Guilt Pills

Guilt Pills Автор: Zoug’ich. Поезд трясло. Вагон был пустым, если не считать старика напротив, который смотрел на неё не отрываясь уже двадцать минут. За окном была тьма. Не ночная — другая. Густая, непроглядная, будто мир за стеклом просто перестал существовать. Она сжимала в руках билет. В один конец. Она не помнила, как его купила. Не помнила, как оказалась на вокзале. Не помнила, почему вообще села в этот поезд. Последнее, что осталось в памяти — запах больницы. Лекарств, хлорки, смерти. И голос матери, который звал её. Слабо, надрывно, сквозь трубки в горле. Она не пошла. Она сидела в коридоре и смотрела в стену. Врачи бегали мимо. Кто-то кричал. Кто-то плакал. А она сидела и смотрела в одну точку, пока всё не закончилось. Потом были похороны. Потом были бумаги. Потом была пустота. А теперь этот поезд. — Долго ты будешь делать вид, что меня нет? Голос старика прозвучал негромко, но в тишине вагона он показался оглушительным. Она подняла глаза. Дед был старым. Очень старым. Морщины прорезали лицо так глубоко, будто по коже провели ножом. Глаза выцвели до почти прозрачной голубизны. Но смотрели они так, будто видели насквозь. — Я не делаю вид, — ответила она. — Я просто молчу. — Молчание — тоже ответ. Иногда самый страшный. Она отвернулась к окну. Тьма за стеклом не изменилась. — Ты едешь туда же, куда и все, — продолжил дед. — В это проклятое место. Которого нет на картах. Которое зовёт. — Я еду, потому что у меня билет. — Билеты туда не продают. Их находят под дверью. В кармане. В руке, когда просыпаются. И никогда не помнят, откуда они взялись. Она промолчала. — Ты знаешь, зачем туда едут? — дед не унимался. — Затем, чтобы вспомнить. Чтобы встретиться с тем, что внутри. С тем, что ты сделала. Или не сделала. С тем, что гниёт в тебе годами и не даёт дышать. — Я ничего такого не делала. Дед усмехнулся. Усмешка была невесёлой. — Чистых не зовут, дочка. Чистые спят спокойно. Чистые не садятся в поезда, которые везут в никуда. Чистые не смотрят в окно и не видят там своих мёртвых. Она вздрогнула и резко повернулась к окну. За стеклом, в темноте, мелькнул силуэт. Женский. Сгорбленный. С трубками, свисающими из горла. Она зажмурилась. Открыла глаза — там была только тьма. — Вижу, — тихо сказал дед. — Значит, уже близко. Поезд заскрипел тормозами. За окном поплыли огни — редкие, тусклые, болезненно-жёлтые. Станция. — Выходи, — сказал дед. — И запомни. Там стало хуже. Гораздо хуже, чем раньше. Что-то изменилось. Что-то вышло на охоту. — Что? Но дед уже исчез. Сиденье напротив было пустым. Будто его никогда и не было. Поезд остановился. Двери открылись с шипением, от которого заложило уши. Она вышла на платформу. И сразу поняла, что он имел в виду. --- Посёлок изменился. Она не знала, каким он был раньше — она никогда здесь не была. Но то, что предстало перед ней, не могло быть нормальным даже для самого гиблого места на земле. Дома стояли криво. Не просто старые — именно криво, будто их перекосило от времени или от чего-то другого. Стёкла в окнах были мутными, как больные глаза. Снег на улицах не был белым — он был серым, пепельным, и в нём угадывались следы. Множество следов, ведущих в никуда и обрывающихся посередине улицы. Тишина была такой плотной, что её можно было жевать. И запах. Запах горелого мяса, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным. Он висел в воздухе, проникал в лёгкие, оседал на языке тошнотой. Она сделала шаг вперёд. Потом другой. Из переулка донёсся звук. Тяжёлый, мерный шаг. Так ходит кто-то очень большой. Или очень неживой. Она замерла. Шаги приближались. Из-за угла вышел ОН. Человек в чёрном костюме. Но не такой, как другие. Этот костюм не просто облегал тело — он был телом. Чёрная блестящая поверхность пульсировала, будто дышала. Грудь неестественно раздувалась и опадала. Руки висели чуть ниже, чем должны, и заканчивались пальцами, похожими на лезвия. Лица не было. Вообще. Гладкая чёрная поверхность там, где должны быть глаза, нос, рот. Но она знала, что он смотрит на