Гравитация и пустота

      Четыре дня после съёмки пролетели как один — смазанный, наполненный светом и теплом. Чуя и Осаму виделись почти каждый день: зависали в университетском кафе, бродили по набережной, спорили о философии, и Осаму рассказывал свои дурацкие теории, а Чуя закатывал глаза, но в груди каждый раз разливалось тепло — тягучее, как мёд, растекающееся по рёбрам и заполняющее пустоты, о которых он старался не думать.       Всё было хорошо. Слишком хорошо. Настолько, что Чуя почти забыл: Осаму тоже не железный, Осаму тоже сломан, просто прячет это лучше — намного лучше.       Вчера вечером они снова переписывались до полуночи. Осаму прислал фото фонарного столба с подписью: «Идеальная высота для эксперимента. Жаль, перила не держат».       Чуя ответил: «Не смей».       Осаму: «Тогда привези завтра кофе. Сладкий. Очень сладкий».       Чуя усмехнулся и убрал телефон, и тогда ещё ничто не предвещало.

***

      Пятница, третья пара, лекция по философии. Нацуме Сосэки вещал о Кьеркегоре, и Чуя даже слушал — впервые за весь семестр. Рядом, как обычно, сидел Осаму, рисовал в тетради каракули и время от времени комментировал лекцию шёпотом. Голос его звучал привычно-легко, почти беззаботно, но теперь, прокручивая этот момент в памяти, Чуя понял бы: именно таким голосом говорят, когда сил уже нет, а признаться нельзя. И Чуя почти успокоился — почти поверил, что всё в порядке.       Чуя заметил не сразу. Сначала просто краем глаза: Осаму слишком часто моргает — раз, другой, третий, будто пытается прогнать что-то, застилающее глаза. Его ресницы подрагивали неестественно быстро, как крылья пойманной бабочки. Потом — трёт виски, сильно, до красноты, пытаясь разогнать боль, пульсирующую где-то глубоко в черепе. Он давил на точки подушечками пальцев с такой силой, что оставались белые пятна. Чуя прислушался к дыханию — слишком поверхностное, слишком частое, хотя Осаму сидел неподвижно и даже не шевелился, только грудная клетка вздымалась короткими, мелкими толчками, а жилка на шее билась слишком заметно, слишком испуганно. Чуя знал эти признаки — он сам так дышал, когда падал в обморок, сам так тёр виски, когда перед глазами плыли чёрные пятна, сам так пытался делать вид, что всё нормально, когда внутри всё кричало. Узнавание пришло мгновенно и холодом пробежало по позвоночнику, собираясь в животе тяжёлым, ледяным комом.       Он присмотрелся внимательнее — и похолодел. Осаму был бледен не обычной своей аристократической бледностью, к которой Чуя привык, а той серой, землистой, какая бывает у тяжелобольных — цвета старой бумаги, выцветшей на солнце. Кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок, поры расширились, как бывает при сильной интоксикации. Под глазами залегли сине-фиолетовые тени, такие глубокие, будто он не спал неделю. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете аудитории. На лбу выступила испарина, хотя в помещении было прохладно, и Чуя видел, как мелкие капли пота стекают по вискам, а Осаму то и дело проводит по лицу дрожащими пальцами, стирая их. Ладонь его была влажной и, наверное, холодной, потому что он тут же спрятал её под стол.       Но самое страшное были глаза. Они смотрели прямо перед собой, на доску, на профессора, но не видели ничего. Зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, превратив глаза в чёрные провалы, лишённые привычных бесенят. В них не было ничего — только пустота и что-то похожее на боль, которую Осаму пытался спрятать глубоко внутри, но она всё равно просачивалась наружу. Это был взгляд человека, который уходит в себя и может не вернуться. Чуя почувствовал, как собственное сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, отдаваясь пульсом в висках. — Эй, — шепнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но горло уже сдавило. — Ты как?       Осаму не ответил. Просто сидел, уставившись в одну точку, и мелко дрожал. Дрожь была едва заметной, но Чуя, сидящий рядом, чувствовал её всем телом — вибрация передавалась через парту, через воздух, и от неё звенело в костях. Он сжал пальцы в кулак, чтобы унять дрожь в собственных руках. — Осаму! — Чуя тронул его за плечо, сильнее, чем собирался. Ткань пиджака была влажной от пота.       