Guilt Pills

Guilt Pills Автор: Zoug’ich Поезд прибыл на полустанок в 3:17 ночи. По расписанию здесь не должно было быть остановок. По расписанию этого полустанка вообще не существовало. Я вышел на деревянную платформу, и двери закрылись за моей спиной с таким звуком, будто отрезали что-то важное. Поезд уехал. Темнота. Снег. Тишина, от которой закладывает уши. В кармане у меня лежало удостоверение. Детектив. Шестнадцать лет службы. Раскрытые дела, закрытые глаза, выпитые литры кофе и съеденные годы жизни. Я приехал сюда, потому что в управлении нашли запрос. Официальный запрос от администрации населённого пункта, которого нет на картах. Просьба разобраться. Проверить. Зафиксировать. Никто не хотел ехать. Я вызвался сам. Не знаю почему. Может, потому что дома было пусто. Может, потому что последнее дело выжгло из меня всё, что можно было выжечь. Может, потому что я просто хотел оказаться подальше от города, где каждый второй прохожий напоминал мне что-то, чего я не мог вспомнить. В последнее время я часто ловил себя на том, что не помню каких-то вещей. Мелочей. Дат. Лиц. Иногда я смотрел на свою руку и не мог вспомнить, откуда на костяшках шрам. Иногда я просыпался ночью и чувствовал на ладонях что-то липкое, хотя руки были чистыми. Я списывал на возраст. На работу. На дерьмовый сон. Я ошибался. --- В посёлок я вошёл пешком. Полчаса по дороге, которой нет, мимо деревьев, которые росли слишком близко друг к другу. Луна светила, но почему-то не давала тени. Посёлок был мёртвым. Не разрушенным — именно мёртвым. Дома стояли целые, но в них никто не жил. Стекла целы, но за ними — пустота. Ни огня, ни движения, ни звука. Только снег поскрипывал под ногами, и этот звук казался неприлично громким. Я нашёл дом, который значился в документах как административное здание. Дверь была открыта. Внутри пахло бумагой, пылью и чем-то ещё, сладковатым, тошнотворным, от чего сжимался желудок. На столе лежали папки. Я сел читать. Это было моей работой. Читать, анализировать, делать выводы. В папках были дела. Не уголовные — личные. Чьи-то жизни, разложенные по страницам. Первое дело я пролистал быстро: парень, потерявший девушку в пожаре. Приехал сюда, подписал контракт, стал доставщиком. Дальнейшая судьба не указана. Просто оборванная строка и пометка: «W.S. Мониторинг». Второе дело было похожим. Мужчина средних лет, сломленный, потерянный. Приехал, подписал, исчез. «W.S. Фаза 3. Успешно». Я перебирал страницу за страницей, и внутри росло знакомое чувство. То самое, с которым я просыпался по утрам. Липкое, тошнотворное, всепроникающее. Отвращение. К бумаге, к пыли, к собственным пальцам, которые касались этих страниц. В углу комнаты стоял костюм. Чёрный, блестящий, он висел на вешалке, и мне показалось, что он смотрит на меня. У него не было лица, но он смотрел. Я отвернулся и продолжил читать. --- Дед появился из ниоткуда. Я не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Просто поднял голову — а он уже сидел напротив, в старом продавленном кресле, и смотрел на меня выцветшими глазами. — Долго ты шёл, — сказал он. Голос был скрипучий, как снег под ногами. — Я не знал, что меня ждут. — Всех ждут. Всегда. Вопрос не в том, ждут ли. Вопрос в том, зачем ты пришёл. Я достал удостоверение. Дед даже не посмотрел. — Это здесь не работает, сынок. Тут другие законы. — Какие? Он помолчал. Достал папиросу, прикурил от странной зажигалки, которая давала зелёное пламя. Затянулся. Выдохнул дым, который почему-то не поднимался вверх, а стелился по полу. — Эта деревня зовёт к себе тех, кто сделал что-то ужасное. Тех, кто забыл. Или хочет забыть. Она даёт им шанс вспомнить. Искупить. Или сгинуть. — Я детектив. Я