палочки, отломил кусочек рыбы, положил в рот, чувствуя, что не чувствует вкуса. Минхо молчал, читая свиток, но Джисон кожей ощущал его присутствие. Каждые несколько секунд он поднимал глаза — и каждый раз ловил на себе быстрый, внимательный взгляд, который император тут же отводил обратно к свитку. Это было странно. Это заставляло сердце биться быстрее, а руки — дрожать. — Ешь спокойно, — сказал Минхо, не поднимая глаз от свитка. — Я не кусаюсь. Джисон чуть не поперхнулся чаем. Он быстро допил, поставил пиалу и снова опустился в поклон. — Благодарю Ваше Величество за заботу. Я готов приступить к обязанностям. — Обязанности, — Минхо отложил свиток и посмотрел на него. В этом взгляде было что-то новое, чего Джисон не видел раньше. Что-то изучающее, оценивающее. — Твоя обязанность сейчас — прийти в себя. Вчера на тебя напали. Ты в порядке? — Да, Ваше Величество. — Покажи. Джисон замер. Минхо ждал, глядя на него в упор. Пришлось отвести ворот новой одежды, показывая плечо. Синяки за ночь расцвели багрово-синими пятнами — следы пальцев Донхуна проступали отчетливо, как клеймо. Минхо смотрел долго. Слишком долго. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то темное, опасное. — Мазь на столике, — сказал он наконец, отводя взгляд. — Намажешь после завтрака. Три раза в день. — Спасибо, Ваше Величество. Тишина повисла в комнате, густая и тяжелая. Джисон сидел, не зная, что делать — уходить или ждать. Минхо молчал, глядя в окно, на утренний сад, залитый золотым светом. — Тот, кто вчера приходил, — сказал император, не оборачиваясь. — Сынмин. Ты его запомнил? — Да, Ваше Величество. — Он мой друг. Единственный человек во всей империи, которому я доверяю. — Минхо помолчал. — Он считает, что я зря приблизил тебя. Что ты станешь мишенью. Джисон молчал, чувствуя, как внутри все сжимается. — Я ответил ему, что это мое дело, — продолжил Минхо. — Что я сам решаю, кто рядом со мной. Но он прав. Ты станешь мишенью. Уже стал. Вчерашнее — только начало. — Я понимаю, Ваше Величество. — Понимаешь? — Минхо резко повернулся. В его глазах горел странный огонь. — Ты понимаешь, что теперь каждый, кто захочет добраться до меня, пойдет через тебя? Что тебя будут пытать, чтобы узнать мои секреты? Что тебя будут убивать, чтобы наказать меня? Ты это понимаешь? Джисон сглотнул. В горле пересохло. — Да, Ваше Величество. — И ты все равно хочешь остаться? Джисон посмотрел на него. На этого человека, который мог быть холодным и безжалостным с сановниками, который казнил и миловал, который правил миллионами — и который сейчас смотрел на него с такой странной смесью гнева, тревоги и еще чего-то, чему Джисон не мог найти названия. — Я хочу остаться, — сказал он тихо, но твердо. — Если Ваше Величество позволит. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Тогда слушай. Он поднялся, прошелся по комнате, остановился возле Джисона. — Дворец — это змеиное гнездо. Ты уже понял. Каждый здесь — враг, даже если улыбается. Каждый хочет власти, денег, влияния. Я держу их в узде железной рукой, но они только и ждут, когда я ослаблю хватку. — Военный министр Чон Хекчин — самый опасный из них. У него армия, у него союзники среди северных кланов, у него деньги. Вчерашний Донхун был его псом. Чон Хекчин не простит мне его ссылки. Он будет искать способ отомстить. И, скорее всего, пойдет через тебя. — Я буду осторожен, Ваше Величество. — Недостаточно, — отрезал Минхо. — Ты будешь делать то, что я скажу. Не ходить одной по коридорам. Не разговаривать с незнакомцами. Не брать ничего из чужих рук. Есть только то, что подают с моей кухни. Если кто-то позовет тебя — сначала проверяй у стражи. Если сомневаешься — зови меня. Даже если тебе кажется, что это пустяк. Джисон слушал, кивая. Каждое слово императора