Тот дёрнулся — резко, испуганно, будто от удара током, — и повернулся к Чуе. На секунду в его глазах мелькнул такой дикий, нечеловеческий страх, что у Чуи сердце остановилось. Это был взгляд зверя, которого загнали в угол, взгляд человека, не понимающего, где он находится и что происходит. Зрачки его метались, пытаясь сфокусироваться, а рот приоткрылся, но не издал ни звука. — А? — выдохнул Осаму. Голос сел, превратился в хрип, в котором не осталось ничего от привычной лёгкости. — Что? Я… я здесь. Всё нормально. Просто задумался. Кьеркегор, знаешь ли, навевает. — Ничего не нормально, — Чуя сжал его плечо, но не больно — твёрдо, надёжно, как держат тонущего. Под пальцами прощупывались острые кости, и кожа даже сквозь рубашку казалась горячечной. — Ты белый как мел. Ты дрожишь. Зрачки расширены. Дышишь как после марафона. Что с тобой? — Ничего, — Осаму попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной, больше похожей на гримасу боли, а губы треснули сильнее, и выступила свежая кровь. Капелька скатилась по подбородку, но он, кажется, этого даже не заметил. — Просто не выспался. Голова кружится немного. И в ушах шумит. И перед глазами иногда темнеет. Мелочи. — Мелочи?! — Ну да. Я вообще-то специалист по мелочам, — Осаму попытался пошутить, но голос сорвался на сухой, надсадный кашель, от которого сотрясалось всё тело. Кашель рвал горло, и он зажимал рот рукой, пытаясь его подавить, а на тыльной стороне ладони остались влажные следы.       Чуя смотрел на него и не узнавал. Этот человек — всегда лёгкий, всегда насмешливый, всегда неуязвимый — сейчас сидел перед ним и разваливался на глазах. Дышал поверхностно, часто, будто воздуха не хватало, будто лёгкие работали только на четверть. Руки дрожали так сильно, что ручка выпала из пальцев и покатилась по полу, описывая неровную дугу, а он даже не попытался её поднять. Грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью рубашки — Чуя видел, как часто вздымаются рёбра, как напрягаются мышцы при каждом вдохе, а ключицы, острые, как лезвия, проступали так явственно, что, казалось, вот-вот прорвут кожу.       Чуя действовал быстро, но без паники. Где-то в глубине сознания включился тот самый режим, который раньше спасал его самого, — режим выживания. В голове уже прокручивался план: вывести, усадить, проверить пульс, позвонить Тачихаре. Мысли стали острыми и чёткими, как осколки стекла. — Осаму, — сказал он спокойно, твёрдо. — Пойдём. Выйдем. — Не могу, лекция… — Плевать на лекцию.       Чуя схватил его за руку и потянул к выходу. Осаму не сопротивлялся — это было самым страшным. Обычно он всегда спорил, язвил, упирался, а тут просто встал и пошёл, как послушная кукла. Ноги подкашивались, он споткнулся о рюкзак, едва не упал — Чуя подхватил, прижал к себе, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки горит кожа. Жар обжигал ладони даже сквозь одежду, и к горлу подступил комок паники. У него был такой же жар, когда… Чуя оборвал эту мысль и почти волоком потащил его в коридор.       В коридоре он развернул Осаму к себе и прислонил к стене. Одной рукой придерживал за плечо, второй уже нащупывал пульс на шее — пальцы провалились в горячую, влажную кожу, липкую от испарины. Запах пота был резким, больничным, пропитанным токсинами. — С каких пор? — спросил он, считая удары. Сто двадцать. Слишком часто. Слишком. — Как долго ты это тянешь? — Не помню, — Осаму говорил с трудом, между вдохами, голос срывался, слова вываливались кусками. — Дня три… четыре… Я перестал есть. Еда вызывала тошноту. И спать не мог — кошмары… каждую ночь… одни и те же… — Какие кошмары?       Осаму открыл глаза и посмотрел на Чую. В его взгляде было что-то такое беззащитное, что у Чуи сердце разрывалось. Так смотрят только тогда, когда больше нет сил прятаться. — Ты, — прошептал он. — Ты падаешь с моста. А я не успеваю. Я всегда не успеваю. Я тяну руки, а ты уже внизу… и я просыпаюсь с криком.       Чуя замер. Пульс под пальцами сбился, стал ещё чаще. Сто тридцать. — Осаму… — Я пил воду. Много воды. Думал, пройдёт. Не прошло, — он провёл рукой по лицу, размазывая пот и кровь с разбитых губ. Ладонь дрожала так, что он едва не попал себе в глаз. — Чуя, правда, всё нормально. Я пойду прилягу в библиотеке и…       Он не договорил. Глаза закатились, ноги подкосились, и он начал падать — медленно, как во сне, словно тело наконец-то получило разрешение больше не бороться.       Чуя поймал его раньше, чем тело коснулось пола. Опустился на колени, придерживая голову, и уже через секунду пальцы снова были на шее. Пульс есть. Слабый, нитевидный, но есть. Дыхание есть. Поверхностное, но есть. — Осаму! — Чуя слегка похлопал его по щеке. Кожа была холодной и влажной, несмотря на жар. — Осаму, эй!       Тот не отвечал. Лицо белое как мел, дыхание едва заметное. Грудь поднималась еле-еле, а в углу рта скопилась тонкая ниточка слюны. Вокруг начали собираться люди — кто-то ахнул, кто-то побежал за помощью, — но Чуя ничего не видел и не слышал. Он смотрел на Осаму и считал удары пульса. Сто десять. Сто пять. Девяносто пять. Падает. Хорошо. Сердце замедляется. — Не смей, — прошептал он, прижимая его к себе. — Только не смей. Ты меня слышишь? Не смей уходить. Я тебе не позволю.       Он гладил его по голове, шептал что-то бессвязное, но руки делали своё дело — проверяли пульс, приподнимали ноги, чтобы кровь прилила к голове. Пальцы были липкими от чужого пота, а спина взмокла от напряжения. Где-то в сознании мелькнула мысль: «Я знаю, что делать. Я справлюсь».

