Алые стены хранят секреты.

Он не помнил, как добрался до своей каморки. Ноги несли сами, по знакомым коридорам, мимо застывших стражников, мимо спящих слуг, мимо всего мира, который вдруг перестал существовать. В голове не было мыслей — только тепло, все еще горящее на щеке в том месте, где его коснулись пальцы императора. Джисон упал на свой узкий тюфяк, даже не раздеваясь, и уставился в потолок. Темнота обнимала его, скрывая от чужих глаз, но перед внутренним взором снова и снова вставало лицо Минхо — его глаза, его голос, его слова. "Когда ты рядом, мне становится легче дышать". Это было невозможно. Это было безумием. Император не мог так говорить с омегой-слугой. Это нарушало все законы, все традиции, все, что Джисон знал о мире. Но он сказал. И Джисон слышал. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, пытаясь унять дрожь. Внутри все горело — странным, незнакомым огнем, который не обжигал, а согревал, разливался по венам жидким золотом. Императрица пуста. Между ними ничего нет. Он сказал это сам. Значит... Джисон зажмурился, запрещая себе думать дальше. Нельзя. Но мысли не слушались. Они текли сами, как вода сквозь пальцы, и в центре каждой из них был он — Минхо, император, альфа, который смотрел на него так, словно Джисон был самым важным человеком в мире. *** Утро наступило слишком быстро. Джисон не спал — просто лежал с закрытыми глазами, проваливаясь в дремоту и снова выныривая из нее. Когда за перегородкой зашевелились слуги, он встал, умылся ледяной водой, пытаясь согнать с лица следы бессонной ночи. Новая одежда из темно-синего шелка сидела идеально — портной знал свое дело. Джисон посмотрел на свое отражение в маленьком зеркальце, единственной ценной вещи, доставшейся от матери. Из зеркала на него смотрел не тот испуганный омега, который несколько дней назад дрожал перед императором. Другой. Спокойнее. Увереннее. Или ему только казалось. Стражник уже ждал у входа. Тот же молодой парень с серьезным лицом — Джисон узнал его и даже улыбнулся, на что стражник ответил легким кивком. Они двинулись по коридорам к императорским покоям, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца. Сегодня пир. Сегодня он будет рядом с императором весь вечер. Сегодня он увидит его снова. Минхо был уже одет, когда Джисон вошел. Он стоял перед большим бронзовым зеркалом, а двое слуг поправляли складки его парадного облачения — тяжелого халата цвета ночного неба, расшитого золотыми драконами с изумрудными глазами. Высокая черная шапка с нефритовой пластиной лежала рядом на столике — ее наденут в последний момент. Когда Джисон появился в дверях, Минхо поднял глаза. Встретился с ним взглядом в зеркале — и на секунду в этом взгляде мелькнуло что-то теплое, личное, только для них двоих. — Оставьте нас, — сказал император слугам. Те поклонились и выскользнули из комнаты. Джисон остался стоять у двери, не зная, можно ли подойти. — Иди сюда, — тихо сказал Минхо, не оборачиваясь. Джисон подошел. Остановился в шаге за его спиной, глядя на их отражения в зеркале — император в парадном облачении и он, маленький омега в темно-синем шелке. Они смотрелись странно вместе. Неправильно. И в то же время — правильно. Так, как должно быть. — Ты не спал, — сказал Минхо, разглядывая его в зеркале. — Под глазами тени. — Ваше Величество тоже, — тихо ответил Джисон. Минхо усмехнулся — коротко, почти неслышно. — У императоров нет времени на сон. Он повернулся, и теперь они стояли лицом к лицу. Совсем близко. Джисон чувствовал запах сандала и еще чего-то — теплого, древесного, такого родного, что хотелось закрыть глаза и просто дышать. — Сегодня будь особенно осторожен, — сказал Минхо, глядя на него сверху вниз. — На пиру будет много людей. Много врагов. Военный министр приведет своих людей. Глава цензората будет искать слабые места. Даже те, кто улыбается, могут иметь нож за пазухой. — Я буду смотреть в