Гравитация и пустота

      Чуя пригласил Осаму на съёмку в среду.       Это было спонтанное решение — как и многое в последнее время. Они сидели в университетском кафе через два дня после разговора с Тачихарой: Осаму в очередной раз размахивал руками, объясняя какую-то чушь про теорию падения и идеальный угол для прыжка, а Чуя смотрел на него и думал: «Я хочу, чтобы он увидел меня таким — настоящим, сильным, а не сломанным». В груди медленно разгоралось желание показать ту часть себя, которую он прятал годами, и разделить её с единственным, кто не отшатнулся. Это походило на зуд в кончиках пальцев — потребность открыться, впустить.       Про ту ночь в переулке он никому не рассказал — даже Тачихаре, даже Осаму не смог вымолвить ни слова, хотя тот был там. Слова застревали в горле каждый раз, когда он пытался. Но внутри всё помнилось до мельчайших деталей: холодная кирпичная стена, липкий голос Федора, а потом — удар, хруст, и Осаму, появившийся из темноты. Чуя всё ещё слышал его ледяной, спокойный, страшный в своей абсолютной уверенности голос:       «Я — тот человек, которому нечего терять. У меня нет карьеры, которую ты мог бы разрушить. Нет репутации, которую ты мог бы опорочить. Нет семьи, которой ты мог бы угрожать. У меня есть только он. И если ты ещё раз подойдёшь к нему, я найду тебя. Не завтра. Не через месяц. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Я умею ждать. А когда найду, я не буду тебя бить. Не буду угрожать. Я просто сяду рядом и расскажу тебе все способы, которыми можно убить человека так, чтобы никто никогда не нашёл тело. Я много думал об этом. У меня была куча свободного времени. У меня есть целая коллекция».       Тот вечер что-то изменил в них обоих, и сейчас, глядя на Осаму, который нёс очередную чушь про падение, Чуя думал, что рядом с ним можно быть не только слабым, но и сильным — и эту силу ему хочется показать.       Разговор с Тачихарой тоже не отпускал: «Этот ублюдок», «никто не имеет права прикасаться к тебе без спроса», «я бы с ним встретился лично». Чуя знал, что Тачихара не шутит, и от этого внутри разливалось странное тепло — кто-то готов был убивать за него. В переносном смысле или в прямом — как повезёт. Но рядом с Осаму было иначе: не защита, а принятие. Осаму не говорил страшных вещей — он просто был рядом, смотрел, ждал. И от этого в груди разливалось другое тепло, от которого хотелось не прятаться, а раскрываться. Тепло, похожее на солнечный луч, пробившийся сквозь вечную облачность.       Чуя сделал глоток остывшего кофе и поморщился — желудок сжался, напоминая о себе. Горечь на языке смешалась с лёгкой тошнотой: он опять почти не спал, и теперь кофе казался кислым. Прошедшая ночь была почти бессонной: он ворочался, прокручивая в голове завтрашнюю съёмку, а тело ныло от усталости, но адреналин уже начинал разгонять кровь. — У меня завтра съёмка, — вдруг перебил он очередную тираду Осаму.       Осаму замер с чашкой в руке, кофе плеснулся через край, обжёг пальцы, но он даже не заметил. Пара капель упала на стол, расплываясь тёмными кляксами на пластике. — Ты серьёзно? Чуя, я ничего не понимаю в модной фотографии. Я буду там торчать как истукан и мешать всем. — Не будешь. — Чуя покачал головой. — Танидзаки-сан хороший, он разрешает зрителей, если они не мешают. И я… — Он запнулся, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты увидел, как я работаю. Хочу, чтобы ты увидел меня не только с чашкой чая в кафе или на мосту, а в деле. Там, где я по-настоящему живу.       Осаму смотрел на него долго, очень долго, и в его глазах мелькнуло что-то не насмешливое, не удивлённое, а глубокое, тёплое — такая нежность, от которой у Чуи перехватило дыхание. — Хорошо, воробушек, — улыбнулся он. — Я приду. Обещаю, буду стоять тихо, как мышка. Только ты, пожалуйста, не смотри на меня, а то я начну корчить рожи и всё испорчу.       