***

      В университетском медпункте Осаму привели в себя минут через десять. Чуя сидел рядом, вцепившись в подлокотник кресла так, что побелели костяшки; ногти впились в дерево, оставляя вмятины. Запах медикаментов — спирта, хлорки, старого бинта — смешивался с запахом пота Осаму, и от этого коктейля тошнило.       Медсестра что-то говорила про давление — упало критически низко, — про истощение, про то, что надо бы в больницу. Осаму слабо отмахивался. — Я в порядке, — хрипел он, пытаясь сесть. — Просто забыл поесть пару дней. И поспать. И воды попить. Мелочи. — Мелочи? — Чуя вскочил, и голос сорвался на крик. — Ты потерял сознание, идиот! У тебя пульс скачет, давление упало, ты не спал четыре дня! Это мелочи?! Ты вообще понимаешь, что чуть не умер у меня на руках?! — Красиво, правда? — Осаму попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти жалкой. — Прямо как в кино. Героически падаю в обморок на глазах у прекрасного принца. Осталось только, чтобы принц заплакал. — Заткнись.       Чуя дрожал — от злости, от страха, от всего сразу. Руки тряслись, колени подгибались. Осаму видел это, и его улыбка погасла. — Прости, — тихо сказал он. — Я не хотел тебя пугать. Правда, не хотел. — Тогда не пугай! — выкрикнул Чуя и сам испугался своего голоса. — Ты… ты просто… не смей так больше. Понял? Если тебе плохо — говори. Сразу. Не тяни. Не молчи. Я не выдержу, если ты… если с тобой… Если ты тоже исчезнешь.       Он не договорил, голос сорвался, в глазах защипало. Осаму смотрел на него долго, потом протянул дрожащую руку и взял Чую за пальцы — его ладонь была сухой и горячей, а хватка — слабой, как у ребёнка. — Понял, — тихо сказал он. — Обещаю. Больше не буду. Просто иногда я забываю, что кто-то может волноваться.       Медсестра предложила вызвать скорую. Чуя покачал головой: — Не надо. Я сам. — Молодой человек, ему нужен врач! — Я знаю, что ему нужно, — Чуя уже поднимал Осаму, придерживая за плечи. — Я позвоню своему врачу. Он лучше любой скорой.