врезалось в память. — Ты понял? — Да, Ваше Величество. Минхо кивнул, и отошел к окну. — Сегодня у меня снова совет. Ты будешь подавать чай, как вчера. Но теперь — смотри в оба. Запоминай лица. Кто на кого смотрит. Кто кому улыбается. Кто молчит, когда другие говорят. Все, что покажется странным — докладывай мне. Лично. После совета. — Я понял, Ваше Величество. — И еще, — Минхо помедлил. — Сынмин останется во дворце еще на несколько дней. Он будет приходить ко мне. Если он позовет тебя — иди. Ему можно доверять. Почти как мне. Джисон кивнул, хотя внутри кольнуло странное чувство. Почти как мне. Значит, не совсем. Минхо, словно прочитав его мысли, усмехнулся — криво, устало. — Никому нельзя доверять полностью, Джисон. Даже мне. Запомни это. Это сохранит тебе жизнь. Он подошел к столику, взял пиалу с остывшим чаем, отпил глоток. — А теперь иди. Приведи себя в порядок. Вон там, за ширмой, вода и все нужное. Через час придет портной — сошьет тебе новую одежду, подобающую твоему новому положению. Потом завтрак, потом совет. Вопросы есть? — Нет, Ваше Величество. — Тогда иди. Джисон поднялся, поклонился и направился за ширму. Там действительно оказался таз с теплой водой, чистое полотенце, гребень, даже зубной порошок в изящной фарфоровой коробочке. Он умывался, причесывался, приводил себя в порядок — и все это время чувствовал спиной взгляд императора. Когда он вышел из-за ширмы, Минхо уже сидел за столом с бумагами. Он не поднял головы, но Джисон заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие кисть. — Иди, — сказал император, не глядя. — Портной ждет в приемной. Джисон поклонился и вышел, чувствуя, как колотится сердце. Портной оказался маленьким суетливым человечком с цепкими глазами и быстрыми пальцами. Он кружил вокруг Джисона, снимая мерки, бормоча что-то о тканях, фасонах, вышивке. Джисон стоял неподвижно, раскинув руки, и чувствовал себя не в своей тарелке. — Такой тонкий стан, — приговаривал портной, обматывая его сантиметровой лентой. — Редко встретишь у слуг. Император будет доволен. Джисон покраснел. Император будет доволен? При чем здесь император? — Сколько заказов от самого господина я выполнял, — продолжал болтать портной, записывая цифры на маленьком свитке. — Но чтобы для слуги — впервые. И ткань какую выбрал — шелк, высший сорт. Вы, молодой господин, видно, особенный. — Я просто слуга, — тихо сказал Джисон. — Слуга, которого император одевает в шелка? — портной хмыкнул, закалывая булавками очередную мерку. — Ну-ну. Он закончил, собрал свои инструменты и ушел, пообещав принести готовую одежду к вечеру. Джисон остался один в маленькой приемной, примыкающей к императорским покоям. Он сел на скамью у стены и закрыл глаза. Слишком много всего произошло за последние сутки. Слишком быстро все менялось. Еще вчера утром он был никем, одним из сотен слуг, незаметной тенью. А сегодня... сегодня император кормил его завтраком, портной шил ему шелковую одежду, а враги охотились за ним, чтобы добраться до трона. *** Он не заметил, как задремал. Разбудил его мягкий голос: — Эй, красавчик, просыпайся. Джисон вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стоял Ким Сынмин — вчерашний гость, друг императора. Он улыбался все той же открытой улыбкой, но в глазах его Джисон заметил любопытство и легкую настороженность. — Господин Сынмин, — Джисон вскочил, поклонился. — Простите, я не должен был спать... — Да брось, — Сынмин махнул рукой. — Ты вчера через такое прошел, имеешь право. Минхо мне рассказал. Про Донхуна. Он сел рядом на скамью, жестом приглашая Джисона сделать то же самое. — Как ты? — Хорошо, господин. Спасибо. — Врешь, — спокойно сказал Сынмин. — Но ладно, не хочешь говорить — не надо. Я не затем пришел. Он помолчал, разглядывая Джисона. — Я знаю