Алые стены хранят секреты.

Три дня и три ночи Минхо провел в постели, восстанавливаясь после ранения. Три дня и три ночи Джисон не отходил от него. Лекари приходили, меняли повязки, осматривали рану, давали травяные отвары. Сановники являлись с докладами, стояли у дверей, перешептывались между собой. Сынмин забегал несколько раз в день — проведать друга, пошутить, рассказать последние новости из дворца. Но Джисон оставался. Он подавал лекарства, менял повязки, когда лекари уходили. Приносил еду и следил, чтобы император ел — тот отказывался, ворчал, но под взглядом Джисона сдавался и проглатывал ложку за ложкой. Читал вслух свитки, когда Минхо уставал держать их сам. Просто сидел рядом, держал за руку и молчал — и этого молчания было достаточно. На третью ночь Минхо проснулся от того, что кто-то тихо плакал. Он открыл глаза. В комнате горела одна свеча, отбрасывая дрожащий свет на стены. Джисон сидел на подушке рядом с постелью, поджав ноги, и плакал. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить. Слезы текли по щекам, падали на колени, на темно-синий шелк одежды. — Джисон, — тихо позвал Минхо. Тот вздрогнул, поднял мокрые глаза. — Ваше Величество, простите, я разбудил... я сейчас... — Иди сюда, — перебил Минхо, похлопывая по постели рядом с собой. Джисон замер. — Ваше Величество, я не могу... это непозволительно... — Мне плевать на позволительно, — сказал Минхо. — Иди сюда. Джисон медленно поднялся, подошел, сел на край постели. Минхо взял его за руку, притянул ближе. — Почему ты плачешь? — Я... я думал, вы умрете, — прошептал Джисон. — Когда я увидел кровь... когда вы были такой бледный... я думал, что потеряю вас. — Но я здесь. Я жив. — Я знаю. Но я все равно не могу перестать думать о том, что могло случиться. И о том, что это моя вина. — Твоя вина? — Минхо нахмурился. — С чего ты взял? — Если бы я был рядом... если бы я заметил того человека раньше... если бы я лучше смотрел... — голос Джисона сорвался. — Джисон, — Минхо сжал его руку. — Посмотри на меня. Джисон поднял глаза. — Ты не виноват. Ты не можешь быть везде и всегда. Ты уже спас меня дважды. Трижды, если считать вчерашнее — лекари сказали, что если бы не твоя забота, рана могла загноиться. — Я просто делал то, что должен. — Ты делал больше, чем должен, — сказал Минхо. — Ты делал то, что делают только для самых близких. Он помолчал, глядя на Джисона. В свете свечи его лицо казалось таким юным, таким беззащитным. И таким красивым. — Ложись, — сказал Минхо. — Что? — Ложись рядом. Я хочу чувствовать, что ты здесь. Что ты в безопасности. — Ваше Величество, это невозможно... — Для меня возможно все, — перебил Минхо. — Ложись. Джисон колебался всего секунду. Потом лег на край постели, поверх одеяла, стараясь не касаться императора. Минхо повернулся к нему, здоровой рукой притянул ближе, уткнулся носом в макушку. — Ты пахнешь персиками, — сказал он тихо. — Мне нравится. Джисон замер, боясь дышать. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно во всей комнате. — Спи, — прошептал Минхо. — Я рядом. И Джисон, чувствуя тепло императорского тела, вдыхая запах сандала, закрыл глаза и провалился в сон — впервые за три дня спокойный, глубокий, без сновидений. *** Утром он проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Джисон открыл глаза. Минхо лежал на боку, опершись на здоровую руку, и смотрел на него. В его глазах было что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — Доброе утро, — тихо сказал император. — Ваше Величество... — Джисон попытался сесть, но Минхо удержал его, положив руку на плечо. — Лежи. Еще рано. — Но я должен... — Ты