Съёмка была назначена на десять утра в заброшенном складе в районе порта. Локация называлась «индустриальный шик»: ржавые балки, грязные окна, холодный свет, падающий сквозь пыльные стёкла. Чуя уже работал здесь раньше, и это место ему нравилось своим мрачным романтизмом. Здесь пахло металлом, старой краской и морем — солёный ветер пробирался сквозь щели и гулял по пустым цехам, заставляя софиты слегка покачиваться.       Чуя приехал за час до начала. Руки всё ещё слегка дрожали — то ли от недосыпа, то ли от волнения. Он сжимал и разжимал кулаки, но ладони оставались холодными, хотя в машине работал обогрев. Мысль о том, что Осаму увидит его в деле, заставляла сердце биться быстрее, и это предвкушение смешивалось с привычным голодным гулом в животе. Желудок сжимался не только от голода, но и от нервов — Чуя давно не волновался перед съёмками так, как сегодня.       Хигучи уже ждала — сидела на раскладном стуле, обхватив руками огромный чемодан с косметикой, и раскачивалась вперёд-назад. Увидев его, подскочила. Её пальто было накинуто на плечи, а кончик носа покраснел от холода. — Ты рано! Я ещё не всё подготовила! А если свет не тот? А если грим не ляжет? А если Танидзаки-сан будет недоволен? А если… — Хигучи-сан, — устало сказал Чуя. — Дыши. — Дышу! — Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание на секунду и шумно выдохнула. — Ладно. Садись, будем начинать. Танидзаки-сан скоро подъедет. Сегодня сложный образ, надо постараться. — Я постараюсь.       Хигучи внимательно посмотрела на него, её вечно встревоженные глаза вдруг стали острыми и изучающими. Она взяла его за подбородок, повертела лицо к свету, всмотрелась. — Ты какой-то странный сегодня. Возбуждённый. Случилось что?       Чуя покраснел так, что щёки загорелись, и, наверное, тональный крем потёк бы, если бы уже был нанесён. — Ничего. — Ага, конечно. — Хигучи усмехнулась, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, не хочешь — не говори. Я и так вижу.       Она многозначительно посмотрела на дверь, будто ждала кого-то, и Чуя понял, что краснеет ещё сильнее. Хигучи тихо хмыкнула и принялась раскладывать кисти, что-то напевая себе под нос.       Грим занял полтора часа. Хигучи колдовала над его лицом с особой тщательностью, то и дело отбегая к эскизам. Её прохладные пальцы мягко касались кожи, разглаживая тени, и от этих прикосновений, лишённых всякого подтекста, становилось спокойнее. — Танидзаки-сан хочет что-то мрачное, — бормотала она. — Городской отшельник, который забыл, как выглядит солнце. Понимаешь? Тени под глазами сделаю глубже, скулы — резче. Ты и так худой, но тут надо подчеркнуть… Добавим серого тона, чуть холодного хайлайтера. Кожа будет как у призрака.       Чуя кивал, но думал о другом. О том, что через час Осаму войдёт в эту студию и увидит его — модель, профессионала, человека, который умеет быть красивым. Не сломанным. Настоящим. «Я должен быть лучшим, — стучало в голове. — Лучшим, чем когда-либо». Сердце колотилось где-то в горле, руки под гримёрной накидкой слегка подрагивали, но он заставлял их лежать спокойно.       Танидзаки приехал без пятнадцати десять. Осмотрел локацию, покивал, одобрительно хмыкнул и подошёл к Чуе. От него пахло уличным холодом и кофе. — Накахара-кун, — позвал он, увидев Чую. — Ты сегодня прямо светишься. Что-то случилось? — Просто… хороший день.       Танидзаки посмотрел на него с лёгким любопытством, но спрашивать не стал, лишь заметил: «Ну, хороший день — это отлично. Давай сделаем отличные кадры». Он хлопнул в ладоши, и съёмочная группа засуетилась.       Съёмка началась ровно в десять. Чуя вышел в свет — холодный, серый, падающий сквозь грязные окна; лучи прорезали пыльный воздух и ложились на пол длинными полосами. Пылинки танцевали в этих лучах, и Чуя на мгновение засмотрелся. Костюм был под стать локации: потёртая кожа, рваная ткань, металлические вставки — образ городского изгоя, который выживает вопреки всему. Ткань пахла старой кожей и чуть-чуть сыростью. Грубые швы натирали ключицы, но это ощущение даже помогало войти в роль. Танидзаки щёлкал камерой, давая указания: «Хорошо. Поверни голову. Ещё. Смотри вниз. Представь, что ты один во всём городе, что никого не осталось». Чуя представлял — это было легко, потому что одиноким он чувствовал себя большую часть жизни. Но сегодня внутри пульсировало ожидание. Где он? Почему его нет? — Накахара-кун, — голос Танидзаки вывел из задумчивости. — Ты отвлёкся. Давай соберись. — Извините.       