Придёт смерть, и у неё будут твои глаза

«Я не то, что со мной случилось, я — то, чем я решил стать»

(с) Карл Густав Юнг

Том хотел потратить карманные деньги с умом, но эмоции, которые он испытывал после посещения Косого переулка, притупили это желание. Рынок был переполнен в вечернее время, и вместо того, чтобы купить еды там, он принял решение зайти в ирландский паб в тупике улицы. — Чистый скотч, рыбу и чипсы, пожалуйста. Бармен недоверчиво покосился на него. — Сколько тебе лет, парень? — Восемнадцать. — Том смерил его отрешеным взглядом, глядя прямо в глаза, и бармен немного опешил. — Я сяду в дальнем углу. Том устроился на тёмно-зелёном кожаном диване за дубовым столом. Паб был, как и полагается, тёмным — и, несмотря на окружающую его разруху, внутри было довольно уютно. Здесь было совсем немного посетителей: двое мужчин средних лет пили стаут за барной стойкой, и один — в засаленной одежде рабочего, тянул кофе за столиком недалеко от входа. Место пришлось по душе Тому. Он не любил большое количество света и шума — особенно тогда, когда хотелось подумать и сосредоточиться. Подали виски и еду. Это был палтус и картошка, приготовленные во фритюре и украшенные двумя дольками лимона. «Редко где найдёшь сейчас палтус, наверное» — подумал Том. В отдельной металлической соуснице подали густую сметану, смешанную с зелёным луком и специями. Том попросил сразу же расплатиться по счёту, оставив немного на чай. Не потому, что Дамблдор дал ему много денег — просто он хотел наконец насладиться хоть каким-то подобием безбедности. Он сделал короткий глоток виски и уставился на плакат напротив кожаного дивана, задумавшись. Впервые магия проявилась у Тома ещё в раннем детстве — и примерно к девяти годам он уже научился, пусть и слабо, её контролировать. Больше всего Тому нравилось разговаривать со змеями. Это давалось практически без усилий — и спустя очень короткое время он понял, что мог даже приказывать змеям, заставляя их делать для него то, за что в приюте могли наказать. Он сделал ещё один глоток виски и задумался о своём прошлом. С раннего детства он понимал, что не похож на других детей. С раннего детства миссис Коул относилась к нему с опасением. Вот уже десять лет он пытался узнать, кто он. Кто его отец? Кем была его мать? Но на любые расспросы взрослые лишь говорили, что ничего не знают — либо попросту уходили от ответа, ссылаясь на важные дела. Ему не нравился приют. Не нравилось, когда его стригли почти налысо, как и других — опасаясь распространения вшей у детей. Не нравилось носить обноски. Не нравилось, когда люди на улицах смотрели на него с жалостью, с застывшей мыслью «я ничем не могу помочь» в глазах. Он понял бы злость. Или равнодушие. Или даже отвращение. Но он всегда понимал, что не был тем, к кому следовало бы испытывать жалость. — Я не знаю, как сказать ему, Маргери. — говорила миссис Коул гувернантке за закрытой дверью своего кабинета, — О них практически ничего не известно. Я не думаю, что ему это поможет. — Но он всё спрашивает. В прошлый раз я сослалась на то, что нужно вымыть полы в комнате малышей, но он вернулся — на следующий день, и спросил ещё более настойчиво, словно я считаю его дураком. — Он не дурак, — подытожила миссис Коул, — Но скажу честно, меня пугает всё это. На прошлой недели мы всех постригли — это Ист-Энд, Маргери, здесь и лишай бывает, а у нас не всегда хватает денег даже на хлорку. И вот, его волосы отрасли за неделю. А ситуация с кроликом Билли? Это же ужас. — Да, ситуация крайне неприятная. — запнулась Маргери, — Я слышала, как Билли дразнил его. Говорил, что его отец погиб на войне, как герой — а отца Тома и след простыл. Ну, и вот. Не сомневаюсь, что он его и повесил — в отместку. — Когда его мать пришла сюда, я уже чувствовала что-то не то. Том Марволо Риддл. Марволо? Риддл? Я сперва, право, подумала, что она из цирка. Тогда, устав слушать все это, Том удалился. Тогда он не знал о магии и не мог дождаться своего совершеннолетия, чтобы просто навсегда покинуть это подъедающее эмоции место. Он рано понял, что в мире нет ничего, хуже смерти. Практически все в этом мире он считал обратимым. Интуитивно он знал, что война закончится, дома отстроят, голод прекратится — но погибших не вернуть, смерть уносит людей навсегда и не знает пощады. С ней невозможно договориться. Ее невозможно перехитрить. Своей смерти Том боялся больше