Придёт смерть, и у неё будут твои глаза

Гарри и Том сидели на ковре из овчины, поедая бутерброды с мясом и овощами. Полчаса ранее они заперлись на кухню и попросили у домовика какой-либо еды, поскольку проголодались за время, проведённое за переписью популяции чучел. Том также попросил у эльфа бутылку вина и две чашки горячего чая. Тот недоверчиво посмотрел на них, сообщив, что первокурсникам нельзя пить, однако всё же отдал им почти полную бутылку красного вина, использовавшуюся для приготовления лазаньи. Когда они захотели нести две чашки чая и тарелку с бутербродами через весь замок, домовик лишь снисходительно взглянул на них, щёлкнул пальцами — и еда исчезла с кухонного стола. Эльф сообщил, что ужин будет ожидать их в комнате. Было около десяти часов вечера, когда они вернулись в полупустую гостиную Слизерина. Спать не хотелось, несмотря на то, что они проснулись рано утром, а день был довольно насыщенным. В гостиной осталось лишь несколько старшекурсников, которые делали домашнее задание в паре. Гарри и Том переглянулись, понимая, что им есть что обсудить приватно, и пошли в спальню. Они по очереди приняли душ, желая отмыться от пыльного запаха кладовой Квиррелла, и переоделись в домашнюю одежду. Гарри не знал, что и думать, когда Том признался ему в симпатии. Да и в симпатии ли вообще? Возможно, он имел в виду нечто дружеское — приятельское, испытывая облегчение насчёт того, что не был единственным, кого настораживает Квиррелл. Когда это произошло, Гарри замолчал. Не потому, что ему было неприятно — наоборот, он ощутил странное спокойствие, лелея надежду на то, что его интерес к Тому мог оказаться взаимным. Том сказал «ты мне нравишься» без какого-либо смущения — будто это что-то само собой разумеющееся. Со стороны казалось, что затронуть подобную тему для него было так же обычно, как обсудить расписание занятий. Он вообще не казался особо стеснительным — ни в своих властных, хозяйских движениях, ни в диалогах. За Тома зачастую говорил язык тела — и Гарри, пусть и достаточно ловкий и физически сильный, не мог похвастаться столь весомым ощущением присутствия. Том ощущался в пространстве, когда заходил в комнату, клал ногу на ногу, делал движения палочкой или работал с ингредиентами. На него хотелось смотреть: у Гарри было ощущение, что эстетично он делал вообще всё. Гарри был почти уверен, что, принеси он ему тогда полотенце — Том мог бы предстать перед ним совершенно нагим, не смущаясь ни своего тела, ни ситуации. Он бы скорее выглядел как некая античная скульптура, показывая себя без зажатости в мышцах или робости. Том разлил вино по бокалам, которые принёс из уголка в холле. Они выглядели очень дорогими — Гарри подумал, что их привёз в замок кто-то из чистокровных волшебников. Бокалы были высокими и смотрелись так, словно им место на званом ужине в изысканно обставленном поместье. Готовили в Хогвартсе тоже великолепно: они оба определённо оценили небольшие бутерброды со свежим хрустящим багетом, крем-сыром, свежим огурцом, томатами черри и ветчиной. — Так что ты имел в виду? Когда сказал, что я тебе нравлюсь? — Гарри всё же решил начать диалог. Том понимал, что выпалил это неожиданно, на эмоциях — спонтанно даже для себя самого. Тогда, на лестнице, его не покидало ощущение, что от Квиррелла несло смертью. Понимание присутствия смерти было одной из немногих вещей, способных заставить его потерять самообладание. Он помнил ком в горле, помнил, как выплеснулся адреналин, отвращение, злость — но не к Гарри, испытывавшему по отношению к Квирреллу нечто похожее. Стоило ли говорить это? Возможно, нет. Но дороги назад уже не было, поэтому Том собрал свою уверенность и, как ни в чём не бывало, сказал: — Да. Ты всё правильно услышал. Ты мне нравишься. — Вероятно, редко можно услышать подобное с твоей