должен отдыхать, — перебил Минхо. — Ты трое суток не спал нормально. Лежи. Джисон послушно замер, но чувствовал себя невероятно неловко. Лежать в постели императора, смотреть в его глаза, чувствовать его руку на своем плече — это было слишком. Слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком страшно. — Ты знаешь, что я вчера понял? — спросил Минхо. — Что, Ваше Величество? — Что я не хочу просыпаться без тебя. Джисон замер. Сердце пропустило удар. — Ваше Величество... — Знаю, — перебил Минхо. — Не надо ничего говорить. Я просто говорю то, что чувствую. Он помолчал, глядя на Джисона. — Я император. Я должен думать о стране, о войнах, о налогах, о заговорах. Я должен быть сильным, холодным, недоступным. Я не имею права на слабости. Не имею права на чувства. Он провел пальцем по щеке Джисона. — Но когда я с тобой... я забываю об этом. Я просто хочу быть рядом. Смотреть на тебя. Слушать твой голос. Чувствовать твой запах. Это неправильно. Но это правда. Джисон смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В груди разливалось такое тепло, что, казалось, можно было согреть всю империю. — Я тоже, — прошептал он наконец. — Я тоже не хочу быть нигде, кроме как рядом с вами. Минхо улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только для Джисона. — Тогда не будем, — сказал он. — Нигде, кроме как рядом. *** День прошел как в тумане. Лекари приходили, осматривали рану, хвалили уход. Сановники приносили доклады, и Минхо слушал их, не выпуская руки Джисона. Сынмин забежал, увидел их сидящими рядом на подушках, поднял бровь, но ничего не сказал — только усмехнулся и ушел, насвистывая. К вечеру Минхо встал впервые. Рана еще болела, но уже позволяла двигаться. Он прошелся по комнате, остановился у окна, глядя на закат. — Иди сюда, — позвал он Джисона. Тот подошел, встал рядом. Минхо обнял его здоровой рукой за плечи, притянул к себе. — Смотри, — сказал он, указывая на небо. — Закат. Красивый. Джисон смотрел на небо — золотое, розовое, лиловое — и чувствовал тепло руки императора на своем плече. Это было самое красивое, что он видел в жизни. — Раньше я смотрел на закаты один, — тихо сказал Минхо. — Всегда один. Даже когда вокруг были сотни людей. А теперь... теперь я с тобой. — Я рад, что я здесь, Ваше Величество. — Минхо, — поправил император. — Когда мы одни — просто Минхо. Джисон поднял на него глаза. — Минхо, — прошептал он, пробуя имя на вкус. Император улыбнулся. — Хорошо звучит, когда ты это говоришь. Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт. Завтра будет новый день. Новые опасности. Новые враги. Но сегодня, здесь и сейчас, был только этот момент. Только они вдвоем. И этого было достаточно. *** Прошла неделя. Рана Минхо заживала быстро — лекари говорили, что никогда не видели такого стремительного восстановления. Сынмин хмыкал и бормотал что-то про "целебную силу персиков", но Джисон делал вид, что не слышит. Хотя щеки предательски розовели. За эту неделю они почти не расставались. Днем Джисон помогал императору с делами — подавал свитки, записывал указы под диктовку, делал пометки на полях. Минхо обнаружил, что почерк у Джисона красивый, четкий, и что тот схватывает смысл документов на лету. — Ты где научился так писать? — спросил он однажды, просматривая исписанный лист. — Мать учила, — тихо ответил Джисон. — Она была... она служила в богатом доме, когда была молодой. Там научилась. И меня научила. — Она жива? — Нет, Ваше Величество. Уже пять лет. Минхо помолчал, потом накрыл его руку своей. — Ты один? — Один. — Теперь не один, — просто сказал император. Джисон поднял на него глаза, и