всего — более того, он давно осознавал это. Мерзостное даже для него чувство тлело на задворках. Как его мать могла умереть? Как она могла позволить смерти забрать её? В глубине души он хотел, чтобы сам он никогда — никогда не допустил такую ошибку. И вчера, после того, как Альбус Дамблдор посетил его в приюте, рассказав ему о магическом мире, его мысли утопали в десятках беспорядочных вопросов. Может ли маг обмануть смерть? Может ли магия воскресить мёртвого? Возможно ли бессмертие в принципе? Были ли его отец или мать колдунами, или сила проявилась в нем одном, спонтанно? Чему он будет обучаться? Еще один вопрос настиг его после визита в Косой Переулок. Как ему влиться в мир волшебников, где так свободно ставили книги на полки, размахивая волшебной палочкой, и превращали сахарную вату в скульптурные фигуры по велению мысли? Он чувствовал, что магический мир — его дом, и одновременно видел себя в нем чужим. И, конечно, все эти вопросы были слишком личными, чтобы задавать их профессору Дамблдору. Будет ли в Хогвартсе учитель, с которым он сможет поделиться ими? Например, мистер Олливандер понравился Тому — тот не пытался навязать ему однобокую мораль, моментально подметив, какие качества скрываются в нём. Вчерашним вечером Том отправил змеями трофеи обратно детям, у которых он их забирал, пока те спали. Он решил, что Хогвартс был важнее желания воровства. Ему, конечно, нравились красивые вещи. Но забирать дорогие предметы у обидчиков было, скорее, инструментом контроля. Он делал это с теми, кто был жесток к нему, с теми, кто поддерживал это — и с теми, кого уже смог проучить. Смотреть на стеклянные глаза Билли и Лилиан, строивших козни за его спиной в той пещере было совершенно бесценно. Тогда змеи стаей окружили их, и он заставлял Билли, шею и руки которого обволокли змеи, смотреть на то, как Том пытал Лилиан. Том наконец притронулся к еде. Нормальной еде. Теперь все станет иначе. Теперь у него есть возможность, амбиция, цель. Уже тогда он решил, что станет лучшим на курсе, найдёт влиятельных сторонников среди преподавателей и студентов, заработает свои первые деньги. Станет выдающимся и никогда не вернётся сюда — в то подобие жизни, что можно только назвать прозябанием. Он доел, допил оставшийся виски, который теплом разлился по его груди, и покинул паб. Вечерело — и хотя все ещё было светло, небо казалось темнее из-за запеленавших его туч. Надвигалась гроза. Он уже принял решение, что не пойдёт на ужин в приюте — денег, которые дал ему Дамблдор, вполне хватило бы на скромную, но человеческую еду по вечерам. Три недели. Всего три недели. И он будет в Хогвартсе. Этот кошмар, наконец, закончится. Том подошёл к рынку. В это время здесь было очень много людей — женщины столпились в желании купить только что подвезённое со скотобойни мясо, а торговка фруктами отвешивала желающим большие ярко-красные яблоки на механических весах. И хоть люди, в своём большинстве, выглядели довольно бедно, они все равно жили лучше, чем Том. Однако, его взгляд зацепило кое-что весьма необычное для подобного места. Возле мясного прилавка, в большой очереди, стояли двое — мужчина в костюме-тройке, мантии с серебряными пряжками и девушка в чёрном элегантном плаще и шляпке. Оба они, будто вышедшие с парижской недели моды, не вписывались в окружающий антураж. Том пригляделся к клатчу темноволосой девушки. На ремешке висел футляр из плотной кожи, а в длинной когтистой руке она держала жесткую квадратную сумку на короткой ручке. «Это кейс для волшебной палочки, и посылка» — понял Том. «Они волшебники». Том скинул с себя приобретённую в Косом переулке мантию и тихо подошёл сзади, пытаясь прислушаться к разговору. Он наспех положил мантию в сумку — нельзя было показывать этим двоим, что он имел отношение к магии. На самом деле, он хорошо умел вести себя скрытно, если того хотел. А сейчас его никто и не замечал: волшебница говорила своему спутнику что-то на повышенных тонах. Том прислушался к её голосу, теряющемуся в базарном гуле. — Не понимаю, зачем он отправил нас за этим именно к маглам, а не в Лютный переулок. Я мечтаю поскорее вернуться в Австрию. Почему же я не могу просто-напросто рассечь их всех... — сказала она, глядя на очередь, — Дурацкий статут секретности. — Не печалься, Винда, — ответил елейный голос, — Геллерт прав. Вряд ли новость о том, что мы купили в Лютном переулке четыре литра