Гравитация и пустота

      После той ночи прошло три дня.       Осаму шёл на поправку — медленно, но верно. Температура спала, кошмары отступили, и он уже мог сидеть, есть и даже пытался ходить по квартире, чем доводил Чую до тихого бешенства.       Каждое утро Чуя просыпался и первым делом смотрел на Осаму — проверял, дышит ли, не мечется ли во сне. Несколько секунд просто вслушивался в дыхание, считал про себя: раз вдох, два выдох. И только потом позволял себе выдохнуть. Где-то глубоко внутри всё ещё сидел страх — липкий, холодный, напоминающий о себе каждую ночь. — Я не стеклянный, — заявил Осаму в очередной раз, встав с дивана и тут же покачнувшись. Пришлось ухватиться за спинку, чтобы не упасть. — Ты три дня назад в обморок упал. — Это было три дня назад. — И что? — И я уже здоров! — Ты бледный как мел. — Чуя подошёл ближе, всмотрелся в лицо. Синева под глазами ещё не прошла, губы всё ещё потрескались, хотя уже не кровоточили. — И под глазами круги. — Это цвет лица. Аристократическая бледность. — Это не цвет лица, это недостаток гемоглобина.       Осаму открыл рот для новой шутки, но в этот момент в дверь позвонили. Звонок прозвучал резко, вырывая из привычного утреннего ритма.       Чуя пошёл открывать. На пороге стоял Тачихара — с медицинским чемоданчиком в одной руке и пакетом мандаринов в другой. Куртка была расстёгнута, волосы растрёпаны ветром, щёки покраснели от холода. Изо рта вырывался лёгкий пар — на улице было по-настоящему холодно. — Врач прибыл, — объявил он. — Где пациент? — На диване. Изображает аристократа.       Тачихара усмехнулся, разулся и прошёл в комнату. Чуя заметил, как он с порога окинул взглядом Осаму — оценивающе, профессионально. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, потом опустился на руки, на то, как Осаму опирается на спинку дивана. — Осаму. — Тачихара поставил пакет на стол, чемоданчик на пол. — Выглядишь паршиво. — Спасибо за поддержку. — Я не за поддержкой. Я за работой.       Он сел на стул рядом с диваном, открыл чемоданчик. Внутри всё было разложено по отделениям — тонометр, фонендоскоп, градусник, какие-то упаковки, стерильные салфетки. Чуя смотрел на эти инструменты и чувствовал странное успокоение — Тачихара знал, что делал. Рядом с ним даже самая страшная ситуация казалась контролируемой.       Осмотр занял минут пятнадцать. Тачихара молча измерял давление, слушал пульс, смотрел зрачки, щупал лимфоузлы на шее. Пальцы его были тёплыми и уверенными — руки хирурга. Осаму послушно выполнял указания, изредка вставляя комментарии: — Вы только посмотрите, какой профессионализм. Я прямо в больнице себя чувствую. — Заткнись, — сказали Чуя и Тачихара одновременно.       Осаму приложил руку к сердцу. — Какая гармония!       Тачихара проигнорировал, убирая тонометр. Записал что-то в маленький блокнот. — Давление в норме, пульс стабильный, температура нормальная. — Он посмотрел на Осаму. — Кошмары? — Были. Теперь реже. — Каждую ночь? — Первые две — каждую. Теперь просыпаюсь, но не кричу.       Тачихара кивнул, записал. — Ешь? — Чуя кормит. Насильно. — Врёт, — вставил Чуя из коридора. — Сам ест. Я только готовлю.       Тачихара кивнул. Повернулся к Чуе. — Рассказывай. Что делал, как действовал?       Чуя подошёл, сел на подлокотник дивана. Руки сами нашли руку Осаму, сжали пальцы. Это уже становилось привычкой — постоянно касаться, проверять, что он рядом, что он жив. — Сразу после обморока проверил пульс — был сто двадцать. Дыхание поверхностное, частое. Дома измерил температуру — тридцать восемь и три. Звонил тебе, делал всё, как ты сказал. Поил водой каждые полчаса — маленькими глотками, как ты учил. Кормил бульоном. Когда просыпался от кошмаров — успокаивал.       Тачихара слушал внимательно, изредка кивая. Потом посмотрел на Чую долгим взглядом. — Молодец. Всё правильно сделал.       Чуя смутился. Отвёл взгляд. — Я просто... — Просто спас человеку жизнь. — Тачихара говорил серьёзно, без тени улыбки. — Ты не просто рядом сидел. Ты действовал. Это важно.       Осаму переводил взгляд с одного на другого. — Я тут вообще-то жив ещё. Может, меня похвалят? — Ты молодец, что выжил, — усмехнулся Тачихара. — Но в следующий раз — говори сразу, что тебе плохо. А не тяни до обморока. — Есть, капитан. — И не ёрничай. — Никогда.       Чуя фыркнул.