в них стояли слезы — не грустные, а какие-то светлые, теплые. — Спасибо, — прошептал он. Вечерами они ужинали вместе, а после Минхо просил Джисона почитать что-нибудь вслух. Не официальные бумаги, а книги — стихи, легенды, исторические хроники. Он лежал на подушках, закрыв глаза, и слушал голос Джисона — тихий, мелодичный, убаюкивающий. Иногда он засыпал под это чтение. А просыпаясь, видел, что Джисон сидит рядом, смотрит на него и улыбается. — Ты не уходишь, — сказал Минхо однажды ночью, когда проснулся и обнаружил Джисона на том же месте. — Я обещал быть рядом, — ответил тот. — Я не приказывал тебе сидеть здесь всю ночь. — Знаю. Я сам хочу. Минхо смотрел на него в полумраке, на его освещенное луной лицо, на глаза, в которых отражались звезды, и чувствовал, как внутри что-то растет. Что-то большое, теплое, пугающее. — Иди сюда, — сказал он, откидывая край одеяла. Джисон заколебался всего на секунду. Потом лег рядом, и Минхо обнял его, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Ты пахнешь домом, — прошептал император в темноту. — Я и не знал, что у меня может быть дом. Джисон ничего не ответил. Только прижался ближе и закрыл глаза. *** На десятый день Минхо вышел к сановникам впервые после ранения. Он был бледен, но держался прямо, и взгляд его был таким же холодным, как всегда. Сановники кланялись, рассыпались в поздравлениях с выздоровлением, но в их глазах Джисон видел страх и злобу. Особенно у военного министра. Чон Хекчин стоял в стороне, с каменным лицом, и даже не пытался изображать радость. Его пальцы сжимались в кулаки, когда он смотрел на императора. И особенно — когда его взгляд падал на Джисона, стоящего за троном. Джисон чувствовал этот взгляд кожей. Холодный, ненавидящий, обещающий смерть. После совета, когда сановники разошлись, Минхо подозвал его. — Ты видел? — спросил он. — Да, Ваше Величество. — Чон Хекчин не простит тебя. Ты дважды сорвал его планы. Ты спас меня. Для него ты теперь враг номер один. — Я знаю. — И тебя это не пугает? Джисон посмотрел на него. В его глазах не было страха. — Пугает, — честно сказал он. — Но меньше, чем мысль потерять вас. Минхо смотрел на него долго, очень долго. Потом протянул руку и коснулся его щеки. — Ты невероятный, — тихо сказал он. — Ты знаешь это? — Я просто... — Не просто, — перебил Минхо. — Ты — все. В комнате повисла тишина. Джисон чувствовал, как колотится сердце, как горят щеки под пальцами императора. Хотелось провалиться сквозь землю от смущения. И одновременно — парить в небесах от счастья. — Ваше Величество... — Минхо, — поправил император. — Минхо, — выдохнул Джисон. — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори. Просто будь здесь. Со мной. И Джисон остался. Как оставался каждую ночь, каждый день, каждый миг этой безумной, невозможной, прекрасной недели. *** В ту ночь Минхо не мог уснуть. Рана уже почти не болела, но мысли не давали покоя. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал рядом тепло спящего Джисона. Тот лежал на краю постели, свернувшись калачиком, и тихо дышал во сне. Минхо повернул голову, всматриваясь в его лицо. Даже в темноте он видел каждую черточку — длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, мягкие губы, чуть приоткрытые во сне, разметавшиеся по подушке волосы. "Что ты со мной делаешь?" — подумал Минхо. — "Как ты смог за несколько дней стать важнее всей моей жизни?" Он протянул руку и осторожно, боясь разбудить, провел пальцем по щеке Джисона. Кожа была теплой, нежной, как лепесток персикового цвета. Джисон пошевелился во сне, что-то пробормотал и потянулся к его руке. Не открывая