Чуя выдохнул и заставил себя сосредоточиться. И в этот момент дверь склада скрипнула. Металл и ржавые петли. Чуя замер. Сердце пропустило удар. Сквозняк донёс запах улицы и холодного воздуха.       В проёме стоял Осаму — обычный, в своём длинном пальто, с бинтами на запястьях и растрёпанными ветром волосами. Щёки раскраснелись от холода, дыхание вырывалось лёгким паром. Он смотрел на Чую, и на его лице читалась такая смесь восхищения, нежности и благоговейного трепета, будто перед ним было нечто невероятное. Осаму застыл в дверях, словно боялся сделать лишний шаг и разрушить волшебство. — Извините за опоздание, — сказал он, обращаясь к Танидзаки, и голос чуть дрожал — то ли от холода, то ли от волнения. — Я… зритель. Меня пригласили.       Танидзаки перевёл взгляд с Осаму на Чую и обратно, и в его глазах мелькнуло понимание. Он явно не вчера родился. — Проходите, — кивнул он. — Только тихо и не мешать.       Осаму прошёл, встал в углу, прислонился к ржавой балке и сложил руки на груди. Пальто он не снял, только распахнул, и было видно, как под тонкой рубашкой проступают бинты. Его взгляд упёрся в Чую, и тот почувствовал, как кровь приливает к щекам. Соберись, идиот. Ты профессионал. Ты должен показать ему, на что способен. — Продолжаем, — сказал Танидзаки, и Чуя начал работать.       Он двигался так, как никогда раньше, — каждое движение было выверенным, но при этом живым. Мышцы помнили все позы, все повороты, но сегодня в них появилась какая-то новая текучесть. Он смотрел в камеру, но видел за ней Осаму; он играл одиночество, но внутри пульсировало тепло от того, что он здесь не один. Адреналин заглушал усталость и почти не чувствовал холода нетопленной студии — только свет софитов, обжигающий кожу, и взгляд Осаму, который, казалось, прожигал насквозь. Каждый щелчок затвора отдавался в груди, словно отсчитывал секунды его новой жизни.       В какой-то момент Танидзаки шагнул ближе и протянул руку к плечу Чуи, чтобы поправить складку ткани. Чуя замер. Пальцы Федора на его талии — воспоминание вспыхнуло яркой, тошнотворной вспышкой, и тело напряглось, готовое к удару. Мышцы свело, дыхание перехватило. Танидзаки заметил, рука застыла в воздухе. — Можно? — спросил он тихо.       Чуя смотрел на открытую ладонь, на спокойные глаза — не враг, не хищник, человек, который спрашивал разрешения. Где-то на периферии он заметил, как Осаму напрягся, подался вперёд, но остался на месте. Костяшки его пальцев, вцепившихся в рукав пальто, побелели. — Можно, — выдохнул Чуя.       Танидзаки поправил ткань быстро, профессионально, едва касаясь, и сразу отошёл на шаг назад. А потом добавил тихо, чтобы слышал только Чуя: «Я слышал про Федора. Если что-то не так — сразу говори. Я не он». Чуя кивнул, чувствуя, как внутри отпускает. Он покосился на Осаму: тот всё видел — сначала напряжение, почти готовность броситься, а потом расслабление, когда Танидзаки отошёл. Осаму чуть заметно выдохнул, и плечи его опустились. — Отлично! — щёлкал Танидзаки. — Ещё! Повернись! Смотри на свет! А теперь вниз!       Чуя подчинялся, но при этом творил, добавляя что-то своё — поворот головы, изгиб спины, взгляд. Он хотел, чтобы Осаму запомнил его таким: прекрасным, сильным, живым.       Когда первая часть закончилась, Танидзаки уставился на монитор и замер надолго. В тишине было слышно только гудение софитов. — Накахара-кун, — медленно сказал он. — Подойди-ка сюда.       