***

      Осаму был слишком слаб, чтобы спорить. Чуя поймал такси, усадил его на заднее сиденье и всю дорогу держал за руку, считая пульс. Сто двадцать. Сто пятнадцать. Сто десять — когда Осаму чуть расслабился и провалился в поверхностный сон. Его голова безвольно качнулась и легла Чуе на плечо; волосы пахли табаком и почему-то дождём. Чуя мысленно благодарил Тачихару за все те разы, когда тот заставлял его учить нормальные показатели, заставлял запоминать, что делать, если кто-то рядом потеряет сознание. Водитель косился в зеркало, но вопросов не задавал.       В квартире Чуя первым делом уложил Осаму на диван. Тот попытался возразить: — Я не хочу занимать твоё место… — Заткнись и лежи. Ты не занимаешь. Ты уже занял. — Ты сегодня какой-то агрессивный. — Это ты меня таким делаешь.       Осаму усмехнулся, но спорить перестал. Глаза у него слипались, веки тяжелели. Он обмяк на подушках, и Чуя впервые заметил, каким хрупким он выглядит без своего привычного паясничанья.       Чуя действовал быстро, но без суеты. Сначала — измерить температуру. Тридцать восемь и три. Градусник скользнул под мышку, и Осаму вздрогнул от холода стекла. Потом — вода. Потом — аптечка. Парацетамол есть, жаропонижающее есть. Он разложил всё на тумбочке, как хирург раскладывает инструменты перед операцией, — всё по порядку, всё под рукой. Сам он не заметил, что начал дышать чаще, чем Осаму. — Чуя, — позвал тот тихо. — Остановись. — Что? — Сядь. Подыши. У тебя руки трясутся.       Чуя замер, потом медленно опустился на край дивана. Руки всё ещё дрожали, и он спрятал их в складках пледа. — Я не знаю, что делать, — признался он, и голос дрожал. — Ты потерял сознание, а я не знаю, что делать. Я не врач. Я даже себе помочь не могу, а тут ты… — Ты уже помогаешь. — Чем? — Тем, что рядом. Тем, что действуешь как надо. Тем, что не сбежал.       Чуя посмотрел на него — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки в бинтах, которые всё ещё дрожали, — и вдруг понял, что Осаму такой же. Такой же сломанный, такой же хрупкий, просто прячет это лучше. Только теперь — не прячет. Теперь он лежит перед ним, сражённый наповал собственной болью, и доверяет ему свою слабость. — Дурак, — выдохнул Чуя. — Самый большой дурак. — Твой дурак, — отозвался Осаму и закрыл глаза. Его губы чуть тронула слабая, но уже настоящая улыбка.       Он уснул почти сразу, но сон не принёс облегчения.       Чуя сидел рядом и с ужасом наблюдал, как Осаму мечется на диване. Лицо искажалось гримасами боли, пальцы впивались в одеяло, сминая ткань. Он бормотал что-то невнятное, иногда вскрикивал — глухо, сдавленно, будто его душили. — Нет… — прошептал он вдруг. — Нет, не надо… Федор… Чуя… Чуя!       Последнее слово вырвалось криком. Осаму резко сел, распахнув глаза, полные такого ужаса, что у Чуи сердце остановилось. Его грудная клетка ходила ходуном, а взгляд был совершенно диким, невидящим. — Я здесь! — Чуя схватил его за плечи. — Я здесь, Осаму! Смотри на меня! Я здесь!       