неё. Он сделал шаг. Ещё один. Медленно, неотвратимо, как сама смерть. Она побежала. --- Она бежала по улицам мёртвого посёлка, и тяжёлые шаги звучали за спиной. Он не торопился. Он знал, что она никуда не денется. Здесь нет выхода. Дома мелькали мимо, одинаковые, перекошенные, мёртвые. Она завернула за угол, потом ещё, влетела в какой-то двор, прижалась к стене, зажимая рот рукой, чтобы слышать только бешеный стук сердца. Шаги приближались. Она видела, как его тень растёт на стене соседнего дома. Огромная, искажённая, нечеловеческая. Он прошёл мимо. В двух метрах от неё. Не повернул головы — потому что головы не было. Просто прошёл дальше, и шаги стали удаляться. Она сползла по стене на снег и долго сидела, пытаясь отдышаться. Потом заставила себя подняться и пойти дальше. Нужно было найти укрытие. Место, где можно спрятаться. И ответы. Она нашла дом. Дверь была открыта, внутри пахло бумагой и той же сладковатой гнилью. Она зашла, закрыла за собой дверь и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть. На столе лежали папки. --- Она читала всю ночь. Света не было, но бумаги светились сами — тусклым, болезненным фосфоресцирующим светом. Дело за делом. Люди, которые приходили сюда. Люди, которые что-то сделали. Люди, которые хотели забыть или вспомнить. WestSwet. Чёрные таблетки. Костюмы, которые становятся кожей. В одной из папок она нашла фотографию парня. Молодой, с пустыми глазами. Подпись: «Субъект №10. Потерял девушку в пожаре. Высокая степень сращения. Перешёл в активную фазу». Активная фаза. Она вспомнила то, что преследовало её по улицам. Чёрную тварь, которая была когда-то человеком. В другой папке было фото детектива. Мужчина средних лет, уставший, сломленный. «Вспомнил убийство жены. Статус не определён. Находится в посёлке». Она перебирала страницы, и внутри росло знакомое чувство. То самое, с которым она просыпалась каждое утро после смерти матери. Липкое, тошнотворное, всепроникающее. Отвращение. Она не хотела читать дальше. Не хотела знать, что здесь происходит. Не хотела понимать, почему она здесь. На дне одной из папок лежала баночка с чёрными таблетками. И записка: «Когда будешь готова вспомнить». Она долго смотрела на них. Потом открыла крышку. Внутри была чёрная жижа. Она двигалась. Пульсировала. Ждала. Она проглотила одну. Вкус был отвратительным. Горьким, металлическим, тошнотворным. Её вырвало прямо на пол, но вместе с рвотой пришло и кое-что ещё. Воспоминания. --- Больница. Запах хлорки. Палата номер семь. Мать лежит на кровати, опутанная трубками. Лицо серое, глаза закрыты, дыхание такое тихое, что его почти не слышно. — Попей, — она протягивает матери стакан с водой. Мать открывает глаза. Смотрит на неё. В этом взгляде — всё. Годы, когда она растила её одна. Ночи, когда не спала, потому что дочь болела. Деньги, которые откладывала, чтобы дочь могла учиться. Всё. — Спасибо, дочка, — шепчет мать. Голос еле слышен. Она отворачивается. Смотрит на телефон. Там сообщение от него. «Приедешь сегодня? Я соскучился». Мать кашляет. Долго, надрывно. — Я скоро вернусь, — говорит она. — Мне нужно отойти. Мать смотрит на неё. В этом взгляде уже нет ничего, кроме понимания. — Иди, — шепчет она. — Иди. Она уходит. Через два часа ей звонят из больницы. Мать умерла. Одна. В пустой палате. Без неё. Она сидит в его квартире и смотрит на экран телефона. Рядом он что-то говорит, но она не слышит. Внутри — пустота. Пустота, которая потом станет отвращением. --- Она открыла глаза. Лежала на полу в луже собственной рвоты. Рядом валялась баночка с таблетками. Тело трясло. Вкус во рту был таким, будто она ела землю. Но она вспомнила. Вспомнила, как ушла. Как оставила мать одну. Как та звала её, наверное, когда начался приступ. Звала дочь, которая была нужна ей больше всего на свете. А дочь была с чужим мужиком, которому было плевать. Она засмеялась. Смех был хриплым, рваным, безумным. — Вот ты зачем меня позвала, — прошептала она в темноту. — Чтобы я вспомнила, какая я тварь. Темнота молчала. Но в углу комнаты что-то