Минхо пятнадцать лет. С детства. Мы вместе учились, вместе дрались, вместе росли. Я видел, как он стал императором. Видел, как хоронил отца. Как женился на императрице, которую не любил. Как отправлял на казнь друзей детства, которые предали его. — Сынмин говорил тихо, серьезно, без тени своей обычной улыбки. — Я никогда не видел, чтобы он так смотрел на кого-то. Джисон замер. — Как? — выдохнул он. Сынмин усмехнулся. — Как на что-то... важное. Как на то, что он хочет защитить. Знаешь, Минхо — он не из тех, кто легко привязывается. Он вообще не привязывается. Слишком больно терять. Но на тебя... — Сынмин покачал головой. — Не знаю, что ты сделал, но ты зацепил его. — Я ничего не делал, — прошептал Джисон. — Я просто принес чай. — Просто принес чай, — эхом повторил Сынмин. — Может, в этом и дело. Ты не пытался ему понравиться. Не строил глазки. Не лез в постель. Ты просто был собой. Испуганным, тихим, но настоящим. Он поднялся. — Я не знаю, чем это кончится, малыш. Минхо — император. У него есть долг, есть страна. Он не может просто взять и быть с тем, кем хочет. Но если ты сделаешь ему больно... — Сынмин посмотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде вдруг мелькнула сталь, — я найду тебя. Даже под землей. Он улыбнулся — снова своей открытой улыбкой, словно только что не угрожал. — Ладно, пойду. Минхо ждет. А ты готовься к совету. Сегодня будет весело. И он ушел, насвистывая какую-то мелодию. Джисон остался сидеть на скамье, чувствуя, как внутри все переворачивается. Сынмин ошибался. Император не мог смотреть на него так, как он сказал. Не мог. Это было невозможно. Но почему тогда сердце билось так часто, а в груди разливалось тепло? Совет начался ровно в час Дракона. Десять высших сановников империи вошли в зал, и в этот раз Джисон смотрел на них иначе. Он видел не просто важных людей в дорогих одеждах — он видел хищников, которые только и ждали момента, чтобы вцепиться друг другу в глотку. Министр финансов лоснился от пота и нервно теребил свиток. Военный министр, сухой и жилистый, сидел с каменным лицом, но его пальцы чуть заметно подрагивали. Глава цензората улыбался своей вечной масляной улыбкой, но глаза его бегали по залу, цепляясь за каждого. Император вошел — и воздух в зале изменился. Минхо был в официальном облачении, тяжелом и величественном, но Джисон, стоящий у стены, видел то, чего не видели другие. Он видел легкую тень под глазами — император не спал этой ночью. Видел, как на секунду задержался его взгляд на нем, прежде чем обратиться к сановникам. Сановники опустились на колени, коснулись лбами пола. Минхо прошел мимо них, сел во главе стола. — Начинайте, — коротко бросил он. Первым, как и вчера, взял слово министр финансов. Он докладывал о доходах и расходах, путался, заглядывал в свитки, обливался потом. Минхо слушал молча, постукивая пальцем по столу. Тук. Тук. Тук. — Стоп, — сказал он, когда министр дошел до статьи о "непредвиденных расходах на северные провинции". — Откуда эта цифра? — Ваше Величество, это... это отчеты с мест... — Отчеты с мест, — повторил Минхо. Он взял свиток, пробежал глазами. — Здесь написано, что северные провинции запросили пятьдесят тысяч лян на восстановление после наводнения. Но вчера я получил донесение от своего человека на севере. Там сказано, что наводнение было незначительным и обошлось местной казне в десять тысяч. Где остальные сорок? Министр финансов побледнел. Открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ваше Величество, возможно, мой человек ошибся... — Твой человек? — Минхо поднял бровь. — Ты признаешь, что посылал своего человека на север, не поставив в известность цензорат? — Я... я не... — Сядь, — оборвал Минхо. — С тобой я разберусь позже. Он перевел взгляд на военного