***

      Тачихара просидел ещё около часа.       Они пили чай, болтали о всякой ерунде. Чуя разливал по чашкам — чай был крепким, терпким, как он любил. Осаму пил маленькими глотками, всё ещё осторожничая, но уже без прежней дрожи в руках.       Тачихара рассказал про последнюю лекцию по хирургии — как они оперировали свиней, и одна из них открыла глаза прямо во время операции. — Я думал, у меня сердце остановится, — признался он, помешивая чай. — Стою с зажимом в руке, а она на меня смотрит. Осознанно так. — А свинья? — Свинья выжила. А вот мои нервы — не уверен. До сих пор вздрагиваю, когда кто-то на меня смотрит слишком пристально.       Осаму, почувствовав себя лучше, снова начал нести свою обычную чушь: — Тачихара, а ты знаешь, что падение с четвёртого этажа имеет самый высокий процент выживаемости? Я теорию разрабатываю. — Не смей проверять. — Я только теоретически. — Теоретически — можно. Практически — убью. — Чуя, он мне угрожает! — Поделом, — отозвался Чуя из кухни, где мыл посуду. Вода шумела, тарелки звенели, но он слышал каждое слово.       Осаму приложил руку к сердцу. — Предательство. В моём доме. С моим бульоном. — Это мой дом, — напомнил Чуя, вытирая руки полотенцем. — И бульон мой. — Наш. Всё наше.       Чуя не ответил, но Тачихара заметил, как дрогнули его губы в улыбке. И как он, вытирая руки, бросил быстрый взгляд на Осаму — проверяющий, тёплый, домашний. В этом взгляде было что-то новое, чего Тачихара раньше не видел. — Ладно, — сказал Тачихара, поднимаясь. Хрустнул спиной — сказалась ночь за учебниками. — Пойду я. Дела. — Спасибо, что зашёл, — сказал Чуя. — Не за что. Выздоравливайте.       Он уже вышел в коридор, но остановился. Повернулся к Чуе. — Чуя. — М? — Ты молодец. Правда.       Чуя покраснел. До корней волос. Щёки загорелись так, что даже в полумраке прихожей было заметно. — Спасибо. — И ты, Осаму, — добавил Тачихара. — Выздоравливай. А то Чуя без тебя с ума сойдёт. — Я знаю, — улыбнулся Осаму. — Я его главный источник беспокойства. — И счастья? — И счастья.       Тачихара кивнул и ушёл. Щёлкнул замок, шаги затихли на лестнице.       Чуя закрыл за ним дверь и прислонился к косяку на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Прислонился затылком к холодному дереву, чувствуя, как уходит напряжение последних дней. Потом вернулся в комнату.       Осаму сидел на диване, смотрел на него и улыбался. Свет от окна падал на его лицо, делая тени под глазами не такими страшными, почти незаметными. Солнечные лучи играли на бинтах, высвечивали пылинки в воздухе. — Что? — Ничего. — Осаму протянул руку. — Иди сюда.       Чуя подошёл, сел рядом. Осаму обнял его, прижал к себе. От него пахло сном, потом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который Чуя уже научился узнавать с закрытыми глазами. Тёплым, чуть сладковатым, родным. — Твой друг — хороший человек. — Знаю. — И ты — хороший человек. — Знаю. — И я тебя...       Осаму запнулся. Чуя почувствовал, как напряглось его тело. Плечи застыли, пальцы на руке Чуи сжались чуть сильнее. Поднял голову, посмотрел в глаза. — Что?       Осаму смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах не было привычных бесенят — только что-то тёплое, настоящее, почти испуганное. Так смотрят, когда собираются прыгнуть в пропасть. — Чуя, — сказал он тихо. — Я... я не знаю, как это говорить. Я никогда не говорил этого раньше. Никому.       Чуя молчал. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я люблю тебя, — выдохнул Осаму. Голос дрожал, срывался, но он договорил до конца. — Не знаю, имею ли право. Не знаю, рано ли. Но я... я просто не могу больше молчать.       Тишина.       Чуя смотрел на него. На этого странного, длинного, вечно взлохмаченного человека, который ворвался в его жизнь и перевернул всё с ног на голову. Который держал его на мосту. Который не убежал, когда его вырвало в кафе. Который сейчас сидел перед ним, бледный, с кругами под глазами, и смотрел так, будто от его ответа зависела вся жизнь. — Осаму, — прошептал Чуя. — М? — Я тоже. — Что? — Я тоже тебя люблю. — Чуя говорил тихо, но твёрдо. Голос не дрожал — впервые за долгое время. — С того самого переулка. Когда ты врезался в меня и назвал малышом. Я тогда подумал: какой идиот. А потом не мог перестать о тебе думать.       Осаму смотрел на него и не верил. Глаза его наполнились слезами — крупными, прозрачными, которые тут же покатились по щекам. — Правда? — Правда, идиот.       Осаму всхлипнул. Или засмеялся. Или и то, и другое. Звук вышел странный, сдавленный, но такой счастливый, что у Чуя самого защипало в глазах. — Ты... ты не представляешь, как я боялся это говорить. — Я тоже боялся. — А теперь? — А теперь... — Чуя взял его лицо в ладони. Кожа была тёплой, чуть влажной от слёз. — А теперь просто будь со мной. — Всегда? — Всегда.       Они смотрели друг на друга. Потом Осаму потянулся и поцеловал его — не в лоб, как в прошлый раз, а в губы. Мягко, осторожно, спрашивая разрешения каждым миллиметром.       Чуя ответил.       В этом поцелуе было всё — и страх, и надежда, и боль прошлого, и свет будущего. И тот самый вкус, который Чуя не мог описать словами, но который хотел чувствовать снова и снова.       Когда они оторвались друг от друга, Осаму улыбался сквозь слёзы. Мокрый, красноглазый, но улыбался так, будто случилось самое главное чудо в его жизни. — Я люблю тебя, — сказал он снова. — Можно я буду говорить это каждый день? — Можно. — И каждую ночь? — Осаму. — Что? — Заткнись. — Не-а.       Чуя закатил глаза, но улыбнулся. И не смог перестать.       Они сидели обнявшись, и Чуя думал о том, что даже после самых страшных ночей наступает утро. И в этом утре есть место для чая, мандаринов, тёплых рук и для любви.       За окном светило солнце. В комнате было тепло. Осаму дышал ровно, и это было главным. — Я люблю тебя, — прошептал Чуя в его плечо. — Я знаю, воробушек, — отозвался Осаму, гладя его по голове. — Я тоже.       Чуя закрыл глаза. Позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть любимым.