шевельнулось. Она резко обернулась. Там стоял силуэт. Женский. Сгорбленный. С трубками, свисающими из горла. Мать. Силуэт смотрел на неё. Не двигался. Просто стоял и смотрел. — Мам... — голос сорвался. Силуэт исчез. Она бросилась к углу, но там было пусто. Только стена, покрытая чёрной плесенью. — Мам! Никто не ответил. --- Следующие дни превратились в кошмар. Днём она пряталась по домам, читала бумаги, глотала чёрные таблетки и вспоминала. Вспоминала, как мать покупала ей первое платье. Как водила в школу. Как плакала, когда она уезжала в другой город. И как она не приехала, когда мать болела в первый раз. И во второй. И в третий. Как она отмазывалась работой. Делами. Жизнью. Как мать звонила и говорила слабым голосом: «Всё хорошо, дочка, не переживай, я справлюсь». А она верила. Потому что удобно было верить. Ночью начиналось другое. Ночью выходил ОН. Чёрный, огромный, неостановимый. Он ходил по посёлку и искал её. Она слышала его шаги за километр и успевала спрятаться. Иногда он проходил совсем рядом, и она видела, как пульсирует его чёрная кожа, как шевелятся пальцы-лезвия, готовые разорвать её в клочья. Он не бежал. Не спешил. Он знал, что рано или поздно она ошибётся. Однажды она нашла ещё одну папку. В ней было дело парня из первой части. Того, кто не смог спасти девушку из пожара. «Субъект полностью интегрирован. Утратил человеческую идентичность. Функция: охрана периметра. Целевая установка: устранение новых прибывших с высоким уровнем вины. Классификация: Тиран-класс». Тиран. Так они его называли. Он не просто стал монстром. Его сделали монстром. Чтобы он охотился на таких, как она. На тех, кто приезжает сюда, чтобы вспомнить. Чтобы они не могли уйти. Не могли спрятаться. Не могли избежать расплаты. WestSwet использовала вину как топливо. Сначала ломала людей, потом превращала их в оружие. А она была следующей. Если не справится. --- На пятую ночь она поняла, что прятаться больше нельзя. Он загнал её в угол. Буквально. Тупик между двумя домами, стена сзади, он спереди. Огромный, чёрный, нечеловеческий. От его тела шёл жар — костюм перегревался, но ему было всё равно. Он не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Он сделал шаг. Ещё один. Она прижалась к стене и зажмурилась. — Пожалуйста, — прошептала она. — Я не хочу умирать. Я ещё не искупила. Я не попросила прощения. Чёрная тварь замерла. В ту секунду, в полной тишине, она услышала голос. Не извне — изнутри. Из самой глубины своей гнилой души. Она уже простила. Она открыла глаза. Тварь стояла в двух метрах и не двигалась. Чёрная поверхность головы пульсировала быстрее, будто внутри шла какая-то борьба. А потом она увидела. Сквозь черноту, сквозь костюм, сквозь монстра проступило лицо. Молодого парня. С пустыми глазами, с застывшей болью. Он смотрел на неё — и в этом взгляде не было злобы. — Ты... — прошептала она. — Ты тот самый. Из пожара. Лицо не ответило. Но чёрная рука, которая уже занеслась для удара, медленно опустилась. — Ты тоже ищешь прощения, — сказала она. — Ты охотишься на нас, потому что ненавидишь себя за то, что не спас её. Но она не винит тебя. Я читала. Она улыбнулась тебе перед тем, как ты забыл всё. Чёрная фигура покачнулась. Из-под маски, если это можно было назвать маской, донёсся звук. Тихий, надрывный, похожий на всхлип. А потом тварь развернулась и ушла в темноту. Она осталась одна. --- В ту ночь она нашла путь к последнему дому. Он стоял на отшибе, старый, покосившийся, но в его окнах горел свет. Настоящий, тёплый, живой свет. Единственный огонёк во всём мёртвом посёлке. Она подошла к двери. Толкнула. Внутри была комната. Обычная комната. Стол, стул, кровать. На столе — фотография в рамке. Она подошла ближе и замерла. На фото была она. Маленькая, лет пяти, с бантом в волосах. Рядом — мать. Молодая, красивая, счастливая. Она держала дочь за руку и улыбалась так, как улыбаются только матери, которые любят больше жизни. Она взяла фотографию в руки. Пальцы дрожали. — Мама... — Я здесь, дочка. Голос прозвучал за