Осаму смотрел на него, но не видел — дышал часто, поверхностно, грудная клетка ходила ходуном. Чуя чувствовал, как под его ладонями бьётся чужое сердце — часто-часто, словно птица в клетке. Потом он моргнул — и реальность, кажется, вернулась. — Чуя? — голос сорванный, хриплый. — Ты… ты живой? — Живой, — Чуя притянул его к себе, обнял крепко, чувствуя, как колотится сердце Осаму. От него пахло страхом — кислым, резким запахом, пропитавшим одежду. — Я живой. Я рядом. Ты дома. Всё хорошо. Ты меня слышишь? Это я. Это не сон. Я настоящий.       Осаму уткнулся лицом ему в плечо и задрожал — мелко, едва заметно. Чуя гладил его по спине, по голове, шептал что-то успокаивающее. Волосы Осаму были спутанными и влажными от пота, но Чуя продолжал гладить, перебирая пряди. — Это тот переулок? — спросил он тихо. — Федор?       Осаму кивнул, не поднимая головы. — Каждую ночь. Я прихожу, а он уже… он уже… — Тсс, — Чуя прижал его крепче. — Его нет. Ты прогнал его. Помнишь? Ты сказал ему те страшные вещи, и он убежал. Ты спас меня. Ты не опоздал. Ты никогда не опаздываешь. — Во сне я всегда опаздываю. — Но наяву ты успел, — Чуя отстранился, заглянул ему в глаза. — Ты был там. Ты пришёл. И ты всё сделал правильно. А теперь спи. Я здесь. Я никуда не уйду.       Осаму кивнул, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон — на этот раз спокойный. Его дыхание выровнялось, а пальцы перестали сжимать одеяло.       Чуя подождал, пока дыхание станет ровным, потом достал телефон и набрал Тачихару. — Осаму в обморок упал, — выпалил он без приветствия. — Универ, лекция, потерял сознание. Я его к себе привёз. Температура тридцать восемь и три, пульс был сто двадцать, сейчас снизился до девяноста, дыхание поверхностное. Кошмары — кричит во сне, просыпается в ужасе. Что делать?       Тачихара молчал секунду, переваривая чёткость данных, потом заговорил спокойно, своим медицинским тоном: — Давление мерил? — Нет, тонометра нет. — Понял. Слушай сюда. Разбуди его через час. Напои водой — много, маленькими глотками. Если температура поднимется выше тридцати девяти — звони в скорую. От кошмаров — просто будь рядом. Если проснётся — говори с ним, не давай снова проваливаться в сон сразу. Ему нужен твой голос. — Понял. — И Чуя? — Что? — Ты сам поешь, — голос Тачихары стал жёстче. — Если ты свалишься следом, толку от тебя ноль. Покормишь его — и поешь сам. Обещай. — Обещаю. — Смотри у меня. Если узнаю, что ты не ел, — приеду и лично скормлю тебе тазик риса. И не посмотрю, что ты там модель. — Тачихара… — Я серьёзно, — в голосе друга мелькнула знакомая теплота. — Вы оба идиоты. Хорошо, что вы нашли друг друга. Присматривай за ним, Чуя. И за собой.       Чуя положил трубку, посмотрел на часы и пошёл на кухню.