глаз, прижался щекой к ладони Минхо и затих, удовлетворенно вздохнув. У Минхо перехватило дыхание. В этом жесте было столько доверия, столько нежности, столько... всего. Такого, чего у него никогда не было. Чего он никогда не позволял себе иметь. Он император. Он должен быть сильным. Должен быть один. Должен... — К черту, — прошептал Минхо в темноту. Он осторожно придвинулся ближе, обнял Джисона, прижал к себе. Тот что-то сонно пробормотал, но не проснулся, только уткнулся носом ему в грудь и вздохнул еще спокойнее. Минхо закрыл глаза. Впервые за многие годы он засыпал с улыбкой. *** Утром их разбудил грохот. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Сынмин, запыхавшийся, взлохмаченный, с перекошенным лицом. — Минхо! Там... — начал он и замер, увидев их. Минхо сидел на постели, прижимая к себе сонного, взъерошенного Джисона. Оба были в ночной одежде. Оба явно спали вместе. Сынмин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... э-э-э... — выдавил он. — Простите, что прерываю... ваше... э-э-э... утро. — Что случилось? — спросил Минхо спокойно, словно ничего особенного не происходило. Рука его по-прежнему лежала на плече Джисона. — Там... военный министр... — Сынмин с трудом собирал мысли. — Он собрал войска. У восточных ворот. Говорит, для защиты от мятежников, но... — Мятежников? — Минхо усмехнулся. — Единственный мятежник здесь — он сам. Он встал, накинул халат. Джисон тоже поднялся, быстро, деловито, словно не было только что этой интимной сцены. — Одеваться, — коротко бросил ему Минхо. — Ты идешь со мной. — Ваше Величество, это опасно... — Поэтому ты идешь, — отрезал Минхо. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Он посмотрел на Сынмина, который все еще стоял с открытым ртом. — Закрой рот, — сказал Минхо. — И собирай гвардию. Мы идем к восточным воротам. *** Через час они стояли на стене у восточных ворот. Внизу, на площади, собралось не меньше двух тысяч солдат. Они стояли ровными рядами, с оружием наготове, и смотрели на стену. Впереди, на белом коне, сидел Чон Хекчин — военный министр, одетый в полный боевой доспех. Минхо вышел на край стены один. Джисон стоял чуть позади, сжимая в кармане маленький кинжал — Минхо заставил его взять на всякий случай. Сынмин и гвардейцы рассредоточились вдоль стены, готовые к любому развитию событий. — Чон Хекчин! — голос Минхо разнесся над площадью, холодный, властный. — Ты собираешь войска без моего приказа. Это измена. — Измена? — военный министр рассмеялся. — Это не измена, Ваше Величество. Это спасение империи от тирана, который раздает милости омегам и слушает их советы, вместо того чтобы править! — Ты смеешь обсуждать мои решения? — Я смею защищать страну! — крикнул Чон Хекчин. — Ты слаб, Минхо. Ты позволяешь омеге влиять на тебя. Ты забыл, кто ты есть! Джисон видел, как напряглась спина императора. Видел, как сжались его кулаки. Сделал шаг вперед, но Минхо, не оборачиваясь, движением руки остановил его. — Я не забыл, кто я, — сказал Минхо, и голос его стал тише, но от этого страшнее. — А вот ты забыл, что бывает с теми, кто поднимает руку на императора. Он поднял руку — и в ту же секунду из-за зданий, окружавших площадь, высыпали лучники. Сотни лучников в черной форме личной гвардии императора. Они взяли солдат Чон Хекчина на прицел. — Ты думал, я не знаю о твоих планах? — усмехнулся Минхо. — Думал, я не готов? Я ждал этого дня, Чон Хекчин. Ждал, когда ты покажешь свое истинное лицо. Военный министр побледнел. Его солдаты замерли, не зная, что делать. — Сложите оружие, — крикнул Минхо войскам. — Те, кто сложит оружие сейчас, сохранят жизнь. Те, кто