свиной крови и полный набор внутренностей козы не взбудоражит молву. — Сплетники, — фыркнула Винда, — Неужели нельзя обойтись только магическими ингридиентами, которые мы искали почти год. Я пишу ему каждую неделю — каждую, Абернети, и хоть бы что. В пустоту. — Он занят, Винда. Ритуал потребует много сил. Воскресив её, он получит козырный туз. Сомневаюсь, что Альбус сможет якшаться тем, что он сможет ему предложить. — Я провела три месяца в Египте. Я безмерно уважаю лорда, — аристократические манеры вновь вернулись к волшебнице, и ее голос сделался сдержаннее, — Но я до одури хочу принять ванну. — Не переживай. Я уже забронировал нам номер в Стэффорде. Купим все, сложим в твой замечательный клатч, отдохнём — и завтра же аппарируем в Австрию, как ты и хотела. — Скорее бы. — сказала Винда, придирчиво рассматривая свой маникюр. Увы, их разговорам не суждено было продлиться. Все они услышали протяжный, нарастающе-затихающий вой сирены. На мгновение рынок оглох: никто не говорил ничего, но воспоминания о прошедших годах, о Блице, не являлись для жителей Лондона пустым звуком. Коротконогий, крепкий мужчина первым отошел от мясного прилавка, расталкивая толпу. Локтем он толкнул Винду и Абернети — и Том, заинтересованный их диалогом на силе низменного чувства, оттолкнул в панике бегущих людей. Ему нужна была эта посылка. За нескольку секунд до того, как они аппарировали, Том со всей дури схватился в кисть Винды — именно ту, с маленьким чемоданчиком. Он упал от резко захлестнувшей его боли и серебристого света в глазах. Он почувствовал, как несколько тяжёлых сапог в равнодушии прошлись по его рёбрам. Он очнулся лишь тогда, когда недалеко от него прогремел авиационный удар, а людей уже не было на рыночной площади. Поднявшись на бёдрах, проверил свою палочку. Палочка была цела. Кровь хлестала из его левой руки. Порез задел внутреннюю часть ладони, простираясь, будто река Нила, от края до края — единственным, беспощадным швом. «Теперь это навсегда» — подумал Том, не совсем понимая, почему в его голову пришла именно эта мысль. Он лежал на рыночной брусчатке ещё пару минут, пытаясь прийти в себя. Левая рука сжимала посылку Винды, а правая — его собственную сумку. Стемнело. Запах гари, палёного дерева и неспособного гореть кирпича заполонили воздух. «Нужно поскорее сваливать отсюда» — подумал Том. Он поднялся и понял, что рука его кровоточила настолько сильно, что не помогли бы и спонжи, которые применяют военные. Том слышал о них: экстренная помощь, к которой прибегают в случае крайней необходимости. Внутренняя сторона его ладони была рассечена настолько, что сквозь уже запёкшуюся кровь виднелась жёлтая жировая прожилка. С трудом он добрел до ближайшей аптеки. Высокая, худая женщина сразу же вышла, увидев его сквозь витрину: видимо, вид у него был хуже некуда. — Боги! Что с вами, молодой человек? Вы пострадали от недавнего обстрела? Том не до конца понимал, сколько именно прошло времени. Его провели внутрь аптеки и усадили на кушетку в дальнем углу. Фармацевтка в белом халате смешала что-то в стеклянной бутылке и вылила субстанцию на раскрытую кисть Тома. Стало тепло. Боль постепенно, но уверенно уходила. Она проверила его пульс, просмотрела на ярком свету зрачки — от чего Том поморщился. — Как вас зовут? У вас большая потеря крови: простите, но я должна вызвать скорую. Я буду здесь через несколько минут. Пожалуйста, постарайтесь не двигать травмированной рукой. Том посмотрел на внутреннюю часть ладони. Сознание его находилось в полубреде. И тогда, вопреки всепоглощающему удушью стремительно пившей из него жизнь смерти, он понял. Магловская медицина была бы бессильна. Усилием воли он заставил кровь, стекающую на пол с онемевшей кисти повиноваться ему. Он призвал с её помощью свою сумку — именно там была его палочка, и посылку Винды. Том поднялся на кушетке и попробовал размять онемевшие пальцы левой руки. Ничего не сработало. Тогда он правой рукой распечатал посылку Винды, цепляясь за нее, как за последнюю надежду. «Ритуал потребует много сил. Воскресив её, он получит козырный туз». Внутри находились миниатюрные часы и запечатанное письмо. Когда Том притронулся к письму, его левая рука дрогнула в агонии. Это было хуже чистого спирта на свежей ране. В приступе боли он сжал часы в окровавленной руке, ощущая, как ломается стекло. А затем его затянуло в доводящий до тошноты вихрь.