***

      Следующие часы слились в один бесконечный, тревожный день. Чуя сидел рядом с диваном, проверял температуру каждые полчаса, поил Осаму водой, когда тот просыпался, укрывал одеялом, когда тот начинал дрожать. Каждые пятнадцать минут он проводил пальцами по его лбу — проверял, не поднялась ли температура, — и каждый раз прислушивался к дыханию: не сбилось ли, не стало ли слишком редким. В комнате стояла густая, вязкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и шёпотом Чуи.       В перерывах он ходил на кухню и готовил.       Он готовил всегда, когда волновался. Мать научила его когда-то, давно, ещё до того, как всё пошло прахом. «Ты должен уметь готовить, Чуя. Модели часто голодают, но вкусная еда — это искусство. Даже если ты сам не ешь — ты можешь кормить других». Её голос звучал у него в голове сейчас, смешиваясь с шипением кипящего бульона и стуком ножа по доске.       Рисовый суп с яйцом и имбирем — то, что надо для температуры. Чуя варил бульон на глаз, на нюх, на ощупь. Имбиря чуть больше, чтобы согревало. Яйцо вбивал аккуратно, чтобы получились тонкие нити. Рис — почти прозрачный, разваристый. Он не мог попробовать, но знал: получилось. Запах был правильным — согревающим, пряным. Цвет был правильным — золотистым. Текстура — идеальной. Пальцы помнили движения, даже когда голова была занята другим; тело работало на автомате, пока сознание лихорадочно прокручивало варианты: а вдруг хуже, а вдруг не поможет, а вдруг…       Когда суп был готов, Чуя разбудил Осаму. Тот вздрогнул, просыпаясь, и с трудом сфокусировал взгляд. — Ешь. — Что? — Осаму моргнул спросонья. — Суп. Я сварил. Надо есть.       Осаму посмотрел на тарелку, потом на Чую, и в его глазах мелькнуло что-то странное — удивление? Благодарность? Нежность? Наверное, всё сразу. Его лицо, всё ещё бледное, вдруг осветилось изнутри. — Ты готовить умеешь? — Умею.       Осаму взял ложку. Руки дрожали так сильно, что суп расплескался, заливая одеяло. Он поднёс ложку ко рту, попробовал и замер. — Чуя… Это… это как будто меня обняли. Изнутри. Ты чувствуешь этот вкус? Имбирь, яйцо, рис — оно всё такое… тёплое.       Чуя покраснел. — Ешь давай.       Осаму ел — молча, быстро, — но Чуя заметил, как дрожат его руки. И как слёзы текут по щекам. Осаму даже не замечал их, просто ел и плакал, не в силах остановиться.       Когда тарелка опустела, Чуя забрал её. — Спасибо, — тихо сказал Осаму. Его голос всё ещё дрожал, но теперь — не от слабости. От благодарности. — Не за что, — Чуя помолчал. — А теперь ты посмотри, как я буду есть. — Что? — Тачихара сказал, что я должен поесть. Или он приедет и лично скормит мне тазик риса.       Осаму фыркнул: — Он серьёзно? — Абсолютно.       Чуя пошёл на кухню, налил себе тарелку того же супа, сел напротив Осаму и заставил себя есть — медленно, маленькими ложками, чувствуя, как желудок сжимается от страха, как каждое движение ложки даётся через силу. Но Осаму смотрел на него — пристально, спокойно, с молчаливой поддержкой, — и Чуя ел. Ложка за ложкой. Глоток за глотком. Имбирь обжигал горло, но это было даже приятно. — Молодец, — тихо сказал Осаму, когда тарелка опустела. — Горжусь тобой. — Заткнись.       Но внутри разлилось тепло — и оно было сильнее страха.

