Алые стены хранят секреты.

Тот вечер начался обычно. Минхо вернулся с совета уставший, раздраженный — сановники снова спорили о налогах, никак не могли договориться. Он слушал их пять часов подряд, и теперь голова гудела, а в висках пульсировала боль. Джисон ждал его с ужином, но, взглянув на лицо императора, сразу понял: еда подождет. — Плохой день? — спросил он, подходя и массируя ему плечи. — Хуже некуда, — Минхо прикрыл глаза. Джисон разминал напряженные мышцы, и Минхо постепенно расслаблялся, дыхание становилось глубже. Потом он притянул Джисона к себе, усадил на колени, уткнулся носом в шею, вдохнул знакомый запах персика. — С тобой хорошо, — пробормотал он. — Знаешь, что тебе нужно? — Джисон отстранился, заглянул в глаза. — Расслабиться. По-настоящему. Он достал бутылку рисового вина — подарок южных провинций, который они берегли для особого случая. — А это не особый? — улыбнулся он. Минхо посмотрел на бутылку, потом на Джисона. — А почему бы и нет? — сказал он наконец. Они устроились на подушках у низкого столика. Джисон разлил вино по пиалам — прозрачное, чуть золотистое, с тонким цветочным ароматом. — За нас, — сказал Джисон. — За нас. Они выпили. Вино оказалось легким, приятным, с долгим сладковатым послевкусием. Джисон почувствовал, как тепло разливается по телу. — Хорошее, — сказал он. — Южане умеют делать вино. Они налили еще. Потом еще. Разговор тек плавно, без напряжения — о всякой ерунде, о Чонине и Сынмине, о дворцовых сплетнях, о смешных обезьянках, которых привезли в сад. После третьей пиалы Джисон почувствовал, что комната слегка покачивается. Минхо сидел с расслабленной улыбкой, глаза блестели, щеки порозовели. — Ты красный, — заметил Джисон. — Ты тоже. — Я император, я не краснею, — передразнил его Джисон. Минхо рассмеялся — громко, искренне, совсем не по-императорски. После пятой пиалы они сидели уже вплотную, плечо к плечу. Минхо обнял его одной рукой, притянул к себе. В комнате горели свечи, за окном темнело, пахло вином и близостью. — Знаешь, — сказал Минхо, глядя на него, — я смотрю на тебя и каждый раз удивляюсь, как ты мне достался. — Сам пришел, — улыбнулся Джисон. — С чаем. — Самый удачный чай в моей жизни. Он протянул руку, коснулся его щеки. Провел пальцем по скуле, по губам. Джисон замер, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу пробегает дрожь. Минхо наклонился и поцеловал его. Поцелуй был долгим, тягучим, совсем не похожим на их обычные быстрые поцелуи. Минхо целовал его так, будто пробовал на вкус — медленно, смакуя, наслаждаясь. Рука скользнула с щеки на затылок, пальцы запутались в волосах. Джисон выдохнул в поцелуй, руки сами обвились вокруг шеи Минхо, притягивая ближе. Чтобы не осталось расстояния. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Джисон чувствовал, как кружится голова. — Пойдем на постель, — выдохнул Минхо ему в губы. — Здесь жестко. — Пойдем. Минхо встал, подал руку. Джисон оперся, поднялся — и тут же покачнулся. Вино давало о себе знать. — Осторожно, — Минхо подхватил его, обнял за талию. — Держись за меня. — Держусь. Они пошли к постели — медленно, останавливаясь, чтобы поцеловаться по дороге. У колонны Минхо прижал его к прохладному мрамору и целовал долго, жадно. У ширмы запутались в складках, рассмеялись, выдохнули друг другу в губы. У изголовья кровати замерли, глядя друг на друга. — Мы никогда не дойдем, — выдохнул Джисон. — Неважно. Наконец они рухнули на шелка, переплетаясь ногами, руками, дыханием. Минхо навис сверху, опираясь на локти, глядя на Джисона сияющими глазами. В полумраке спальни, освещенной только луной, он казался почти нереальным. — Красивый, — сказал он. — Самый красивый. Он наклонился и поцеловал его — долго, глубоко, с такой нежностью, что у Джисона перехватило дыхание. Губы Минхо скользили по его губам, потом ниже — на подбородок, на шею, в ямочку под кадыком. Джисон выдохнул, запрокинул голову, открываясь. Руки сами собой сжали плечи Минхо, прижимая ближе. Минхо