последует за предателем, умрут вместе с ним. Наступила тишина. Потом — лязг. Первый солдат бросил меч на землю. Второй. Третий. Через минуту оружие бросали уже десятки, сотни. — Стоять! — заорал Чон Хекчин, но его никто не слушал. Минхо спустился со стены и пошел прямо к нему. Один. Без охраны. Джисон рванул было за ним, но Сынмин удержал его за плечо. — Не мешай, — тихо сказал он. — Это его триумф. Минхо подошел к военному министру вплотную. Тот сидел на коне, бледный, трясущийся, сжимая поводья побелевшими пальцами. — Слезай, — сказал император. Чон Хекчин слез. Рухнул на колени, стукнувшись лбом о землю. — Пощади, — прошептал он. — Я... я был верен тебе много лет... — Ты был верен себе, — перебил Минхо. — И своей власти. А теперь ты получишь то, что заслужил. Он повернулся к гвардейцам. — Взять его. В подземелья. Допросить. Узнать всех сообщников. Имущество конфисковать. Род лишить всех званий и привилегий. Гвардейцы подхватили воющего Чон Хекчина и потащили прочь. Минхо стоял на площади, глядя им вслед, и впервые за долгое время на его лице появилось выражение... покоя. Он повернулся и посмотрел на стену. Там, наверху, стоял Джисон — маленькая фигурка на фоне неба, сжимающая в кармане бесполезный кинжал. И Минхо улыбнулся ему. Улыбнулся так, как не улыбался никому и никогда. Потом пошел обратно — к нему. *** Вечером во дворце был пир. Сановники пили за здоровье императора, за победу над изменниками, за процветание империи. Музыка играла, танцовщицы кружились в танце, вино лилось рекой. Минхо сидел на троне, но мысли его были далеко. Он смотрел туда, где у стены стоял Джисон — тихий, незаметный, но такой нужный. — Иди сюда, — позвал он, не обращая внимания на удивленные взгляды гостей. Джисон подошел. Опустился на колени перед троном. — Встань, — сказал Минхо. — Сядь рядом. — Ваше Величество, это... — Сядь рядом, — повторил император, и в голосе его была такая нежность, что Джисон не посмел отказаться. Он сел на ступеньку трона, у ног Минхо. Император протянул руку и взял его за руку — прямо перед всеми сановниками, перед гостями, перед всем дворцом. — Этот человек, — сказал Минхо, и голос его разнесся по залу, — спас мне жизнь. Трижды. Он был рядом, когда я умирал. Он заботился обо мне, когда никто другой не мог. Он — мой самый верный слуга. И не только слуга. В зале повисла тишина. Все смотрели на них — на императора и омегу, держащихся за руки. — Я объявляю его своим личным советником, — продолжил Минхо. — С правом голоса на любых советах. С правом входить в мои покои в любое время. С правом на мою защиту. Джисон смотрел на него, не веря своим ушам. Личный советник? Омега? Это было немыслимо. Это нарушало все традиции. — Ваше Величество... — прошептал он. — Я знаю, что говорю, — тихо ответил Минхо, глядя на него сверху вниз. — Ты заслужил это. И больше. Намного больше. Он поднес руку Джисона к губам и поцеловал — медленно, открыто, перед всеми. Зал ахнул. Кто-то уронил кубок. Кто-то побледнел. Кто-то, наоборот, покраснел от негодования. Но Минхо было все равно. Он смотрел только на Джисона. На его глаза, в которых стояли слезы. На его губы, дрожащие от счастья. На его руку с кольцом-персиком, которое теперь сияло в свете свечей ярче любых драгоценностей. *** Пир продолжался, но для Джисона время словно остановилось. Он сидел на ступеньке трона, чувствуя на себе сотни взглядов — удивленных, осуждающих, завистливых, злых. Но рука Минхо сжимала его ладонь, и это было важнее всего. Тепло императорских пальцев передавалось ему, успокаивало, давало силы не провалиться сквозь землю от смущения. Минхо, словно чувствуя