***

      Ночью Осаму проснулся снова. Чуя сидел в кресле рядом, задремав; его голова упала на грудь, а рука всё ещё сжимала край пледа. Осаму смотрел на него долго, изучающе, потом тихо позвал: — Чуя? — М? — Чуя встрепенулся мгновенно, без обычной сонной растерянности. — Что? Кошмар? Воды? — Нет, — Осаму улыбнулся — слабо, но тепло. — Просто смотрю на тебя. Ты даже спишь красиво. У тебя ресницы дрожат, когда ты спишь. И ты хмуришься. Наверное, тебе снится что-то беспокойное. — Дурак. — Сам говорил.       Чуя подошёл, сел на край дивана. Осаму взял его за руку. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно — теперь они были сухими и тёплыми, и хватка стала увереннее. — Спасибо, — тихо сказал он. — За сегодня. За суп. За то, что не бросил. За то, что вытаскивал меня из кошмаров. Я слышал тебя. Даже во сне слышал. Твой голос… он вытягивал меня обратно. Он был как свет в конце тоннеля. — Ты бы для меня то же сделал. — Сделал бы, — Осаму кивнул. — Но ты первый. Ты не убежал. Не вызвал скорую и не сбежал. Остался. И ещё накормил. И кошмары мои разгонял. И сам поел. Это было смело. — А ты думал, убегу? — Не знаю, — Осаму помолчал. — Многие не остались бы. Когда узнавали, какой я на самом деле. Со всеми этими… штуками. С бинтами, с кошмарами, с дурацкими шутками о смерти.       Чуя сжал его пальцы: — Я не многие. Я — Чуя. И я, между прочим, отлично готовлю. Так что теперь ты от меня так просто не отвяжешься.       Осаму фыркнул: — Шантажист. — Самый лучший.       Они сидели молча, держась за руки. В темноте комнаты тикали часы, где-то за окном проехала машина. Свет фар скользнул по потолку и исчез. — Осаму, — тихо спросил Чуя. — Почему ты не сказал? Что тебе плохо? Что кошмары мучают? — А ты говоришь?       Чуя замер. — Это другое. — Нет, Чуя, — Осаму покачал головой. — Это то же самое. Мы оба привыкли справляться сами. Мы оба не умеем просить о помощи. Мы оба думаем, что наша боль — только наша. Что никому не нужно это видеть. Что мы обуза.       Он посмотрел на Чую прямо. В темноте его глаза блестели. — Может, пора учиться по-другому? Делиться? Не тащить всё в одиночку? Я попробую, если ты попробуешь.       Чуя молчал долго. Смотрел на их сплетённые пальцы, на бинты Осаму, на свои худые запястья. Потом кивнул. — Может, пора. Наверное, даже точно пора.

***

      Утром Осаму стало лучше. Температура спала, он смог сидеть и даже съел вторую порцию супа — на этот раз с большим аппетитом. Ложка больше не дрожала в его руке, а на щеках появился слабый румянец. — Это невероятно вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Чуя, ты точно не учился на повара? Тайно? В другой жизни? — Просто умею готовить, — буркнул Чуя, но щёки его покраснели от удовольствия. — Ты много чего умеешь, — задумчиво сказал Осаму. — Снимать, готовить, быть красивым, злиться на меня, вытаскивать из кошмаров… Настоящий набор идеального парня. Мне, наверное, стоит жениться на тебе, пока не увели. — Заткнись и ешь. — Слушаюсь.       Чуя сидел напротив, пил чай и чувствовал странное, непривычное спокойствие. Осаму был рядом. Живой. Выздоравливающий. В его футболке (свою пришлось снять — слишком мокрая от пота). И ел его суп. Утренний свет падал на стол, рисовал квадраты на полу, и всё казалось каким-то правильным. — Чуя, — позвал Осаму. — М? — Я серьёзно. Спасибо. За эту ночь. За то, что не бросил. За суп. За то, что ты заставил себя есть, — я видел, как тебе трудно. И за то, что ты вообще есть. И за то, что вытаскивал меня из кошмаров. Я не помню всех деталей, но помню твой голос. Он говорил, что я дома. И я правда почувствовал себя дома.       Чуя покраснел до корней волос. — Тоже мне, нашёл время для сантиментов. — Лучшее время, — Осаму улыбнулся. — Потому что теперь я знаю: если я упаду — ты поймаешь. И накормишь. И сам поешь, чтобы я не волновался. И кошмары мои разгонишь. Ты мой личный ангел-хранитель. — Не надейся, — Чуя отвернулся, пряча улыбку. — Я маленький. Не удержу. — Удержишь, — Осаму взял его за руку. — Ты всё можешь, Чуя. Ты просто ещё не знаешь.       Чуя смотрел на их руки, на бинты Осаму, на свои пальцы. — Знаю, — сказал он тихо. — Теперь знаю.       Осаму поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки. Губы были тёплыми, сухими — температура наконец-то отпустила. Чуя почувствовал, как от этого поцелуя по всему телу разливается тепло.       За окном светило солнце. В холодильнике оставался суп. Осаму был рядом. И это было хорошо. Чуя закрыл глаза и позволил себе просто быть — здесь, с ним, живым.