оба, Ваше Величество. — Знаю, — Минхо кивнул. — Поэтому ты и будешь рядом. Он протянул руку и поправил воротник на куртке Джисона — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он просто. — Эта одежда тебе идет. Джисон покраснел до корней волос. — Спасибо, Ваше Величество. — Пойдем, — Минхо взял со столика шапку, надел ее, и в одно мгновение превратился из того усталого человека, который говорил с Джисоном ночью, в императора — холодного, величественного, недоступного. — Нас ждут. *** Пиршественный зал сиял огнями. Сотни свечей горели в огромных люстрах, отражаясь в золотой посуде, в драгоценностях гостей, в их глазах, блестящих от вина и предвкушения. Длинные столы тянулись вдоль стен, уставленные яствами — жареные поросята с яблоками в зубах, рыба в золотистой корочке, горы фруктов, пирамиды сладостей. В центре зала танцевали девушки в разноцветных шелках, под звуки флейт и барабанов. Во главе стола, на возвышении, стоял трон императора. Рядом — место для императрицы, чуть ниже, как того требовал этикет. Джисон стоял за троном, чуть сбоку, готовый в любой момент подать чай, сменить блюдо, выполнить любое приказание. Он был невидим для гостей — просто часть обстановки, просто слуга. Но он видел всё. Сановники входили в зал, раскланивались, занимали свои места согласно рангу. Военный министр Чон Хекчин прошел с каменным лицом, даже не взглянув на императора — вызов, который заметили многие. Министр финансов, напротив, кланялся слишком низко, слишком долго, пытаясь загладить вчерашние провалы. Глава цензората улыбался всем подряд, но глаза его бегали по залу, цепляясь за каждого. А потом вошла императрица. Джисон увидел ее впервые так близко, при таком свете. Она была прекрасна — безупречная кожа, огромные глаза, тонкие черты лица. На ней было платье из парчи, расшитое жемчугом, в волосах сверкали нефритовые шпильки. Она двигалась плавно, величественно, словно плыла по воздуху. Но глаза ее были пусты. Она прошла к своему месту, даже не взглянув на императора, села и замерла, как фарфоровая кукла. Джисон смотрел на нее и вспоминал слова Минхо: "Между нами ничего нет. Только пустота". Теперь он понимал, что это значит. Пир начался. Гости ели, пили, смеялись, обменивались тостами. Торговцы из южных провинций наперебой расхваливали свои товары. Местные аристократы заискивали перед императором. Сановники плели интриги прямо за столом, переглядываясь, перешептываясь, обмениваясь записками. Джисон видел всё. Видел, как военный министр дважды переглянулся с одним из южных торговцев — быстрый обмен взглядами, едва заметный кивок. Видел, как министр финансов под столом сжимает и разжимает кулаки, глядя на императора. Видел, как глава цензората улыбается, а его пальцы выстукивают какой-то ритм на колене — нервный, быстрый. И видел, как император иногда смотрит на него. Краем глаза, мельком, всего на секунду. Но в этих взглядах было столько всего, что Джисону приходилось делать над собой усилие, чтобы не покраснеть. В какой-то момент к императору подошел южный торговец — толстый, лоснящийся, с маслеными глазками. Он низко поклонился и протянул кубок с вином. — Ваше Величество, позвольте поднести вам лучшее вино из моих погребов, — пропел он. — В знак уважения от южных провинций. Минхо взял кубок, поднес к губам... — Ваше Величество, — тихо сказал Джисон, делая шаг вперед, выставляя руку чтоб отодвинуть бокал. Всего одно действие. Император замер. Он повернулся к Джисону. Тот стоял, опустив глаза, но его пальцы чуть заметно дрожали. Минхо поставил кубок на стол. — Откуда вино? — спросил он у торговца, и голос его был ровным, спокойным. — Из моих собственных погребов, Ваше Величество! Лучший урожай, выдержка двадцать лет... — Кто его пробовал? Торговец замялся на секунду. — Мои слуги, Ваше Величество. Они пьют то же самое. — Позови их, — приказал Минхо. Торговец побледнел. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом щелкнул пальцами, подзывая двух слуг, стоявших у входа. — Пейте, — Минхо указал на кубок. Слуги переглянулись. Один взял кубок, отпил глоток. Передал другому. Тот тоже отпил. Прошло несколько секунд. Потом минута. Ничего не происходило. — Ваше Величество, я же говорил... — начал торговец, улыбаясь. Первый слуга неожиданно схватился за горло. Он захрипел, побагровел, рухнул на колени. Второй последовал за ним через несколько мгновений. Они бились в судорогах на полу, изо рта пошла пена, потом кровь. Через минуту оба затихли. Зал замер в ледяной тишине. Торговец рухнул на колени, стуча лбом о пол. — Ваше Величество, я не знал! Клянусь, я не знал! Меня подставили! Кто-то подсыпал яд! Я не виноват! Минхо смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ни гнева, ни удивления — только ледяное спокойствие. — Ты принес яд во дворец, — сказал он. — Ты пытался отравить императора. — Ваше Величество, пощадите! — завыл торговец. — Стража, — позвал Минхо. Гвардейцы появились мгновенно. — Этого человека — в подземелья. Допросить. Узнать, кто за ним стоит. А этих двоих, — он кивнул на мертвых слуг, — похоронить с почестями. Они спасли мне жизнь. Гвардейцы увели визжащего торговца. Слуги унесли тела. Зал все еще молчал, потрясенный. Минхо медленно повернулся к Джисону. Тот стоял у трона, бледный, с трясущимися руками. Он только что снова спас императора — и видел, как умирают люди. Двое людей, которые просто выполняли свою работу. — Подойди, — тихо сказал Минхо. Джисон подошел. Ноги едва слушались. — Ты снова спас меня, — сказал император, глядя на него. — Как ты узнал? — Я не знал, — прошептал Джисон. — Я просто... я почувствовал. Его взгляд был неправильный. Слишком сладкий. Слишком настойчивый. И он смотрел на кубок, когда вы подносили его к губам. Смотрел так, будто ждал. Минхо кивнул. В его глазах было что-то новое — не просто благодарность, а что-то более глубокое, более личное. — Ты мой ангел-хранитель, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Джисон. — Мой маленький персик. Джисон покраснел до корней волос. — Иди отдохни, — сказал Минхо громче, для всех. — Ты заслужил. Джисон поклонился и вышел, чувствуя на себе сотни взглядов. Теперь все знали. Теперь все видели. Император приблизил омегу-слугу. Император слушает его. Император доверяет ему жизнь. Это вознесение. И это приговор. В коридоре его догнал Сынмин. — Эй, красавчик, постой. Джисон обернулся. Друг императора смотрел на него с новым выражением — не насмешливым, не любопытным. Уважительным. — Ты молодец, — сказал Сынмин просто. — Я думал, Минхо с ума сошел, когда приблизил тебя. Думал, ошибка. Слабость. А ты дважды спас ему жизнь за два дня. Он покачал головой. — Теперь я понимаю, почему он на тебя так смотрит. — Как? — выдохнул Джисон. — Как на чудо, — усмехнулся Сынмин. — Как на то, чего у него никогда не было и вдруг появилось. Он хлопнул Джисона по плечу. — Береги его, малыш. И себя береги. Теперь у тебя врагов будет еще больше. И ушел, насвистывая, оставив Джисона одного в пустом коридоре. *** Ночью, когда дворец затих, Джисон сидел в своей каморке и смотрел на маленькое зеркальце. Из отражения на него смотрел омега с запахом персика, который дважды спас императора. Которого император назвал "мой маленький персик". Которому император доверяет больше, чем сановникам с их титулами и богатством. За стеной капала вода из протекающей крыши. Где-то далеко перекликались стражники. А в груди Джисона билось сердце, полное такого тепла, что можно было согреть весь дворец. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сколько врагов нажил. Не знал, чем это кончится. Но знал одно: когда он рядом с Минхо, императору легче дышать. И ради этого стоило жить. Ночь опустилась на дворец тяжелым черным шелком. Джисон не спал. Он лежал на своем узком тюфяке, глядя в потолок, и перед глазами снова и снова вставала сцена на пиру. Мертвые слуги, корчащиеся на полу. Пена, кровь, застывшие глаза. И взгляд Минхо — не на умирающих, не на перепуганных гостей, а на него, Джисона. Т Тот взгляд, в котором было столько всего, что словами не передать. Он спас императора. Во второй раз. "Мой маленький персик", — сказал Минхо. Шепотом, только для него. Но эти слова жгли кожу до сих пор. Джисон перевернулся на бок, подтянул колени к груди. В каморке было холодно, но внутри горел огонь — странный, пугающий, сладкий. Он думал о Минхо. О том, как император смотрел на него сегодня. Не теми быстрыми, мимолетными взглядами, что раньше. Нет. Сегодня Минхо смотрел на него иначе. Дольше. Глубже. Так, словно не мог оторваться. Когда Джисон подошел к трону после того, как увели торговца, Минхо проводил взглядом каждый его шаг. Когда Джисон остановился в шаге, император посмотрел на него снизу вверх — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джисона подкосились колени. Не благодарность. Не удивление. Что-то другое. Темное, теплое, собственническое. "Ты мой ангел-хранитель", — сказал он. И его глаза говорили то же самое. Джисон зарылся лицом в подушку, чувствуя, как горят щеки. Нельзя. Опасно. Безумно. Но сердце не слушалось. *** Утром его снова вызвали. Стражник — тот же молодой парень, чье имя Джисон наконец узнал: Чан — ждал у входа с обычным серьезным лицом. Но когда Джисон вышел, в его глазах мелькнуло что-то новое. Уважение? Любопытство? Весь дворец уже знал о вчерашнем. Весь дворец говорил о том, как омега-слуга спас императора. — Господин Джисон, — Чан поклонился чуть ниже обычного. — Я не господин, — смутился Джисон. — Я просто слуга. — Вы спасли императора, — просто сказал Чан. — Дважды. Для меня вы господин. Джисон не нашелся, что ответить. Они двинулись по коридорам, и он чувствовал на себе взгляды — слуги, мимо которых они проходили, провожали его глазами. Кто-то с удивлением, кто-то с завистью, кто-то с непонятным выражением, от которого по спине бежал холодок. В императорских покоях было тихо. Минхо сидел за низким столиком у окна, одетый в простой темно-серый халат. Волосы были распущены — непривычное, почти интимное зрелище. Перед ним стоял чайник и две пиалы. Когда Джисон вошел, Минхо поднял голову. Их взгляды встретились — и застыли. Император смотрел на него долго. Очень долго. Так, что Джисон почувствовал, как краска заливает щеки, шею, уши. В этом взгляде не было ничего официального, ничего императорского. Это был взгляд мужчины на того, кто ему дорог. Кого он хочет видеть. С кем хочет быть. — Подойди, — тихо сказал Минхо. — Садись. Джисон подошел. Опустился на подушку напротив императора. Между ними был только низкий столик с чайником, но расстояние казалось невероятно маленьким. Он чувствовал запах сандала — теплый, древесный, родной. Чувствовал тепло, исходящее от тела Минхо. Видел, как блестят его глаза в утреннем свете. Минхо налил чай в обе пиалы. Одну подвинул Джисону. — Пей. Джисон взял пиалу, чувствуя, как горячий фарфор обжигает ладони. Сделал глоток. Чай был сладким, с легким привкусом меда и каких-то трав. — Ты вчера снова спас меня, — сказал Минхо, глядя на него поверх своей пиалы. — Я до сих пор не знаю, как тебя благодарить. — Ваше Величество не должен благодарить. Я просто делаю свою работу. — Твоя работа — подавать чай, — возразил Минхо. — А ты спасаешь мне жизнь. Это немного больше, чем просто работа. Джисон опустил глаза, не зная, что ответить. — Посмотри на меня, — тихо сказал император. Джисон поднял глаза. Минхо смотрел на него снова тем самым взглядом — долгим, теплым, изучающим. Таким, от которого внутри все переворачивалось. — Ты знаешь, что вчера было? — спросил Минхо. — Не просто покушение. Не просто яд. Это был сигнал. Кто-то очень высокопоставленный хочет моей смерти. И они не остановятся. — Я знаю, Ваше Величество. — И ты все равно хочешь быть