Чуя подошёл на дрожащих от напряжения ногах. Кровь стучала в висках. На экране были кадры — десятки кадров, и Танидзаки пролистывал их один за другим. — Ты видишь это? Я работаю с тобой не первую съёмку и знаю, на что ты способен. Но это… это другой уровень. Вот здесь ты никогда так не смотрел в камеру — это не взгляд модели, а взгляд человека, который говорит и с которым хочется говорить в ответ. — Он перещёлкнул дальше. — Вот этот поворот — ты его раньше не делал, я бы запомнил. Здесь какая-то уязвимость, которой я от тебя не видел. Не слабость — именно уязвимость, разница огромная. — Ещё кадр. — А это вообще не про моду. Это про что-то большее, про душу, если хочешь. Смотри, свет лёг на скулы так, что тень похожа на след от пощёчины. Очень символично.       Танидзаки повернулся к Чуе, и в его глазах было настоящее уважение. — Я не знаю, что с тобой сегодня произошло, и не хочу знать. Это не моё дело. Но если ты сможешь вызывать это состояние по заказу, ты станешь не просто моделью — ты станешь легендой.       Чуя смотрел на снимки и не верил: это правда был он — такой живой, такой настоящий? На кадрах не осталось и следа пустой идеальной куклы, к которой он привык. Там был кто-то другой, кто-то, кто горел. «Продолжай в том же духе, — улыбнулся Танидзаки, — а я буду снимать». Он легко подтолкнул Чую обратно на площадку.       В перерыве Хигучи подбежала поправить грим и тут же зашептала, кивая в сторону Осаму: — Ты видел его лицо? Он смотрит на тебя как на восьмое чудо света. Я таких взглядов никогда не видела, а я много где была, между прочим. — Хигучи-сан… — Что «Хигучи-сан»? Я же вижу! Это тот самый, да? С бинтами? О котором у тебя на лице всё написано? Чуя покраснел, но кивнул. Она промокнула ему лоб — он был влажным от пота, хотя в студии было совсем не жарко, — и покачала головой: «Ну надо же. А он симпатичный. Странный, конечно, но симпатичный. И смотрит так, будто ты ему вселенную подарил». Она поправила ему воротник и тихо добавила: «Я рада за тебя, Чуя-кун. Очень рада». Чуя попросил её перестать, но Хигучи уже подталкивала его в плечо: «Иди уже, пять минут есть. А я пока кисти помою».       Чуя подошёл к Осаму, и сердце колотилось где-то в горле. Осаму стоял, всё так же прислонившись к балке, и смотрел на него, не отрываясь. — Ну как? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Осаму смотрел на него и, кажется, не находил слов. Он облизнул пересохшие губы, прежде чем заговорить. — Ты… — выдохнул он наконец, и голос сел, пришлось откашляться. — Ты невероятный. Я знал, что ты красивый, но чтобы настолько… Танидзаки прав, это другой уровень. Я никогда не видел ничего подобного. Ты двигался, как музыка. Ты был единственным живым в этом мёртвом месте. — Правда? — Правда.       Осаму протянул руку и чуть коснулся его пальцев. Чуя дёрнулся — рефлекторно, на миллисекунду, тело вспомнило раньше, чем голова, и липкие пальцы Федора снова обожгли память. Осаму замер, рука застыла, не касаясь, но и не убираясь. В его глазах мелькнуло понимание. Кончики пальцев дрожали, и Чуя кожей чувствовал исходящее от них тепло. — Можно? — спросил он тихо.       Чуя смотрел на его ладонь, на бинты на запястье, на открытые пальцы — не враг, не хищник, человек, который спрашивает разрешения. — Можно, — выдохнул он.       Осаму осторожно взял его за руку, сжал легко, бережно, будто держал нечто бесконечно хрупкое. Тепло разлилось по ладони, поднялось выше. Большой палец Осаму мягко погладил костяшки, и Чуя вздрогнул уже не от страха, а от удовольствия. — Я рядом, — тихо сказал он. — И я никуда не денусь.       Чуя кивнул, в горле стоял ком. — Я горжусь тобой, воробушек. Ты сегодня… ты просто космос.       Чуя улыбнулся, но Хигучи уже звала обратно. «Иди, — сказал Осаму, отпуская руку. — Я буду смотреть». И улыбнулся так тепло, что у Чуи внутри всё перевернулось.       Вторая часть съёмки прошла в том же ритме. Чуя выкладывался полностью, забывая про усталость и голод, тело работало на автомате, но каждое движение было наполнено смыслом. Он чувствовал взгляд Осаму, и это придавало сил — каждый кадр, каждое движение, каждый поворот головы были для него. Свет стал мягче, и тени на лице сделались глубже. В какой-то момент Чуя даже закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущению — он был не один, и это наполняло его изнутри.       