целовал его шею долго, тщательно. Язык проводил по коже, губы посасывали, зубы слегка прикусывали — достаточно, чтобы послать по телу разряд дрожи, но не настолько, чтобы стало больно. Джисон выгибался, ловил губами воздух, сжимал плечи Минхо. Каждое прикосновение отзывалось во всем теле искрами. Руки Минхо скользили по его телу — поверх одежды. Гладили плечи, спину, талию. Останавливались на бедрах, сжимали, массировали. Джисон выгибался навстречу, ловил его ладони, прижимал к себе. Минхо сел, стянул с себя верхнюю одежду. Остался в тонкой нижней рубашке, сквозь которую просвечивала кожа. Джисон смотрел завороженно — на широкие плечи, на сильные руки, на то, как вздымается грудь. — Теперь ты, — сказал Минхо, потянув за ворот его халата. Джисон помог — приподнялся, дал стянуть с себя одежду. Остался в такой же тонкой рубашке, почти не скрывающей тела. Минхо наклонился, прижался к нему всем телом. Теперь между ними была только тонкая ткань, которая не мешала, а подчеркивала каждое движение, каждое касание. Они целовались долго. Очень долго. Пока не заболели губы. Пока не перехватило дыхание. Руки Минхо гладили его везде, где могли достать — по спине, по бокам, по животу, по бедрам. Джисон отвечал тем же — запускал пальцы в его волосы, проводил по плечам, по груди. Минхо оторвался от его губ, посмотрел в глаза. Провел большим пальцем по нижней губе Джисона — чуть припухшей от поцелуев. — Я люблю тебя, — сказал он. Джисон ничего не ответил — только притянул его к себе и поцеловал сам, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Поцелуй становился жарче, глубже, отчаяннее. Руки уже не просто гладили — они сжимали, прижимали, изучали. Дыхание сбивалось, сердца колотились где-то в унисон. Минхо стянул с него рубашку одним движением. Джисон остался обнаженным по пояс, и лунный свет заливал его тело, делая кожу фарфоровой, почти светящейся. Минхо замер, глядя на него. Он целовал его грудь — медленно, благоговейно. Каждый дюйм кожи получал свою порцию поцелуев. Шрамы, которых было много, — тоже. Минхо целовал каждый, долго и бережно. Джисон выгибался, закусывал губу, сжимал простыни. Каждое прикосновение губ отзывалось во всем теле дрожью. Минхо спустился ниже — к животу, к бедрам. Руки его гладили бока, сжимали талию. Губы оставляли влажный след на коже. Джисон запустил пальцы в его волосы, прижимая ближе. Минхо поднял голову, посмотрел на него. В глазах плескалась такая темнота, такая страсть, что у Джисона перехватило дыхание. Он потянул Минхо вверх, к себе, впился в его губы жадным поцелуем. Руки рванули его рубашку — пуговицы разлетелись, но никто не обратил внимания. Теперь они были обнажены одинаково, грудь к груди, кожа к коже. Джисон провел руками по его спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Минхо зарычал — тихо, гортанно — и прижался к нему еще теснее. Они целовались исступленно, забыв обо всем. Руки Минхо гладили его спину, ягодицы, бедра. Джисон выгибался навстречу, ловил ртом воздух, стонал в поцелуй. Минхо оторвался от его губ, впился в шею — жадно, оставляя следы. Джисон запрокинул голову, открываясь еще больше. Руки его сжимали плечи Минхо, ногти оставляли красные полосы на коже. — Минхо... — выдохнул он. Голос сел, сорвался на хрип. Минхо ничего не ответил — только целовал дальше, ниже. Ключицы, грудь, соски — обвел языком, прикусил, отчего Джисон выгнулся дугой и закричал. — Тише, — выдохнул Минхо ему в кожу. — Не могу... Минхо спустился еще ниже — к животу, к бедрам. Руки его сжимали ягодицы, приподнимая. Губы оставляли дорожку из поцелуев — вниз, к самому сокровенному. Джисон замер, чувствуя, как горячее дыхание касается там, где еще никто не касался. Минхо поднял голову, посмотрел на него. Джисон кивнул — слов не было, только бешеный стук сердца. Минхо наклонился. Джисон закричал — громко, отчаянно, вцепившись в его волосы. Мир взорвался искрами, рассыпался на миллионы осколков. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал — только эти губы, этот язык, это безумное, невыносимое, сладкое наслаждение. Минхо не останавливался. Он доводил его до грани, отступал, снова доводил. Джисон метался на простынях, сжимал их, рвал, не в силах контролировать себя. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, Минхо... Минхо поднялся к нему, накрыл своим телом. Посмотрел в глаза — мутные, безумные, полные желания. Джисон обхватил его ногами, притянул ближе. Руки Минхо гладили его лицо, волосы, шею. Он целовал его — нежно, почти невесомо, глядя в глаза. — Можно? — спросил он. — Да, — выдохнул Джисон. — Да, да, да... Минхо вошел в него медленно, бережно, глядя в глаза. Джисон закусил губу, чувствуя, как тело раскрывается, принимает, хочет. — Больно? — выдохнул Минхо. — Нет... все хорошо... Минхо замер на мгновение, давая ему привыкнуть. Потом начал двигаться — медленно, плавно, глядя в глаза. Джисон обхватил его руками и ногами, прижимая к себе так тесно, как только мог. Каждое движение отзывалось во всем теле дрожью, искрами, огнем. Он стонал, не сдерживаясь, не пытаясь быть тихим. Минхо целовал его слезы — счастья, наслаждения, всего сразу. — Я люблю тебя, — выдохнул Минхо в его губы. — И я... и я... Они двигались в одном ритме, дышали в унисон, смотрели друг другу в глаза. Мир исчез — не было дворца, интриг, страхов. Были только они. Только это. Джисон почувствовал, как приближается волна — огромная, всепоглощающая. Он вцепился в плечи Минхо, готовый закричать... *** В этот момент в дверь постучали. Три четких удара — и следом голос Чонина: — Минхо! Джисон! Вы там? Мы пришли чай пить, как договаривались! Минхо замер. Джисон замер. Они посмотрели друг на друга — и в глазах обоих был ужас. — Не сейчас! — рявкнул Минхо так, что, наверное, в соседнем крыле было слышно. — Убирайтесь! Тишина за дверью. Потом голос Сынмина, растерянный: — Но мы же договаривались... — Я сказал — НЕ СЕЙЧАС! И в этот момент Джисон не сдержал стона. Громкого, отчаянного, полного такого наслаждения, что его невозможно было ни с чем спутать. Он закусил губу, вцепился в плечи Минхо, но было поздно — звук уже вырвался наружу. За дверью воцарилась мертвая тишина. — Я понял, — голос Сынмина был каким-то странным. — Мы... мы пойдем. Потом. — Да-да, потом. Обязательно потом. Очень потом. Через год. Шаги — быстрые, удаляющиеся, почти бегом. Потом снова тишина. В комнате Минхо и Джисон смотрели друг на друга. Минхо все еще был внутри него, они оба были на грани, но в глазах обоих плескалось такое... такое... — Они... — выдохнул Джисон. — Они слышали? — Да, — выдохнул Минхо. — Чонин... — Да. — Сынмин... — Да. Они помолчали секунду. Потом Джисон закрыл лицо руками. — Я умру. Я сейчас умру от стыда. — Не умрешь, — Минхо убрал его руки от лица. — Мы умрем вместе. Завтра. А сейчас... Он двинулся — осторожно, но настойчиво. — Минхо! — Джисон выдохнул. — Они же там... — Они ушли. А мы — здесь. И я не останавливался. — Но... — Никаких "но". Минхо поцеловал его, затыкая все возражения. И волна, которая уже подступала, накрыла их с головой — вместе, одновременно, забыв обо всем на свете. *** На следующее утро Чонин и Сынмин сидели в своих покоях и смотрели в стену. — Я никогда не смогу смотреть им в глаза, — сказал Чонин. — Я тоже, — кивнул Сынмин. — Может, уедем? На север? Навсегда? — Думаешь, поможет? — Нет. Они вздохнули одновременно. — Зато теперь мы знаем, — философски заметил Сынмин, — почему Минхо последнее время такой расслабленный. — Сынмин! — Что? Я просто констатирую факт. Чонин запустил в него подушкой. Сынмин поймал, усмехнулся. — Ладно, — сказал он. — Будем делать вид, что ничего не было. — Это не поможет, — вздохнул Чонин. — Потому что было. — Было, — согласился Сынмин. — Очень громко было. — Сынмин! — Молчу, молчу. Они снова уставились в стену. Каждый думал о своем. Но оба знали: этот вечер они не забудут никогда. И чай они теперь будут пить только по предварительной записи. Следующее утро наступило