его состояние, наклонился и прошептал на ухо: — Не обращай внимания. Пусть смотрят. Пусть завидуют. Ты со мной — и это главное. Джисон кивнул, но щеки все равно горели огнем. Сынмин, сидящий за одним из столов, поймал его взгляд и подмигнул — одобрительно, даже с какой-то гордостью. Поднял кубок в их сторону и ухмыльнулся, словно говорил: "Ну наконец-то". К концу пира Джисон устал так, что едва держался на ногах. Слишком много эмоций за один день. Слишком много потрясений. Слишком много счастья. Минхо заметил это. — Пойдем, — сказал он, поднимаясь и увлекая Джисона за собой. — На сегодня хватит. Они вышли из пиршественного зала под удивленные взгляды гостей, которым еще предстояло веселиться до утра. В коридорах было тихо и прохладно. Джисон шел, чувствуя, как ноги подкашиваются, но рука Минхо надежно поддерживала его. В покоях императора уже горели свечи — слуги подготовили все к ночи. Минхо закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на Джисона. — Ну как ты? — спросил он тихо. — Я... я не знаю, — честно признался Джисон. — Это слишком. Слишком много всего. Я боюсь, что это сон. — Это не сон, — Минхо подошел к нему, взял за плечи. — Это реальность. Ты — мой советник. Ты — рядом со мной. Ты — мой. — Ваш, — эхом повторил Джисон, и это слово прозвучало как самая сладкая музыка. Минхо наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, с такой нежностью, что у Джисона подкосились колени. Пришлось ухватиться за его халат, чтобы не упасть. — Пойдем спать, — прошептал Минхо, отрываясь от его губ. — Ты еле стоишь. — Я не хочу спать, — возразил Джисон, хотя глаза слипались. — Врешь, — усмехнулся император. — Идем. Он помог ему раздеться, уложил в постель, укрыл одеялом. Лег рядом, прижал к себе. — Спи, — прошептал он, целуя его в макушку. — Я рядом. — Навсегда? — сонно спросил Джисон. — Навсегда. *** Утром Джисон проснулся первым. Он лежал в объятиях императора, чувствуя его тепло, его дыхание на своей щеке, его руку на своей талии. Минхо спал — по-настоящему спал, без обычной настороженности, без готовности вскочить в любой момент. Лицо его было расслабленным, почти беззащитным. Джисон смотрел на него и не мог насмотреться. Как же он красив. Как же он дорог. Как же Джисон боится это потерять. Он осторожно протянул руку и провел пальцем по его брови, по скуле, по губам. Минхо вздохнул во сне и прижал его руку к своей щеке, потерся о ладонь, как довольный кот. Джисон улыбнулся. В груди разлилось такое тепло, что, казалось, можно согреть весь дворец. — Подглядываешь? — раздался сонный голос. Минхо открыл глаза и смотрел на него с хитрой улыбкой. — Я не подглядываю, я любуюсь, — поправил Джисон. — Любуйся, — разрешил император. — Мне нравится, когда ты на меня смотришь. — А мне нравится на вас смотреть. — Нас, — поправил Минхо. — Говори мне "ты". Когда мы одни. — Ты, — повторил Джисон, пробуя слово на вкус. — Мне нравится на тебя смотреть. — Тогда смотри вечно, — Минхо притянул его к себе и поцеловал. Утро только начиналось, а они уже были счастливы. *** С тех пор дни потекли размеренно и счастливо. Джисон официально исполнял обязанности личного советника — и, к удивлению многих, делал это блестяще. Он замечал то, чего не замечали другие, видел связи там, где другие видели только случайности, и его советы помогали Минхо принимать правильные решения. Сановники поначалу фыркали, но быстро замолкали, когда предложения Джисона приводили к реальным результатам. Казнокрадов ловили, интриги раскрывали, недоброжелателей наказывали. Империя крепла. А по ночам они были просто Минхо и Джисон. Они разговаривали часами — о детстве, о мечтах, о страхах. Минхо рассказывал о том, как тяжело быть императором, как одиноко, как страшно. Джисон слушал, гладил его по голове и шептал, что теперь он не один. Джисон рассказывал о своей матери, о том, как они жили бедно, но счастливо. О том, как она учила его читать и писать, как говорила, что однажды он обязательно найдет свое счастье. — Она была права, — сказал Минхо, целуя его в лоб. — Ты нашел. — Мы нашли, — поправил Джисон. Иногда они просто молчали, лежа в обнимку, глядя на луну за окном. И это молчание было дороже любых слов. *** Однажды ночью Минхо проснулся от того, что Джисон плакал во сне. Он всхлипывал, сжимал одеяло, бормотал что-то неразборчивое. Минхо осторожно разбудил его. — Джисон, проснись. Это сон. Я здесь. Джисон открыл глаза — мокрые, испуганные — и уткнулся лицом ему в грудь. — Я видел... я видел, как ты умираешь, — прошептал он. — Как тебя убивают, а я не могу помочь. — Тише, тише, — Минхо гладил его по спине, целовал в макушку. — Я здесь. Я жив. Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон всхлипнул еще раз и затих, прижимаясь к нему. Минхо держал его, чувствуя, как бьется его сердце, и думал о том, что никогда не позволит этому случиться. Никто не посмеет отнять у него это счастье. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту, впервые произнося эти слова вслух. Джисон замер. Потом поднял голову, посмотрел на него сияющими глазами. — Что? — Я люблю тебя, — повторил Минхо. — Я не знаю, когда это началось. Может быть, когда ты впервые принес мне чай. Может быть, когда ты смотрел на меня с таким страхом и такой надеждой. Может быть, когда ты спас меня. Но я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего. Джисон смотрел на него, и слезы снова текли по щекам — но теперь это были слезы счастья. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — Так сильно, что иногда больно дышать. Минхо поцеловал его — долго, нежно, обещая все на свете. — Теперь мы всегда будем говорить это друг другу, — сказал он, отрываясь от его губ. — Каждый день. Каждую ночь. Чтобы ты никогда не забывал. — Не забуду, — улыбнулся Джисон. — Никогда. *** Утром их ждал сюрприз. Сынмин ворвался в покои без стука — он уже перестал церемониться после того раза — и замер, увидев их целующимися на постели. — Я, конечно, понимаю, что у вас медовый месяц, — сказал он, закатывая глаза, — но там делегация из западных провинций ждет. Уже час. — Пусть ждут, — лениво ответил Минхо, не отрываясь от Джисона. — Минхо! — возмутился Сынмин. — Ты император! — А он — моя жизнь, — Минхо кивнул на покрасневшего Джисона. — Императоров много, а он один. Сынмин открыл рот, закрыл, потом расхохотался. — Черт, — сказал он. — Ты реально втрескался по уши. — Да, — просто ответил Минхо. — И горжусь этим. Джисон спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как горит кожа. Но внутри все пело от счастья. *** Так проходили дни. Император правил страной, а рядом с ним был его самый верный советник, его любовь, его жизнь. Сановники привыкли к тому, что омега имеет голос на советах. Императрица, узнав о случившемся, только пожала плечами — ее это не касалось, у нее была своя жизнь и свои развлечения. Сынмин стал частым гостем в покоях императора — они втроем ужинали, пили чай, обсуждали дела. Джисон привык к его подколам и даже научился отвечать, от чего Сынмин ржал до слез. — Из мелкого испуганного омеги вырос настоящий зверь, — говорил он. — Минхо, ты его испортил. — Я его сделал счастливым, — отвечал император, глядя на Джисона с такой нежностью, что Сынмин отворачивался, делая вид, что его тошнит.