расследую. — Ты расследуешь себя, — Дед усмехнулся, и в этой усмешке не было тепла. — Ты думаешь, ты здесь просто так? По делам службы? Нет, сынок. Ты здесь, потому что внутри тебя есть дыра. И она размером ровно в тот поступок, который ты выкинул из памяти. — У меня нет никаких поступков. Я чист. — Чистых не зовут. Он поднялся. Кряхтя, разминая старые кости. Подошёл к окну, за которым была только тьма. — Будут сны, — сказал он. — Будут кошмары. Ты будешь просыпаться и не понимать, где реальность. Это нормально. Так она говорит с тобой. — Кто? — Деревня. Или то, что внутри тебя. Какая разница? Главное — слушай. Слушай и вспоминай. А когда вспомнишь — реши, что делать дальше. Он направился к двери. — Постой, — окликнул я. — Ты сказал, что здесь были другие. Что с ними стало? Дед обернулся. В свете тусклой лампы его лицо казалось восковым. — Кто-то вспомнил и ушёл. Кто-то вспомнил и остался. Кто-то вспомнил и надел костюм. А кто-то… — он запнулся. — Кто-то стал частью деревни. Той самой частью, что наблюдает из темноты. Он ушёл. Я остался один с папками и костюмом, который смотрел на меня пустотой. --- Первый сон пришёл в ту же ночь. Я сижу в машине. Ночь, дождь, дворники ходят по стеклу с противным скрипом. Я смотрю на подъезд и жду. Жду, когда она выйдет. Она выходит не одна. Я вижу их через стекло. Она смеётся, поправляет волосы. Рядом с ней мужчина. Чужой. Я его не знаю. Он кладёт руку ей на талию, она не отстраняется. Они целуются. Долго. Смачно. Так, как она не целовала меня уже много лет. Мои пальцы сжимают руль. Костяшки белеют. Внутри — холод. Не злость, не ревность — холод. И что-то ещё. То самое, что потом будет просыпаться со мной каждое утро. Отвращение. Я просыпаюсь в холодном поту. Сердце колотится где-то в горле. Я смотрю на свои руки — они чистые. Но я чувствую на них то липкое, что было в том сне. То, что осталось после той ночи. Я не помню, что было дальше. Но я начинаю догадываться. --- Второй сон пришёл следующей ночью. Я пытался не спать — сидел, читал бумаги, смотрел в окно на тьму, которая не рассеивалась. Но глаза слипались сами собой, и сон накрыл меня, как волна. Я дома. Наша квартира. Я стою в прихожей и смотрю на неё. Она что-то говорит, но я не слышу слов. Вижу только её губы, её глаза, её руки, которые жестикулируют слишком активно. Потом до меня доходит. Она не оправдывается. Она нападает. — Ты всё время на работе! — голос прорезается внезапно, громко, до звона в ушах. — Ты меня не замечаешь! А он замечает! Он понимает! Я молчу. — Думаешь, ты лучше? Думаешь, твоя работа важнее? Знаешь, каково мне? Сидеть одной, ждать, когда ты вернёшься с очередного трупа?! Я молчу. — А знаешь, что самое смешное? — она улыбается. Нехорошо так улыбается. — Ребёнок не твой. Здесь должно быть что-то. Удар, крик, звон разбитой посуды. Но я не слышу этого. Я слышу только тишину. И вижу свои руки. Они сжимают что-то. Тяжёлое. Металлическое. Просыпаюсь. Я на полу. Рядом опрокинутый стул. На лбу — холодный пот, во рту — привкус меди. Я смотрю на руки и вижу, что они сжаты в кулаки. С такой силой, что ногти впились в ладони до крови. Я разжимаю пальцы и долго смотрю на красные полумесяцы. Она сказала, что ребёнок не мой. Я не помню, что было дальше. Но я начинаю понимать, почему у меня нет семьи. Почему я один. Почему дома пусто. --- Днём я продолжил читать бумаги. В одной из папок я нашёл знакомое имя. WestSwet. Компания, которая фигурировала в каждом деле. Которая подписывала контракты. Которая выдавала костюмы. Которая забирала людей. Я нашёл техническую документацию. Чёрная жижа внутри таблеток — это был не просто наполнитель. Это был катализатор. Вещество, которое запускало процесс