слишком быстро. Джисон проснулся первым и несколько минут просто лежал, глядя в потолок и перебирая в памяти события прошлой ночи. Вино, поцелуи, жаркие прикосновения, Минхо над ним, Минхо в нем, а потом... потом стук в дверь. И голос Чонина. И его собственный стон, который, кажется, был слышен во всем восточном крыле. Он застонал снова — на этот раз от стыда — и закрыл лицо руками. — Не надо, — раздался сонный голос Минхо. — Я тоже вспоминаю. Мне тоже стыдно. Но если ты будешь стонать, я опять начну думать о другом. — Минхо! — Что? Я император. Мне можно. Джисон повернулся к нему. Минхо лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него с улыбкой — теплой, чуть сонной, совершенно бесстыдной. — Ты не понимаешь, — выдохнул Джисон. — Чонин — мой лучший друг. Он слышал, как я... как мы... — он не договорил. — Сынмин — мой лучший друг, — напомнил Минхо. — Он слышал то же самое. Мы квиты. — Это не утешает. — А должно? Джисон запустил в него подушкой. Минхо поймал, усмехнулся, притянул его к себе. — Переживем, — сказал он, целуя в макушку. — Они тоже люди. Понимают. — Я им в глаза смотреть не смогу. — Сможешь. Придется. Они, между прочим, тоже не вчера родились. Думаешь, они не... — Не надо! — Джисон зажал ему рот рукой. — Я не хочу думать о Чонине и Сынмине в этом контексте. Никогда. Минхо поцеловал его ладонь, и Джисон убрал руку. — Ладно, — сказал император. — Тогда просто сделаем вид, что ничего не было. — Это не поможет. — Поможет. Мы все взрослые люди. Посмеемся через пару дней и забудем. Джисон посмотрел на него с сомнением. — Ты правда так думаешь? — Правда, — соврал Минхо с абсолютно честным лицом. Через час они вышли из покоев. В коридоре было пусто — только стража у дверей, которая смотрела строго вперед и делала вид, что ничего не слышала прошлой ночью. Джисон облегченно выдохнул. — Видишь? — шепнул Минхо. — Все нормально. Они дошли до зала для завтраков — и замерли на пороге. Внутри сидели Чонин и Сынмин. Чонин — с красными щеками, уставившийся в свою пиалу с таким выражением, будто там скрывалась тайна мироздания. Сынмин — с каменным лицом, но с подрагивающим уголком рта. — Доброе утро, — сказал Минхо ровно. — Доброе, — хором ответили Чонин и Сынмин, не поднимая глаз. Джисон сел за стол. Минхо сел рядом. Воцарилась тишина — такая густая, что ее можно было резать ножом. — Чай вкусный, — сказал Сынмин в пространство. — Угу, — кивнул Чонин. — Как спалось? — спросил Минхо. Это было ошибкой. Чонин поперхнулся чаем. Сынмин стукнул его по спине — слишком сильно, судя по тому, как Чонин закашлялся. Джисон покраснел до корней волос. Минхо понял, что ляпнул глупость, и уставился в свою тарелку. — Нормально, — выдавил Чонин, отсмаркиваясь. — Мы... мы рано легли. — Да, — подхватил Сынмин. — Очень рано. Вчера. Спали. Крепко. Ничего не слышали. Наступила пауза. Очень длинная пауза. — Мы ничего не говорили про... — начал Джисон. — Мы знаем! — перебил Чонин слишком громко. — Мы просто... в смысле... мы вообще ничего не... чай вкусный! — Ты уже говорил, — заметил Сынмин. — И еще раз скажу. Чай. Вкусный. Джисон спрятал лицо в ладонях. Минхо вздохнул и отставил чай. — Давайте просто поговорим, — предложил он. — Как взрослые люди. — Давай, — кивнул Сынмин. — Вчера... — начал Минхо. — Не надо, — перебил Чонин. — Пожалуйста. Не надо вчера. — Но мы должны... — Ничего мы не должны, — Чонин вскочил. — Мы ничего не слышали. Мы вообще вчера ушли сразу после ужина и спали. В разных комнатах. Далеко. В другом крыле. С ватными шариками в ушах. — Чонин, сядь, — сказал Сынмин. — Не сяду. — Сядь. Чонин сел. Джисон посмотрел на него. Чонин посмотрел на Джисона. И оба одновременно покраснели. — Ладно, — сказал Минхо, поднимаясь. — Мы, наверное, пойдем. Дела. — Да-да, дела, — подхватил Джисон, вскакивая. Они вышли из зала почти бегом. В коридоре Джисон прислонился к стене и выдохнул. — Это был кошмар. — Это было начало, — поправил Минхо. — Дальше будет хуже. — Ты обещал, что все