министра. — Твоя очередь. Что там с армией? Военный министр Чон Хекчин поднялся. Сухой, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами, он двигался с грацией старого воина. В его глазах горел холодный, расчетливый огонь. — Ваше Величество, армия готова к любым приказам. Северные гарнизоны усилены, южные провинции патрулируются, столичный полк ждет вашего распоряжения. — Ждет моего распоряжения, — повторил Минхо. — А где сейчас столичный полк? Военный министр замер на секунду. — В казармах, Ваше Величество. Как обычно. — В казармах, — Минхо усмехнулся. — А я слышал, что вчера ночью две тысячи солдат вышли из казарм и направились к восточным воротам. Зачем? В зале повисла тишина. Джисон видел, как побледнел военный министр, как дернулся уголок его рта. — Ваше Величество, это обычные учения. Я докладывал... — Ты ничего мне не докладывал, — перебил Минхо. — И учения в ночное время без моего ведома — это не учения. Это измена. — Ваше Величество! — военный министр рухнул на колени. — Клянусь, это просто учения! Я не посмел бы... — Ты уже посмел, — холодно сказал Минхо. — Ты посмел отправить своих людей к восточным воротам. Ты посмел покрывать казнокрадство министра финансов. Ты посмел, — он сделал паузу, и его голос стал тише, но от этого страшнее, — натравить своего пса на моего слугу. Джисон вздрогнул, услышав это. Все взгляды в зале обратились на него. Он опустил глаза, чувствуя, как горят щеки. — Донхун действовал по моему приказу? — военный министр поднял голову, в его глазах мелькнуло изумление. — Ваше Величество, я ничего не знал об этом! Донхун самовольно... — Донхун уже в северных рудниках, — перебил Минхо. — И ему там очень плохо. Ты хочешь составить ему компанию? Военный министр молчал, вжав голову в плечи. Минхо смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что даже Джисону, стоящему у стены, стало не по себе. — Сядь, — наконец сказал император. — Мы еще вернемся к этому разговору. Он перевел взгляд на главу цензората, который сидел с непроницаемым лицом, но Джисон заметил, как блестят его глаза — он наслаждался унижением коллег. — Ты, — Минхо указал на него пальцем. — Что скажешь? Глава цензората поднялся, поклонился. — Ваше Величество, цензорат следит за порядком. Мы замечаем всё. И мы заметили, что в последнее время некоторые сановники слишком часто встречаются без официального повода. Он бросил быстрый взгляд на военного министра. — Мы составили список. Если Ваше Величество пожелает... — Желаю, — кивнул Минхо. — Принесешь после совета. Глава цензората поклонился и сел, довольно улыбаясь. Следующие два часа тянулись бесконечно. Обсуждали налоги, зерно, дороги, границы, назначения, снятия. Джисон подавал чай, менял свитки, подавал кисти — и смотрел. Запоминал. Впитывал. Он видел, как военный министр сидит, сжав кулаки под столом, и смотрит в одну точку. Как министр финансов вытирает пот со лба дрожащей рукой. Как глава цензората переглядывается с каким-то мелким чиновником в углу. Как двое сановников обмениваются быстрыми, едва заметными кивками, когда речь заходит о северных провинциях. И еще он видел, как император иногда смотрит на него. Краем глаза, мельком, всего на секунду. Но Джисон чувствовал этот взгляд кожей. Он обжигал, заставлял сердце биться быстрее, а руки — дрожать, когда он наливал чай. В какой-то момент, проходя мимо императора, чтобы сменить свиток, Джисон случайно задел его руку. Всего на миг, кончиками пальцев. Минхо вздрогнул — едва заметно, но Джисон увидел. И на секунду их взгляды встретились. В глазах императора было что-то такое, от чего у Джисона подкосились ноги. Что-то темное, глубокое, голодное. Он опустил глаза и отошел к стене, чувствуя, как горит кожа в том месте, где они соприкоснулись. *** Совет закончился