стороны. «Ты первый, кто это слышит», — подумал Том, но решил не делиться этой подробностью с Гарри. Он медленно играл бокалом в руке, наблюдая за тем, как серебристый свет ночника отблёскивает на карминовой глади вина. В комнате было темно — и, честно говоря, сейчас Том находил это очень уместным. Он сделал небольшой глоток и посмотрел в глаза Гарри, ожидавшего ответа. — Редко — не значит никогда, — спокойно сказал Том. — Но да, я не склонен говорить подобное без причины. Вино оказалось неожиданно терпким. Горло обдала приятная фруктовая горечь, и Гарри спросил: — И причина есть? — Очевидно, — ответил Том. — Ты не раздражаешь меня так, как это делает большинство окружающих. С тобой легко. Плюс, эта ситуация с Квирреллом… — Честно говоря, мне кажется, что мы тогда почувствовали нечто практически идентичное. Он неприятный, — заключил Гарри, словно читая мысли. — Как человек? Заик-кааа-ающийся профессор Квиррелл вовсе не выглядел растерянным, выгоняя нас из аудитории, словно вшей. — И меня это пугает. Ты сам заметил, что в нём есть что-то отталкивающее. — Меня — нет, не пугает, — спокойно сказал Том и поставил бокал на деревянную крышку своего сундука. — Рано или поздно я выясню, в чём дело, а сейчас я не хочу портить это отличное каберне мыслями о Квиррелле. Предлагаю поговорить о тебе. — Обо мне? — Гарри слегка опешил. Том чуть склонил голову, изучая его. — Да, о тебе, Гарри. В конце концов, ты слишком застенчив, чтобы самостоятельно спросить то, что тебе интересно. Кто-то же должен контролировать ситуацию. — Я не застенчив, — отрезал Гарри, однако вместо того, чтобы встретить прямой взгляд Тома, уткнулся в ковёр — чем и подтвердил его убеждение. Том игриво смотрел на него с полуулыбкой. Гарри прятал взгляд, будто кот, провинившийся перед хозяином. — Я ведь замечал, как ты смотришь. — Да никак я на тебя не смотрел. Тебе показалось, потому что ты в принципе не против собой полюбоваться. — Да? — спросил Том, опуская рукав своего бирюзового халата вниз, обнажая ключицу и плечо. Гарри невольно поддался желанию посмотреть на его шею, на аккуратный подбородок, на губы. — Чёрт возьми, Том. Собираешься устроить стриптиз? — Я слишком консервативен для подобного. Хотя, если ты хорошо попросишь… — он вновь потянул за рукав, обнажая плечо ещё на несколько сантиметров. «На жалкие несколько сантиметров», — подумал Гарри. — Ладно. Хорошо. Твоя взяла — я сдаюсь. Я думаю, что, возможно… — Гарри опустил взгляд. — Возможно, ты тоже мне нравишься. — Что и требовалось доказать. Соблазнять тебя намного проще, чем я думал. Гарри сжал пальцами край ковра, словно собираясь что-то ответить — но промолчал. Его бесило, что даже открыто и с иронией показывая себя, флиртуя, Том сохранял железобетонный контроль над ситуацией. Его хотелось прижать к кровати, взять за рельефные плечи, зарыться руками в волосы. Даже поцеловать. И, сделав это, он бы просто поступил согласно заранее выверенному плану Тома. Гарри бы просто поддался — сделал бы ход, который тот предвидел заранее, как аккуратный гамбит, где жертва пешки лишь открывает дорогу к куда более выгодной позиции. — Хорошо, — Гарри собрал остатки решимости и уверенно взглянул на Тома. — Ты хочешь откровенного разговора? Будь по-твоему. Да, ты мне нравишься — и ты выглядел, чёрт возьми, привлекательно, когда двигался на Малфоя со змеёй. Только не обольщайся. — О, ты винишь меня в самолюбовании, — ухмыльнулся Том. — И при этом воспринимаешь свой базовый комплимент так, будто вручил мне дорогущий подарок. Так кто же из нас высокомерен? — Просто не хочу, чтобы ты стал елейным, как Локхарт — от понимания, что ты привлекательный. — Забавно, Гарри, но, — Том сделал паузу, сверкнув глазами и выпив вина, — я давно понимаю, что я привлекателен. Хотя, не спорю, мне приятно осознавать, что ты