будет хорошо! — Я врал. Джисон застонал. Дальше было хуже. На обеде они встретились снова — пришлось, потому что Сынмин заявил, что если они будут избегать друг друга, это будет выглядеть подозрительно. — Мы и так выглядим подозрительно, — заметил Чонин. — Но если будем избегать — еще подозрительнее, — резонно возразил Сынмин. За обедом они сидели за одним столом. Молча. Чонин сосредоточенно резал рыбу на такие мелкие кусочки, что она превратилась в фарш. Сынмин смотрел в стену с таким видом, будто изучал трещины в штукатурке. Джисон пил чай маленькими глотками, не поднимая глаз. Минхо делал вид, что читает доклад, хотя держал его вверх ногами. — Я вспомнил, — вдруг сказал Чонин, — что мне нужно к торговцам. Срочно. — В час ночи? — удивился Сынмин. — Что? Ночь? — Чонин посмотрел в окно, где ярко светило солнце. — Я имел в виду... завтра. К завтрашним торговцам. Он вскочил и выбежал. Сынмин посмотрел ему вслед, вздохнул и поднялся. — Я прослежу, чтобы он не врезался в дверь, — сказал он и тоже ушел. Джисон отложил пиалу. — Они ненавидят нас. — Они стесняются, — поправил Минхо. — Это пройдет. — Когда? — Думаю, лет через десять. Джисон закрыл глаза. *** Вечером Чонин пришел к Джисону сам. Он долго топтался у двери, прежде чем постучать. Вошел — и сел на самый краешек стула, глядя куда-то в угол. — Я пришел поговорить, — сказал он. — О чем? — Джисон внутренне сжался. — О вчерашнем. — Чонин, не надо... — Надо, — перебил Чонин. — Потому что если мы не поговорим, я буду думать об этом вечно. И ты будешь думать. И мы перестанем общаться, а я не хочу терять друга из-за того, что случайно... ну... услышал лишнего. Джисон молчал, глядя на него. — Я не знаю, что там было, — продолжил Чонин, краснея. — То есть знаю, но не хочу знать. Но это ваше дело. Вы имеете право. Вы любите друг друга. И то, что мы с Сынмином ломанулись к вам без стука... это наша вина. Мы должны были предупредить. Или стучать громче. Или вообще не приходить. — Вы не знали. — Не знали. Но теперь знаем. И я хочу, чтобы ты знал: я не осуждаю. Я рад за вас. Правда. Просто... — он замялся. — Просто теперь я буду стучать три раза. И ждать ответа. Минимум минуту. Джисон почувствовал, как напряжение отпускает. Он улыбнулся — слабо, но искренне. — Спасибо, Чонин. — За что? — За то, что ты есть. За то, что пришел поговорить. — Ты мой друг, — просто сказал Чонин. — Друзья должны говорить друг с другом. Даже о неловком. Они помолчали. — Сынмин тоже переживает, — добавил Чонин. — Он боится, что Минхо теперь будет стесняться его. А Минхо для него как брат. — Минхо не стесняется, — сказал Джисон. — Он просто... тоже не знает, как себя вести. — Тогда давай договоримся, — Чонин посмотрел ему в глаза. — Забыли. Все. С этой минуты. Никто ничего не слышал, не видел и не знает. — Договорились. Они улыбнулись друг другу — уже спокойно, по-настоящему. — Чай будешь? — спросил Джисон. — Буду. Минхо и Сынмин в это время сидели в другом конце дворца. — Ты как? — спросил Сынмин. — Нормально. А ты? — Тоже нормально. — Чонин у Джисона? — Наверное. — Хорошо. — Угу. Пауза. — Сынмин. — Да? — Прости, что накричал на вас вчера. — Забудь. Мы сами дураки. Надо было стучать. — Надо было, — согласился Минхо. — Но вообще... мы не ждали никого. Джисон... ему было хорошо. — Я понял, — быстро сказал Сынмин. — Очень хорошо. Слышно было. Минхо закашлялся. — Прости, — спохватился Сынмин. — Не хотел... — Ничего. Сам виноват. Начал этот разговор. — Давай забудем? — Давай. Они посмотрели друг на друга. И одновременно улыбнулись. — Дурацкая ситуация, — сказал Сынмин. — Дурацкая, — согласился Минхо. — Но что сделано, то сделано. — Главное, чтобы Чонин и Джисон помирились. Они же друзья. — Помирятся. Они хорошие. — А мы? — А мы — тем более. Сынмин протянул руку, Минхо пожал ее. — Друзья? — Друзья. Вечером они встретились вчетвером — впервые после того случая. Сначала было неловко. Чонин смотрел в потолок, Сынмин — в пол, Джисон — в чашку, Минхо — в окно. Но