через три часа. Сановники разошлись, унося с собой свои интриги и страхи. Джисон начал убирать посуду, двигаясь быстро и бесшумно. — Оставь, — раздался за спиной знакомый голос. Джисон обернулся. Минхо стоял у окна, глядя на него. Он снял официальную шапку, и в простой одежде снова казался почти обычным. — Подойди. Джисон подошел. Остановился в шаге, чувствуя, как от императора исходит жар. — Ты все видел, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Что скажешь? Джисон собрался с мыслями. — Военный министр... он боится, Ваше Величество. Он боится, что вы раскроете что-то большее. Он сжимал кулаки под столом, когда вы говорили о северных провинциях. Минхо медленно повернулся. — Дальше. — Министр финансов... он не просто вор. Он заложник. Он оглядывался на военного министра каждый раз, когда говорил о деньгах. Как будто ждал разрешения. — Хорошо. — Глава цензората... он играет свою игру. Он наслаждался тем, как вы унижали других, но сам боится не меньше. Его глаза... они бегали. Он ищет союзников. Минхо смотрел на него долго, изучающе. — Ты замечаешь больше, чем многие мои советники, — сказал он наконец. — Это ценно. И опасно. — Я знаю, Ваше Величество. — Знаешь, — Минхо усмехнулся. — Ты много знаешь для того, кто всего лишь принес чай. Джисон опустил глаза. Тишина повисла между ними, тяжелая, напряженная. — Иди, — сказал Минхо. — Отдохни. Вечером придешь снова. Джисон поклонился и пошел к двери. — Джисон. Он обернулся. — Будь осторожен, — голос императора звучал тихо, но в нем было что-то, от чего сердце пропустило удар. — Очень осторожен. — Я буду, Ваше Величество. Он вышел в коридор и прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени. Слишком много всего. Слишком много взглядов. Слишком много чувств, которым не было названия. *** День тянулся медленно. Джисон вернулся в свою каморку, но там было холодно и пусто. Он посидел на тюфяке, глядя в стену, потом встал и пошел бродить по дворцу. Недалеко — только по тем коридорам, которые знал, которые были безопасны. Он думал о Минхо. О том, как император смотрел на него сегодня. О том, как дрогнули его пальцы при случайном прикосновении. О том, что Сынмин сказал утром. "Я никогда не видел, чтобы он так смотрел на кого-то". Это было невозможно. Не мог император, Сын Неба, повелитель миллионов, смотреть на него, жалкого омегу-слугу, как на что-то важное. Это противоречило всем законам мироздания. Но почему тогда сердце билось быстрее каждый раз, когда он думал об этом? Он забрел в императорский сад — огромный, ухоженный, с прудами, мостиками, беседками. Здесь было тихо и красиво. Джисон сел на скамью у пруда, глядя на золотых рыбок, снующих в прозрачной воде. — Здесь обычно не разрешают сидеть слугам, — раздался голос за спиной. Джисон вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла женщина — молодая, красивая, в дорогих одеждах, расшитых золотом и жемчугом. Ее лицо было безупречным, как фарфоровая маска, а глаза — холодными и пустыми. Джисон мгновенно рухнул на колени. — Ваше Величество императрица, простите, я не знал, я сейчас уйду... — Встань, — голос императрицы звучал ровно, без эмоций. — Я не кусаюсь. Джисон поднялся, не поднимая глаз. Он чувствовал, как по спине бежит холодный пот. Императрица. Жена императора. Та, о которой говорил Сынмин — та, на которой Минхо женился, но не любил. — Ты тот самый слуга, о котором все говорят, — сказала она, разглядывая его без тени интереса. — Тот, кого император приблизил к себе. — Я просто слуга, Ваше Величество. — Просто слуга, которого император защищает от нападений, кормит завтраком и одевает в шелка, — усмехнулась она. — Да, я знаю. Во дворце нет секретов. Она обошла его кругом, разглядывая, как диковинную зверушку. — Ты даже не красив. Обычный. Что