сращения. Человек глотал таблетку — и его тело начинало медленно меняться. Костюм становился не просто одеждой. Он становился новой кожей. Новой идентичностью. Солдаты, которых создавала WestSwet, не могли дезертировать. Не могли сбежать. Не могли вспомнить, кем они были раньше. Они просто выполняли приказы, пока не рассыпались в прах. Или пока не становились частью чего-то большего. На последней странице было примечание, написанное от руки, теми же дрожащими буквами, что и в других делах: «Чем сильнее вина, тем лучше сращение. Чем глубже ненависть к себе, тем быстрее костюм становится тобой. WestSwet ищет сломленных. Потому что сломленных легче собрать заново. В солдата. В оружие. В ничто». Я закрыл папку. И почувствовал, как что-то шевельнулось внутри. Не в груди — глубже. Там, где, наверное, должна жить совесть. Она не была мёртвой. Она просто ждала. --- Третий сон был последним. Я вижу всё целиком. Без провалов. Без белых пятен. Я стою в прихожей. Она передо мной. Только что сказала про ребёнка. В её глазах — вызов. Злорадство. Она ждёт реакции. Я молчу. Тогда она начинает смеяться. Не громко, не истерично — так, будто рассказала удачную шутку. Будто это правда смешно. Будто мои шестнадцать лет работы, мои ночные смены, мои попытки дать ей всё, что могу — будто это всё было шуткой. — Ты такой жалкий, — говорит она сквозь смех. — Такой предсказуемый. Работа, дом, работа. А я живая. Я хочу жить. А с тобой разве жизнь? Я всё ещё молчу. — Знаешь, что самое лучшее? — она делает шаг ко мне. Ближе. Ещё ближе. Я чувствую запах её духов — чужих, не тех, что я дарил. — Он лучше тебя во всём. И в постели, и в жизни. И он хотя бы замечает, что я женщина. А ты... ты просто детектив. Просто функция. Просто... Я не слышу, что дальше. Потому что в моей руке появляется предмет. Тяжёлый. Металлический. Я не помню, откуда он взялся. Не помню, как я его схватил. Я помню только звук. Мокрый, тяжёлый, тошнотворный звук. И её глаза. Которые смотрят на меня уже не со злорадством. С удивлением. С неверием. С чем-то, что я не могу разобрать, потому что уже поздно. Она падает. Я стою над ней и смотрю на свои руки. На них кровь. Тёплая, липкая, настоящая. Где-то в другой комнате плачет ребёнок. Плачет долго, надрывно, не замолкая. Я должен пойти туда. Должен взять его на руки. Должен что-то сделать. Но я не могу пошевелиться. Я просто стою и смотрю. А потом я выхожу из квартиры. Закрываю дверь. Сажусь в машину. Уезжаю. Я не помню, что было с ребёнком. Я не хочу помнить. --- Я проснулся с криком. В горле стоял вкус рвоты. Всё тело трясло. Я смотрел на свои руки и не мог поверить, что они чистые. Что на них нет крови. Что это был только сон. Но это был не сон. Я знал это. Всей своей гнилой, продажной, детективной сущностью я знал, что это была правда. Что я убил её. Что я бросил ребёнка. Что я стёр это из памяти, потому что не мог с этим жить. А потом деревня позвала меня. Потому что она зовёт тех, кто сделал ужасное. Тех, кто забыл. Тех, кто хочет искупить. Или сгинуть. Я подошёл к окну. За стеклом была тьма, но в этой тьме я видел силуэты. Они стояли и смотрели. Ждали. Наблюдали. Одни из них, наверное, были теми, кто не выдержал воспоминаний. Кто не смог жить с правдой. Кто стал частью деревни. Я посмотрел на костюм. Он всё так же висел в углу и ждал. — Я не надену тебя, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Костюм молчал. Но внутри меня уже росло то самое чувство, которое я знал так хорошо. Отвращение. К себе. К своим рукам. К своим воспоминаниям. К тому факту, что в той квартире остался ребёнок. Чужой ребёнок. Ребёнок, который не был моим. И который, наверное, тоже умер. Потому что я ушёл и не