постепенно, слово за словом, разговор потек. — Как дела у торговцев? — спросил Минхо. — Хорошо, — ответил Чонин. — Новые ткани привезли. Красивые. — Покажешь? — Если хочешь. — Хочу. Джисону нужно новое платье для приема. — Я подберу, — кивнул Чонин. — У меня глаз наметан. Сынмин усмехнулся. — Ты и на ткани глаз наметан? — И на ткани тоже. Не только на... Он осекся. Все замерли. — Ладно, — сказал Чонин после паузы. — Давайте договоримся раз и навсегда: никаких намеков. Никаких. Вообще. — Поддерживаю, — кивнул Минхо. — Голосую, — поднял руку Джисон. — Принято, — заключил Сынмин. Они выпили чай. Поговорили о погоде, о дворцовых сплетнях, о новых указах. К концу вечера неловкость почти исчезла. Когда Чонин и Сынмин ушли, Джисон повернулся к Минхо. — Кажется, пронесло. — Кажется, да, — Минхо обнял его. — Но на будущее... — Что? — Будем ставить охрану у дверей. Далеко. Чтобы не слышали. Джисон рассмеялся. — И стучать будем сами, прежде чем выходить? — И стучать, — согласился Минхо. — Вообще, идея с ватными шариками в ушах Чонина мне нравится. — Ты ужасен. — Я император. Мне можно. — Императору можно всё? — Всё, — подтвердил Минхо, целуя его в висок. — Кроме одного. — Чего? — Чтобы кто-то еще слышал, как ты стонешь. Это только для меня. Джисон покраснел, но улыбнулся. — Договорились. Прошла неделя после того разговора. Неделя, в течение которой жизнь во дворце постепенно возвращалась в нормальное русло. Чонин больше не краснел при встрече, Сынмин перестал улыбаться своей многозначительной улыбкой, а Джисон наконец-то мог спокойно смотреть друзьям в глаза, не вспоминая каждый раз ту ночь. Они снова собирались вместе, пили чай, обсуждали дворцовые сплетни. Чонин приносил новости из города, Сынмин их комментировал, Минхо делал вид, что ему неинтересно, но слушал внимательно, а Джисон просто наслаждался тишиной и теплом, которые воцарились в их маленьком кругу. — Знаете, — сказал как-то Чонин, — а ведь хорошо, что всё так вышло. — Что именно? — спросил Джисон. — Ну... то, что мы теперь знаем друг о друге всё. Ну или почти всё. Это... это сближает. — Ты про то, что вы подслушали? — уточнил Минхо. — Мы не подслушивали! Мы пришли честно, постучали... ну и услышали. Сами виноваты, что не закрылись как следует. — Мы закрывались. — Значит, плохо закрывались. Минхо хотел возразить, но Джисон положил руку ему на колено, и император промолчал. С Чонином спорить было бесполезно — он всегда находил способ вывернуть разговор так, что правым оказывался он. — Ладно, — вздохнул Минхо. — Твоя взяла. — Всегда моя, — довольно улыбнулся Чонин. Сынмин закатил глаза, но улыбался. Джисон прятал усмешку в пиале с чаем. А Минхо просто смотрел на них и думал о том, как ему повезло с этими людьми. *** А потом случилось то, чего никто не ожидал. Это произошло ранним утром, когда дворец только просыпался. Солнце едва золотило крыши, слуги начинали свою работу, стража менялась у ворот. Джисон еще спал в объятиях Минхо, когда в дверь постучали — громко, настойчиво, совсем не так, как стучал Чонин. Минхо открыл глаза. Впустил. — Ваше Величество, — голос начальника стражи был глухим, напряжённым. — Императрица... она... — Что? — Минхо сел на постели, мгновенно проснувшись. — Она умерла. Ночью. Во сне. Лекари говорят — сердце. Джисон тоже проснулся. Сел рядом, глядя на Минхо. Тот замер — ни движения, ни слова. Только смотрел куда-то в пустоту. — Как? — спросил он наконец. — Тихо, Ваше Величество. Служанка пришла утром — а она уже холодная. Минхо кивнул. Опустил голову. Джисон положил руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы. — Иди, — сказал Минхо стражнику. — Я скоро буду. Когда дверь закрылась, в комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, наполненная тем, что невозможно выразить словами. — Ты как? — тихо спросил Джисон. — Не знаю, — честно ответил Минхо. — Я думал, что буду готов. Думал, что это ничего не изменит. А теперь... теперь я чувствую... пустоту. — Это