спиной. Тихий, слабый, но такой родной, что сердце остановилось на секунду. Она обернулась. Мать стояла в двух шагах. Не силуэт, не тень — настоящая. В том самом больничном халате, с трубками, всё ещё свисающими из горла. Лицо было серым, глаза запавшими, но в них светилось что-то тёплое. — Ты... ты жива? — Нет, — мать покачала головой. — Я умерла. Ты знаешь. — Тогда... — Это место, дочка. Оно даёт последний шанс. Поговорить. Попрощаться. Услышать. Она стояла и смотрела на мать. Внутри всё разрывалось на части. Тысяча слов, которые нужно сказать. Тысяча просьб о прощении. Тысяча признаний в том, какая она тварь. — Я бросила тебя, — выдохнула она. — Я ушла, когда ты умирала. Я была с мужиком, которому было плевать, а ты... ты звала меня. Я знаю, ты звала. Мать молчала. — Я самая последняя тварь на земле, — голос сорвался в хрип. — Я ненавижу себя. Каждое утро просыпаюсь и ненавижу. За то, что не приехала раньше. За то, что не сидела с тобой. За то, что выбрала его, а не тебя. — Я знаю, дочка. — Ты знаешь? — она подняла глаза, полные слёз. — И ты... ты можешь простить? Мать сделала шаг вперёд. Подошла совсем близко. Протянула руку — холодную, прозрачную почти — и коснулась её щеки. — Я простила тебя в ту самую минуту, когда закрыла глаза, — тихо сказала она. — Я не держу зла. Я никогда не держала. Ты моя дочь. Единственная. Любимая. И что бы ты ни сделала, ты всегда будешь моей дочерью. — Я не заслуживаю... — Дело не в том, что ты заслуживаешь, — перебила мать. — Дело в том, что я тебя люблю. Всегда любила. И всегда буду. Она рухнула на колени. Слёзы текли по лицу, падали на пол, и там, где они падали, прорастали цветы. Странные, белые, нежные цветы среди гнили и мрака. — Прости меня, — шептала она. — Прости. Прости. Прости. Мать стояла над ней и гладила по голове. Рука была холодной, но это было лучшее прикосновение в её жизни. — Ты прощена, дочка. Иди. Живи. Помни меня. — Я не хочу уходить. — Нужно. Здесь не место для живых. Иди и живи так, чтобы мне не было стыдно. Она подняла голову. Мать улыбалась. Впервые за долгое время — улыбалась по-настоящему, тепло, светло. А потом начала таять. Растворяться в воздухе, как утренний туман. — Мама! Не уходи! — Я всегда буду с тобой, — голос звучал уже издалека. — В твоём сердце. В твоей памяти. Живи, дочка. Живи. Она исчезла. Комната опустела. Осталась только фотография на столе и запах — тот самый, мамин, из детства. Запах пирогов и уюта. Она поднялась с колен. Вытерла слёзы. На столе, рядом с фотографией, лежал листок бумаги. На нём было написано одно слово: Выход. И стрелка, указывающая на дверь. --- Она вышла из дома. Посёлок встретил её тишиной. Но тишина была другой. Не мёртвой — спокойной. Снег под ногами поскрипывал почти весело. В окнах некоторых домов зажёгся свет. На краю посёлка стояла чёрная фигура. Тот самый Тиран. Он смотрел в её сторону, но не двигался. Она сделала шаг к нему. Потом другой. — Спасибо, — сказала она. — За то, что не убил. Фигура молчала. — Она простила тебя, — продолжила она. — Та девушка из пожара. Я читала. Она улыбнулась тебе перед тем, как ты забыл всё. Ты можешь искать её в своих снах. Она придёт. Чёрная голова чуть наклонилась. Будто в знак благодарности. Или прощания. Она пошла дальше. К выходу. К жизни. За спиной оставался посёлок, который забирает вину и отдаёт прощение. Впереди была дорога. --- Она ушла на рассвете. В административном здании появилась новая папка. В ней было фото девушки, смотрящей на заснеженную дорогу. И одна страница текста: «Субъект: дочь, бросившая умирающую мать. Уровень вины: критический. Результат: вспомнила, приняла, прощена. Статус: выбыла из зоны. Дальнейшее наблюдение не требуется». Рядом с папкой лежала фотография. На ней чёрная фигура Тирана стояла на краю посёлка и смотрела вслед уходящей девушке. Впервые за долгое время в его позе не было угрозы. Была только усталость. И, может быть, надежда. Подпись под фото была всё той же рукой: «Иногда прощение нужно не тем, кто уходит. Иногда оно нужно тем, кто остаётся» WestSwet