вернулся. Я не знаю, что хуже. Убить жену, которая тебя предала. Или бросить умирать ребёнка, который ни в чём не виноват. Я сел на пол и засмеялся. Смех был сухим, рваным, он раздирал горло. — Ты поэтому меня позвала? — спросил я у темноты за окном. — Чтобы я вспомнил, какой я кусок дерьма? Тьма молчала. Но силуэты стояли. Смотрели. Ждали. Я достал папки и начал читать их заново. Искал ответ. Искал выход. Искал хоть что-то, что скажет мне, что делать дальше. В деле номер десять я нашёл приписку, которую раньше не замечал: «Она простила меня. Я вспомнил её лицо. И она улыбнулась. Этого достаточно». Я долго смотрел на эти строки. Потом перечитал другие дела. Парень, потерявший девушку в пожаре. Мужчина, сгнивший от вины. Они искали прощения. Они надеялись, что те, кого они потеряли, простят их. У меня не было той, кто могла бы простить. Она мёртва. И я убил её. Ребёнок... я не знаю, жив ли он. Не знаю, где он. Не знаю, как его зовут. Я не помню даже, мальчик это был или девочка. Я стёр всё. А деревня заставила вспомнить. --- Наступило утро. Серое, липкое, тошнотворное утро. Я вышел на улицу. Посёлок был таким же мёртвым, как и вчера. Тишина, снег, пустые окна. Где-то вдалеке я увидел фигуру. Человек в чёрном костюме стоял на краю посёлка и смотрел в лес. Я пошёл к нему. Когда я приблизился, он повернулся. Лица не было — только гладкая чёрная поверхность. Но я почему-то знал, что он смотрит на меня. — Ты из дел? — спросил я. — Десятый номер? Он не ответил. Просто стоял. — Ты помнишь, кто ты был? Пауза. Потом из-под маски донёсся голос. Приглушённый, механический, но в нём угадывалось что-то человеческое. — Иногда. Перед охлаждением. На минуту. — Что ты видишь в эту минуту? — Её лицо. Она улыбается. Говорит, что не винит. — Это помогает? — Это единственное, что осталось. Он отвернулся и пошёл в лес. Я смотрел ему вслед, пока чёрная фигура не растворилась среди деревьев. Я остался один. В кармане у меня лежал листок, который я нашёл сегодня утром под дверью. На нём было написано одно слово: Выбирай. Я знал, что это значит. Костюм — стать никем, забыть всё, раствориться в темноте, но перед этим получить минуту прощения. Минуту лжи, которая спасёт. Уйти — жить с этим воспоминанием. С этой правдой. С этим знанием о том, что я сделал. И надеяться, что когда-нибудь смогу посмотреть в глаза тому ребёнку. Если он жив. Если я найду его. Если он захочет меня видеть. Остаться здесь — стать одним из силуэтов. Частью деревни. Вечным наблюдателем, который смотрит на новых сломленных и ждёт, когда они вспомнят. Я смотрел на посёлок. На пустые дома. На снег. На серое небо, которое не давало света. И внутри разрасталось то самое чувство. Липкое, всепроникающее, тошнотворное. Отвращение. К себе. К выбору. К тому, что любой выбор будет неправильным. Потому что правильного выбора для таких, как мы, просто не существует. --- Я не знаю, что он выбрал. На следующее утро в административном здании на столе появилась новая папка. В ней было всего несколько страниц. Фото мужчины средних лет с пустыми глазами. Краткая биография. Шестнадцать лет в детективах. И приписка в конце: «Субъект вспомнил всё. Проявляет классические признаки самоотвращения. Рекомендован к наблюдению. Решение не принято. Статус: в процессе». Рядом с папкой лежала фотография. На ней была заснеженная улица мёртвого посёлка. У края леса стояли две фигуры. Одна — чёрная, безликая, уже ставшая частью костюма. Вторая — в обычной одежде, с опущенными плечами, смотрела на первую. Или сквозь неё. Или в никуда. Подпись под фото была выведена тем же дрожащим почерком, что и во всех остальных делах: «Иногда минута прощения стоит вечности забвения». WestSwet.