нормально. Двадцать лет — это срок. — Я не любил её. — Знаю. — Но она была. Всегда. Просто была. Рядом. — Знаю. Минхо повернулся к нему. Глаза его были сухими, но в них читалась такая усталость, что у Джисона сжалось сердце. — Что теперь будет? — спросил Минхо. — Похороны. Траур. А потом... потом будем жить дальше. — А сановники? — Будут давить. Будут требовать новой императрицы. Будут говорить о долге и наследниках. — Я знаю. — Но ты справишься. — Ты так думаешь? — Я знаю. Потому что я буду рядом. Минхо притянул его к себе, обнял, уткнулся лицом в плечо. Джисон гладил его по голове, перебирал волосы, молчал. Иногда молчание было лучше любых слов. Весть облетела дворец быстро. Уже к полудню все знали, что императрицы больше нет. Слуги перешёптывались, сановники собирались в группы, обсуждая последствия, Чонин прибежал к Джисону бледный и растерянный. — Это правда? — спросил он с порога. — Правда. — Как? — Сердце. Во сне. Чонин опустился на стул, глядя в одну точку. — Я не знал её, — сказал он тихо. — Почти не знал. Но всё равно... грустно. — Грустно, — согласился Джисон. — А Минхо? — Держится. — Он любил её? — Нет. Но двадцать лет — это срок. Чонин кивнул, понимая. — Что теперь будет? — Не знаю. Много всего. — Ты справишься? — Мы справимся. *** Похороны состоялись через три дня. Весь дворец оделся в белое — цвет траура. Императрицу провожали в последний путь с подобающими почестями — процессия, молитвы, прощальные речи. Минхо стоял у гроба с каменным лицом, но Джисон, стоящий чуть поодаль, видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. После похорон они остались вдвоём в своих покоях. За окном смеркалось, свечи горели тускло, в комнате было тихо. — Всё, — сказал Минхо. — Теперь её действительно нет. — Ты жалеешь? — О чём? — О том, что не сложилось. Минхо задумался. — Нет, — сказал он наконец. — Не жалею. Мы были чужими людьми, которых свели обстоятельства. Она заслуживала большего. Я заслуживал другого. Но я благодарен ей. — За что? — За то, что не мешала. За то, что не устраивала скандалов. За то, что просто была рядом и делала то, что должна. Джисон кивнул. — Теперь всё будет по-другому, — сказал он. — По-другому, — согласился Минхо. — Но не сразу. Сначала сановники. — Сановники подождут. — Не подождут. Они уже ждать устали. — Пусть попробуют. Минхо усмехнулся — устало, но тепло. *** Уже на следующий день после похорон сановники начали проявлять активность. Сначала робко, потом всё настойчивее они напоминали о долге, о наследнике, о необходимости новой императрицы. Минхо слушал молча, сжимая кулаки под столом, и отвечал односложно: "Я подумаю". — Они не отстанут, — сказал Джисон вечером. — Не отстанут, — согласился Минхо. — Что будем делать? — Думать. — О чём? — О том, как сохранить нас. О том, как не дать им разрушить то, что мы построили. — Ты император. — Император не всесилен. Император окружён людьми, которые только и ждут, когда он ошибётся. — Ты не ошибаешься. — Я люблю тебя. Для них это ошибка. Джисон замолчал. Потому что это было правдой. Для сановников, для кланов, для традиций — их любовь была ошибкой, которую нужно исправить. — Но мы справимся, — сказал Минхо. — Потому что другого выхода нет. — Потому что мы вместе. — Потому что мы вместе. _________________________________ Давление сановников усиливалось с каждым днём. Они приходили к Минхо поодиночке и группами, приносили списки знатных невест, портреты, генеалогические древа, обещания богатых приданых и выгодных союзов. Минхо слушал, стиснув зубы. Джисон слушал, чувствуя, как внутри холодеет. — Ваше Величество, клан Хван предлагает свою дочь — красавицу, умницу, с прекрасным приданым. — Ваше Величество, южные провинции готовы заключить союз через брак. — Ваше Величество, северные кланы настаивают... Каждый вечер, когда они оставались вдвоём, напряжение спадало. Но ненадолго. Утром всё начиналось заново. — Я не выдержу, — сказал однажды Джисон. — Выдержишь, — ответил Минхо. — Ты сильный. — Я не сильный. Я просто люблю тебя. — Этого достаточно. — Этого мало, когда против нас весь дворец. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда будем искать другой выход, — сказал он. — Я не сдамся. Никогда. — Обещаешь? — Обещаю. И они искали. Днём Минхо слушал сановников и делал вид, что обдумывает их предложения. Ночью они с Джисоном говорили, спорили, искали варианты. Чонин и Сынмин подключились к поискам — рылись в старых законах, искали прецеденты, общались с теми, кто мог помочь. — Есть закон об усыновлении, — сказал однажды Сынмин. — Древний, забытый, но действующий. — Рассказывай, — потребовал Минхо. И Сынмин рассказал. О том, что император может усыновить ребёнка из знатной семьи, и тот станет законным наследником. О том, что это уже случалось в истории — трижды за пятьсот лет. О том, что это может стать выходом. — Найди ребёнка, — сказал Минхо. — Найду, — пообещал Сынмин. — Лет трёх-четырёх. Из хорошей семьи, но не слишком знатной, чтобы родители согласились отдать. Здорового, умного, красивого. Сынмин ушел, оставляя их вдвоем. Они смотрели на луну за окном и ждали. Надеялись. Верили. *** Вечером слуги принесли свитки. Их было много — больше десятка. Каждый — в шёлковой обёртке, с гербом знатного рода, с подробным описанием невесты: возраст, происхождение, образование, приданое, политические выгоды от брака. Минхо разложил их на столе, но даже не разворачивал. Просто сидел и смотрел на эти свёртки, как на врагов, выстроившихся в боевом порядке. — Красиво упаковано, — заметил Джисон, подходя. — Красиво, — согласился Минхо. — Как конфеты. Только есть их не хочется. — Посмотреть надо? — Надо. Для вида. Минхо взял первый свиток, развернул. Пробежал глазами. Отложил. — Клан Хван, — сказал он. — Дочь, восемнадцать лет. Красивая, говорят. Образованная. Приданое — три округа на севере. — Неплохо. — Неплохо, — согласился Минхо. — Только я её не люблю. И никогда не полюблю. Второй свиток. Третий. Четвёртый. Каждый был лучше предыдущего — богаче, знатнее, выгоднее. Каждый предлагал союз, укрепление власти, новые возможности для империи. — Клан Чон, — читал Минхо. — Дочь, двадцать лет. Вдова, но без детей. Приданое — флот на южном море. — Флот — это хорошо, — заметил Джисон. — Хорошо, — кивнул Минхо. — Но я не хочу флот. Я хочу тебя. — Флотом империю не укрепишь. — Тобой укрепишь. Джисон промолчал. Он знал, что это неправда. Что сановникам нужна императрица, а не советник-омега. Что традиции сильнее любви. Что рано или поздно им придётся что-то решать. — О чём задумался? — спросил Минхо. — О том, что будет дальше. — Дальше будет то, что мы решим. — А если не получится? — Получится. — Откуда такая уверенность? — Оттуда, — Минхо взял его за руку, поднёс к губам. — Ты у меня есть. Значит, всё получится. Джисон хотел возразить, но не стал. Просто прижался ближе, вдыхая знакомый запах сандала, и позволил себе поверить. *** Через три дня Сынмин вернулся. — Есть один, — сказал он с порога. — В южных провинциях. Семья торговцев, дальние родственники какого-то князя. У них пятеро детей, они едва сводят концы с концами. Старший мальчик, три года. Здоровый, умный, красивый. — Они согласны? — спросил Минхо. — Согласны. За титул и обеспечение всей семьи. — Когда можно забрать? — Через неделю. Если вы согласны. Минхо посмотрел на Джисона. Тот кивнул. — Согласны, — сказал Минхо. Сынмин улыбнулся — впервые за долгое время. — Я всё устрою, — пообещал он. *** Неделя ожидания тянулась бесконечно. Джисон почти не спал — ворочался, смотрел в потолок, думал о том, каким будет их сын. Похож ли на них? Будет ли любить их? Сможет ли принять как родителей? Ты переживаешь, — заметил Минхо. — Переживаю. — Зря. Всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Потому что мы будем стараться. Потому что мы его полюбим. Потому что у нас есть Чонин и Сынмин, которые помогут. — Ты правда так думаешь? — Правда. Я император. Мне можно знать будущее. Джисон усмехнулся, но легче не стало.