рядом? — Да. Минхо смотрел на него еще долго. Потом протянул руку через столик и накрыл ладонь Джисона своей. Простое прикосновение — тепло, сухая кожа, сильные пальцы. Но от него по всему телу пробежала дрожь. — Ты удивительный, — сказал Минхо тихо. — Я не встречал таких, как ты. — Я просто слуга, Ваше Величество. — Ты не просто слуга, — Минхо сжал его пальцы чуть крепче. — Ты — то, ради чего хочется просыпаться по утрам. Джисон замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Ваше Величество... — Знаю, — перебил Минхо. — Не надо ничего говорить. Просто... побудь здесь. Со мной. Они сидели молча, держась за руки, и смотрели, как утреннее солнце заливает сад за окном. Чай остывал в пиалах, где-то вдалеке перекликались птицы, а в комнате было так тихо и спокойно, как не бывало никогда. *** День прошел в обычных заботах. Джисон подавал чай, менял свитки, приносил бумаги. Но все было иначе. Каждый раз, когда он проходил мимо императора, Минхо смотрел на него. Не мельком, не краем глаза — открыто, прямо, не скрываясь. И в этом взгляде было столько тепла, что у Джисона перехватывало дыхание. На совете, куда Джисон снова пришел с подносом, Минхо трижды смотрел на него. Не на сановников, не на свитки — на него. Сановники это заметили. Военный министр сжал кулаки под столом. Глава цензората улыбнулся еще маслянее. Министр финансов побледнел и начал путаться в цифрах еще сильнее обычного. Джисон чувствовал эти взгляды кожей. И чувствовал, как внутри растет что-то новое — не страх, не тревога, а странная гордость. Император смотрит на него. Император выбрал его. Император... Он не смел додумать эту мысль. После совета, когда сановники разошлись, Минхо подозвал его. — Подойди. Джисон подошел. Император сидел за столом, перебирая свитки, но его глаза были устремлены на Джисона. — Ты заметил, как они смотрели? — Да, Ваше Величество. — И что ты чувствовал? Джисон задумался на секунду. — Странное, — признался он. — Я никогда не был в центре внимания. Обычно я тот, кто смотрит из тени. А сегодня... сегодня они смотрели на меня. — И? — И мне было... не по себе. Но в то же время... — он запнулся. — Что? — Я чувствовал себя важным, — прошептал Джисон. — Потому что вы смотрели на меня. Минхо смотрел на него долго. Потом уголок его губ дрогнул в улыбке — редкой, теплой, настоящей. — Ты важный, — сказал он. — Для меня — важный. Джисон покраснел и опустил глаза. — Иди, — тихо сказал Минхо. — Отдохни. Вечером придешь снова. *** Вечером, когда Джисон принес ужин, Минхо уже ждал его. Он сидел на подушках у низкого столика, но не один. Рядом с ним лежала раскрытая шкатулка, полная безделушек — заколки для волос, нефритовые подвески, серебряные браслеты. — Садись, — сказал Минхо, указывая на подушку напротив. Джисон поставил поднос и сел, с любопытством глядя на шкатулку. — Это моей матери, — сказал Минхо, проводя пальцем по нефритовой заколке. — Она любила красивые вещи. Говорила, что даже в самые темные времена нужно носить что-то светлое. Он взял тонкое серебряное кольцо с маленьким персиком, вырезанным из розового кварца. — Это тебе, — сказал он, протягивая кольцо Джисону. Джисон замер. — Ваше Величество, я не могу... — Можешь, — перебил Минхо. — Это не подарок императора слуге. Это подарок... — он запнулся, подбирая слово. — Это просто подарок. От меня тебе. Джисон смотрел на кольцо. Оно было маленьким, изящным, с персиком — его символом, его запахом, его сутью. — Примерь, — тихо сказал Минхо. Джисон взял кольцо дрожащими пальцами. Надел на безымянный палец правой руки. Оно село идеально, словно было сделано специально для него. — Идет тебе, — сказал Минхо, глядя на его руку. Потом поднял глаза. — Теперь ты всегда будешь носить его? — Если Ваше Величество прикажет. — Не приказываю, — Минхо покачал головой. — Прошу. Джисон посмотрел на кольцо, на персик, на серебро, тускло блестящее в свете свечей. Потом