он в тебе нашел? Джисон молчал, не зная, что ответить. — Ладно, — императрица махнула рукой. — Это не мое дело. Мое дело — рожать наследников и украшать собой трон. А чем занимается император в свободное время — меня не касается. Она повернулась и пошла прочь, даже не взглянув на него. Джисон смотрел ей вслед, чувствуя странную смесь облегчения и жалости. Она была красива. Она была императрицей. Но в ее глазах была такая пустота, что становилось страшно. *** Вечер опустился на дворец быстро, как всегда. Джисон снова шел в покои императора, но на этот раз его сопровождал стражник — молодой парень с серьезным лицом, которого Минхо приставил к нему после вчерашнего. В руках Джисон нес поднос с ужином — легким, но изысканным, как любил император. Стражник остался у дверей. Джисон вошел один. В покоях горели свечи. Минхо сидел за столом, заваленным свитками, и что-то писал. Когда Джисон вошел, он поднял голову. — Поставь на столик. И садись. Джисон поставил поднос, но садиться не решился. — Я сказал — садись, — повторил Минхо, не поднимая глаз от свитка. — И ешь со мной. — Ваше Величество, я не могу... — Можешь. Я приказываю. Джисон медленно опустился на подушку напротив императора. Минхо отложил кисть, подвинул к нему часть блюд. — Ешь. Они ели молча. Джисон почти не чувствовал вкуса — только смотрел, как двигаются руки императора, как он отпивает чай, как хмурится, думая о чем-то своем. — Сегодня во дворец прибудет делегация из южных провинций, — сказал Минхо, когда с едой было покончено. — Будут пиры, церемонии. Ты будешь рядом. — Я? — удивился Джисон. — Но я же просто слуга... — Ты мой личный слуга, — перебил Минхо. — Ты будешь подавать мне чай, следить, чтобы никто не подсыпал яд, и запоминать все, что увидишь и услышишь. — Ваше Величество доверяет мне такую ответственность? Джисон поднял глаза на императора и тут же опустил, испугавшись собственной смелости. Он стоял в покоях Минхо, только что получив приказ сопровождать императора на завтрашнем пиру, и чувствовал, как внутри все дрожит от волнения. Минхо не ответил сразу. Он смотрел на Джисона долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце пропускало удар. — Доверяю, — наконец сказал он. — Ты уже доказал, что умеешь смотреть и слушать. И что у тебя есть голова на плечах. Он помолчал, потом добавил тише: — Иди. Завтра будет долгий день. Отдохни. Джисон поклонился и направился к двери. У самого выхода его остановил голос императора: — Джисон. Он обернулся. Минхо стоял у окна, глядя на темнеющее небо. В свете свечей его профиль казался вырезанным из драгоценного камня — четкий, благородный, но такой усталый. — Та женщина в саду... императрица, — сказал он, не оборачиваясь. — Что она тебе сказала? Джисон замер. Откуда император знает? Он был в саду? Следил? Или просто... чувствовал? — Она... она спросила, что Ваше Величество во мне нашел, — тихо ответил Джисон, решив, что правда безопаснее лжи. — Сказала, что я обычный. И что ее дело — рожать наследников и украшать трон. Тишина повисла в комнате, густая и тяжелая. Минхо молчал так долго, что Джисон уже решил, что ответа не последует. Он уже хотел поклониться и уйти, но император заговорил. — У нее не будет наследников, — сказал он, и в голосе его послышалась такая горечь, что Джисон вздрогнул. — Никогда. Минхо резко повернулся от окна и прошел к низкому столику, где стоял чайник с остывшим чаем. Он налил себе пиалу, сделал глоток, поморщился — чай давно остыл — но пить не перестал. — Ты, наверное, думаешь, почему я женился на ней, — сказал он, не глядя на Джисона. — Все думают. Династический брак, говорят. Объединение кланов, говорят. Политический союз. Он усмехнулся — криво, горько. — Это правда. Ее клан богат и влиятелен. Без их поддержки я бы не