Когда всё закончилось, силы покинули его разом. Адреналин схлынул, оставив дрожь в мышцах и звон в ушах, и Чуя опёрся о стену, переводя дыхание. Холодная стальная балка приятно остужала разгорячённую спину. Танидзаки подошёл и протянул руку — не для пожатия, а просто жест уважения. — Накахара-кун, я работал со многими моделями, с лучшими в этой стране, с теми, чьи имена у всех на слуху, но сегодня ты превзошёл самого себя. Это была не просто съёмка — это был спектакль. Ты был не моделью, ты был историей. Запомни это состояние, оно дорогого стоит. — Он покосился в сторону Осаму и добавил: — И, похоже, у тебя есть для этого хороший стимул.       Чуя покраснел, а Танидзаки лишь похлопал его по плечу и ушёл к мониторам. Его шаги гулко отдавались в пустом помещении. Чуя посмотрел на Осаму — тот ждал у выхода. — Готов? — спросил он, когда Чуя подошёл. — Готов. — Тогда пошли. Я провожу тебя.       Они вышли на улицу, и вечерняя Иокогама встретила их холодным ветром и запахом моря. Осаму шёл плечом к плечу, и Чуя чувствовал его тепло даже сквозь пальто. Их шаги звучали в унисон по мокрому асфальту. — Спасибо, что пришёл, — тихо сказал он. — Спасибо, что позвал. — Осаму повернулся к нему. — Чуя, ты был невероятен. Я серьёзно. Я думал, что знаю тебя, а сегодня увидел другого — того, кого ты прятал. Сильного, уверенного, потрясающего. Ты был как пламя. — Я просто работал. — Ты жил. — Осаму взял его за руку медленно, давая время отдернуть, но Чуя не отдёрнул. — Ты жил там, на площадке, и это было прекрасно. Чуя смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное и тёплое, чему он боялся дать название. — Осаму… — Молчи. — Осаму притянул его к себе и поцеловал в лоб. Губы были сухими и тёплыми, и Чуя прикрыл глаза. — Просто дай мне минуту.       Они стояли так посреди пустынной улицы, обнявшись, и Чуя впервые за долгое время чувствовал себя дома — не в квартире, не в студии, не в городе, а именно в этих руках. Ветер трепал волосы Осаму, и Чуя слышал его спокойное дыхание.       В ту ночь Осаму проводил его до квартиры. В подъезде пахло сыростью и старыми газетами, но Чуе было всё равно. Он не хотел отпускать его, но и не знал, как попросить остаться — слишком страшно, слишком непонятно, слишком рано. В голове вертелись слова Тачихары: «Не торопись. Просто будь рядом». Их дыхание смешивалось в холодном воздухе лестничной клетки. — Ты устал, — тихо сказал Осаму, глядя на него. — Сегодня был длинный день. Ты выложился по полной. Иди отдыхай. Я вижу, как дрожат твои руки. — А ты? — А я завтра напишу. Как всегда.       Чуя кивнул, внутри было тепло, хотя на лестнице дуло. Сквозняк гулял по пролётам. — Осаму… — М? — Спасибо. За сегодня. За всё.       Осаму посмотрел на него долгим взглядом; в полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них было столько тепла, что Чуя забыл, как дышать. — Это тебе спасибо, воробушек, за то, что пустил в свой мир. — Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с лица Чуи. — Я знаю, как тебе трудно пускать, и я это ценю. Каждый раз, когда ты позволяешь мне быть рядом, — это подарок.       Слова застряли у Чуи в горле. — Иди, — мягко сказал Осаму. — Завтра увидимся. В смысле… напишемся. Ты понял.       Чуя фыркнул. — Пока, идиот. — Пока, пушинка.       Осаму развернулся и пошёл вниз по лестнице. Чуя смотрел ему вслед, пока шаги не стихли, а потом ещё долго стоял, глядя на пустую лестницу. Только запах его пальто всё ещё витал в воздухе.       Затем вошёл в квартиру, снял пальто — своё, обычное, не Осаму, то он забрал ещё в кафе, — прошёл в комнату и сел на кровать. И вдруг понял, что улыбается — широко, по-глупому, до боли в щеках. Комната была тёмной, но он не стал включать свет, лишь упал спиной на постель, глядя в потолок. Достал телефон и написал: «Ты уже дошёл?» Ответ пришёл через минуту:       «Почти. Стою под фонарём, проверяю теорию. Если постоять ровно пять минут, фонарь моргнёт ровно семь раз. Наука, воробушек».       «Ты идиот».       «Твой идиот. Спокойной ночи».       Чуя улыбнулся и убрал телефон. «Твой идиот…» Он лёг в кровать, закрыл глаза, и в голове крутились обрывки дня: свет софитов, щелчки камеры, слова Танидзаки, взгляд Осаму: «Ты сегодня светишься», «Он смотрит на тебя так, будто ты — самое ценное», «Ты жил там, на площадке, и это было прекрасно».       Постельное бельё пахло кондиционером, и этот простой запах казался уютным.       Он уже проваливался в сон, когда телефон вдруг зажужжал — не свистом сообщения, а вызовом, в полпервого ночи. Экран светился в темноте: Коё Озаки. Сердце пропустило удар, и Чуя сел на кровати, пытаясь стряхнуть остатки сна. Руки задрожали, он прижал их к груди, потом всё же принял вызов. Пластик корпуса был холодным. — Коё-сан? — Чуя-кун. — Голос директора звучал ровно, но в нём было что-то иное, не просто деловая сталь. — Прости, что звоню так поздно. Ты не спишь? — Уже нет, — честно ответил Чуя, прокашлявшись. Горло пересохло, и он облизнул губы.       Повисла длинная, тяжёлая пауза. Чуя слышал, как на том конце тихо тикают часы. — Я узнала про Федора, — сказала Коё наконец. — Про то, что он вернулся в Японию. Про то, что он… подходил к тебе возле университета. — Чуя хотел спросить, откуда, но она опередила: — У меня свои источники. Они доложили о его передвижениях, но, к сожалению, позже, чем следовало.       Чуя молчал, воздух застрял в лёгких. Он сжал край одеяла, сминая ткань. — Я звоню не для того, чтобы отчитывать тебя за молчание, — продолжила она, и в голосе промелькнула знакомая сталь, которая тут же смягчилась. — Я звоню, чтобы извиниться. Я должна была предусмотреть, что такой человек не сдастся просто так. Должна была поставить охрану, предупредить тебя, сделать хоть что-то. А я поверила, что бумаги всё решат. — Коё-сан, вы не могли знать… — Могла. — Голос её стал твёрже. — Я директор агентства, и моя работа — знать и предусматривать. Я подвела тебя, Чуя-кун.       Чуя сжимал телефон так, что побелели пальцы, а в горле стоял ком. — Всё в порядке, — выговорил он наконец. — Я справился. — Я не сомневалась. — В голосе Коё послышалась тёплая усмешка. — Мне доложили, что ты был не один на съёмке — с тобой был твой друг с бинтами. Танидзаки упомянул, что приходил какой-то зритель, который явно очень тобой дорожит. Кажется, ты нашёл себе надёжного человека. — Чуя покраснел, радуясь, что она этого не видит. — Я рада, что рядом с тобой есть те, кто способен поддержать. Танидзаки сказал, что вы смотрели друг на друга так, будто весь мир подождёт. — Коё-сан… — Я звоню не только извиниться, — перебила она. — Федора больше нет. В этот раз — по-настоящему. Я подключила все свои связи: его депортировали с пожизненным запретом на въезд, документы аннулированы, имя внесено во все чёрные списки. Он никогда больше не появится в Японии. Никогда. Я лично проследила за этим.       Чуя выдохнул, и тот страх, который, казалось, уже прошёл, отпустил окончательно — плечи расслабились, рука с телефоном опустилась на колени. Он даже не заметил, как по щеке скатилась слеза. — Спасибо, Коё-сан. — Не за что. — Пауза. — Чуя-кун, я горжусь тобой. Ты не просто выжил — ты стал сильнее. Таким ты мне нравишься больше. Ты становишься собой.       Глаза защипало, и Чуя сглотнул ком в горле. — Спасибо, — прошептал он снова. — Отдыхай. Завтра новый день. — Спокойной ночи, Коё-сан. — Спокойной ночи.       Она повесила трубку. Чуя долго сидел на кровати, глядя на погасший экран, потом вытер тыльной стороной ладони скатившуюся слезу и лёг, уставившись в потолок. Коё извинилась, сказала, что гордится, и назвала Осаму надёжным. В комнате было тихо, только холодильник тихо гудел на кухне. Падший ангел учится летать заново. Может, не летать, но хотя бы не падать — уже хорошо. А если падать, то знать, что есть руки, которые поймают. Он улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Впервые за долгое время — с чувством, что завтра будет день, которого хочется ждать. И он обязательно разделит его с тем, кто теперь стал частью его жизни.