на Минхо — на его глаза, в которых было столько тепла, что можно было согреться. — Буду, — сказал он тихо. — Всегда. Минхо улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только для него. — А теперь ешь, — сказал он, кивая на поднос. — Ты сегодня почти ничего не ел. Они ужинали вместе, как делали уже не в первый раз. Но теперь между ними было что-то новое. Что-то, что не требовало слов. Только взгляды. Только прикосновения, когда их руки случайно встречались над столом. Только тишина, которая была не пустой, а наполненной. *** Ночью, лежа в своей каморке, Джисон смотрел на кольцо на пальце. Оно было теплым от его кожи, и казалось, что в нем пульсирует жизнь. Он провел пальцем по персику — гладкому, прохладному, такому совершенному. "Это подарок, — сказал Минхо. — От меня тебе". Император подарил ему кольцо. Не слуге — ему. Просто ему. Потому что хотел. Джисон прижал руку к груди и закрыл глаза. Внутри все пело. *** Утро началось с переполоха. Джисон проснулся от громких голосов за перегородкой. Кто-то бежал, кто-то кричал, где-то хлопали двери. Он вскочил, натянул одежду и выбежал в коридор. — Что случилось? — спросил он у пробегающего мимо слуги. — Император! — выдохнул тот. — Император ранен! Мир остановился. Джисон побежал. Он не помнил коридоров, не помнил поворотов — ноги сами несли его к императорским покоям. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, перед глазами плыло. Только бы успеть. Только бы он был жив. Только бы... У дверей императорских покоев толпились люди — стражники, слуги, лекари. Джисон прорвался сквозь них, не видя ничего, не слыша криков. Минхо сидел на подушках, бледный, с перевязанным плечом. Сквозь белую ткань проступала кровь. Но он был жив. Он был жив! — Джисон, — сказал Минхо, увидев его. И в этом одном слове было столько всего — облегчение, радость, нежность. Джисон рухнул на колени рядом с ним, не в силах стоять. Слезы текли по щекам, но он их не замечал. — Ваше Величество... вы... вы живы... — Жив, — Минхо протянул здоровую руку и коснулся его щеки. — Не плачь. Все хорошо. — Кто? — выдохнул Джисон. — Кто посмел? — Человек военного министра, — ответил Минхо. — Неудачник. Уже в подземельях. — Я убью его, — вырвалось у Джисона прежде, чем он подумал. — Я... — Тише, — Минхо провел большим пальцем по его щеке, стирая слезы. — Ты здесь. Ты со мной. Это главное. Он посмотрел на лекарей, на стражников, на всех, кто толпился в комнате. — Оставьте нас, — сказал он. — Ненадолго. Все вышли. Джисон остался стоять на коленях, все еще плача, все еще не веря. — Иди сюда, — тихо сказал Минхо, похлопывая по подушке рядом с собой. — Сядь. Джисон сел. Минхо взял его руку — ту, с кольцом — и поднес к губам. Поцеловал пальцы, там, где серебро встретилось с кожей. Джисон заметно покраснел. — Ты плачешь из-за меня, — сказал он тихо. — Никто не плакал из-за меня. Никогда. — Вы... вы нужны мне, — прошептал Джисон. — Вы не можете... не имеете права... — Не имею права умирать, — закончил за него Минхо. — Знаю. И не собираюсь. Теперь, когда у меня есть ты — не собираюсь. Он смотрел на него — и в этом взгляде было все. Весь мир. Все чувства, которые нельзя было назвать, но которые уже невозможно было скрывать. — Я не знаю, что это, — сказал Минхо. — То, что я чувствую к тебе. Не знаю, как это назвать. Но это есть. И это самое важное в моей жизни. Джисон смотрел на него и не мог говорить. Только сжимал его руку и чувствовал, как сердце бьется в унисон с сердцем императора. — Останься сегодня, — попросил Минхо. — Просто будь рядом. Я хочу засыпать, зная, что ты здесь. — Останусь, — ответил Джисон. — Навсегда останусь, если позволите. — Позволяю, — улыбнулся Минхо. — Считай это приказом. Они сидели вдвоем в тишине, пока за окном вставало солнце. Раненый император и омега-слуга, держащиеся за руки. И в этом жесте было больше смысла, чем во всех указах и церемониях мира.