удержал трон в первые годы. Отец оставил мне империю в руинах — казна пуста, армия разваливается, кланы грызутся за власть. Мне нужны были союзники. Любой ценой. Джисон слушал, боясь дышать. Император говорил с ним — с ним, омегой-слугой — о таких вещах, о которых, наверное, не говорил ни с кем. — Она знала это, когда выходила за меня, — продолжил Минхо, глядя в стену невидящими глазами. — Знала, что я не люблю ее. Знала, что между нами ничего не будет, кроме титулов и обязанностей. Мы заключили сделку. Она получает положение, богатство, власть. Я получаю ее клан. Он допил остывший чай и поставил пиалу на столик. — Но даже в таких сделках есть место для... надежды, — голос его стал тише. — Ее клан надеялся на наследника. Я надеялся, что со временем... что мы сможем... — он не договорил, махнул рукой. — Не смогли, — сказал он просто. — Не потому, что не пытались. Пытались. В первый год — часто. Во второй — реже. На третий — перестали. Она не хотела. Я не хотел. Между нами ничего не было с самого начала, а со временем не появилось. Только пустота. Минхо повернулся и посмотрел на Джисона. В его глазах была такая усталость, что у Джисона сжалось сердце. — Ты спросишь, почему я не разведусь с ней? Не отошлю в храм, не найду другую? — он покачал головой. — Не могу. Ее клан все еще силен. Если я трону ее, они поднимут бунт. А у меня и так врагов хватает. Военный министр только и ждет, когда я оступлюсь. Министр финансов ворует, прикрываясь им. Глава цензората плетет интриги против всех сразу. Императрица — мой якорь. Тяжелый, холодный, но без него меня унесет в открытое море. Он замолчал. Тишина заполнила комнату, тяжелая, как свинец. — Я не должен был тебе этого говорить, — наконец произнес Минхо. — Ты слуга. Я император. Между нами пропасть. — Ваше Величество... — начал Джисон. — Но ты единственный, кто слушает, — перебил Минхо, и в его голосе вдруг прозвучала такая уязвимость, что у Джисона перехватило дыхание. — Не потому, что должен. Не потому, что боишься. А потому что... я не знаю почему. Но ты слушаешь. И не осуждаешь. И не пытаешься использовать. Он подошел ближе. Остановился в шаге от Джисона. — Ты даже не представляешь, как это редко, — тихо сказал он. — Во дворце все врут. Все играют. Все хотят чего-то от меня. Власти. Денег. Земель. Титулов. А ты... ты просто принес чай. Джисон смотрел на него снизу вверх и не мог отвести взгляд. В глазах императора не было сейчас той холодной стали, которой он прожигал сановников на советах. Не было усталости, которая появлялась после долгих дней. Было что-то другое — теплое, почти нежное, отчего сердце билось где-то в горле. — Я не знаю, что это, — сказал Минхо, глядя на него. — То, что я чувствую, когда ты рядом. Я не хочу это называть. Не хочу думать об этом. Потому что это невозможно. Ты — омега, слуга. Я — император. У меня есть долг, есть страна, есть императрица, даже если между нами ничего нет. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся щеки Джисона. Всего на секунду. Тепло обожгло кожу. — Но когда ты рядом, мне становится легче дышать, — прошептал он. — Глупо, да? Джисон не мог ответить. В горле стоял ком, а глаза защипало от непрошеных слез. Он только покачал головой — нет, не глупо. Минхо убрал руку, отступил на шаг. — Ладно, иди, — сказал он, и голос его снова стал ровным, почти официальным. — Завтра будет долгий день. Отдохни. Джисон поклонился — низко, как только мог — и вышел, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Император только что открыл ему душу. Император, Сын Неба, повелитель миллионов, сказал ему, что с ним легче дышать. Император посмотрел на него так, как не смотрел ни на кого. Это было невозможно. Это было опасно. Это было... Самое прекрасное, что случалось с ним в жизни.