думаешь так же. — Чёрт, — Гарри понял, что его щёки слегка горели: то ли от смущения, то ли от вина, а возможно, и всё вместе. — Ты просто дьявол. Ты совершенно невыносим. Том тихо усмехнулся, но ничего не ответил — лишь чуть наклонился вперёд, словно собираясь сказать что-то ещё. Гарри сделал большой глоток вина, не в состоянии выносить эту нервотрёпку, и отставил бокал. Он чувствовал себя скованно и зажато, признаваясь себе в очевидном — под рентгеном заинтересованных глаз Тома, насмехающихся над ним. Он надеялся, что алкоголь хоть немного расслабит его, но слишком нервничал и от этого был не в состоянии даже немного опьянеть. — И что же? Тебе нравятся исключительно подтянутые рыцари в бирюзовых халатах? Или же прекрасные вейлы — тоже? — спросил Том. Он раскинул свои длинные ноги на ковре, играя пальцами ног, тогда как Гарри прижал колени к туловищу и сидел полусгорбленный. Недовольный. Том молчал, наблюдая за ним с той же полуулыбкой, будто заранее знал, чем всё закончится. — Люди, Том, люди. А если ты говоришь об ориентации — то я просто не вижу смысла с кем-либо спать, если этот человек мне не интересен. И, предвосхищая твой вопрос, — нет, я ни с кем ещё не спал. Не встречался. Доволен? — Безмерно. Но, раз уж ты решился на откровения, могу заверить тебя, что моя ситуация аналогична. Ну, почти. — Почти? Том не мог открыто признать, что был девственником, хотя и не был прочь попрощаться с этим обстоятельством — да было не с кем. Он бы явно не стал трахаться ни с Билли, ни с Лилиан, ни с прочими крайне ограниченными личностями из его прежнего окружения. Поэтому он соврал, желая иметь хоть какое-то преимущество над Гарри. Гарри согласился на его условия — а Том понял, что и сам начинает смущаться. — Был флирт. Не более. Ну и, разумеется, я вижу эстетику окружающих. Ты симпатичный. И Дафна. И парень с Хаффлпаффа — я слышал на большом перерыве, что его зовут Седрик. — Меня не покидает мысль, что Дафна не так проста, как кажется. — Думаю, многие в этом замке не так просты, как нам кажется. — Ну, что уж поделать. Мы волшебники, Том. — За это и выпьем. Не представляешь, насколько я доволен тем, что я здесь. Гарри поднял бокал и посмотрел на Тома. На момент ему показалось, что тот взгрустнул, словно вспоминая что-то неприятное — и, увы, непозволительно личное даже для подобной беседы. Их бокалы тихо столкнулись, и на мгновение ни один из них не отвёл взгляда. — Я тоже. И да — не знаю, видел ли ты, но Снейп удивился, когда заметил, насколько качественно ты приготовил то зелье. — Конечно, я видел, — легко улыбнулся Том, делая глоток из своего бокала. — Большинство студентов не хотело слушать его вводные, но я записал. Он может быть неприветливым, вспыльчивым — но он не полный кретин. — На зельеварении Малфой сказал, что он один из лучших мастеров Великобритании. — Кстати, как Малфой? — поинтересовался Том. — Не болят ягодицы? Гарри посмотрел на него из-под бровей. — Болит уязвлённая самооценка. — Ну, я надеюсь, что мне более не придётся уязвлять ни части его тела, ни хрупкость душевной организации. — Было бы здорово, — с улыбкой ответил Гарри.

***

Гермиона Грейнджер и Вивиан Фэрроу целовались в пустой аудитории в ненавязчивом свете ночи. Гермиона, явно желавшая найти место получше, пыталась сказать что-то своей подруге — но не могла отвлечься от властного, выпивающего её саму поцелуя. — Нам, — пыталась сказать она, впиваясь пальцами в волосы Вивиан, — нужно найти место получше. — Забудь. Забудь, забудь, просто забудь, — говорила Вивиан, подняв её за бёдра — бережно, ощущая, как горячая плоть прижимается к её собственному бедру. — Эта аудитория давно не используется. Она повалила Гермиону, глаза которой были затуманены поволокой, на кафедральный стол — и начала спускаться поцелуями ниже. Страстно и жадно — к её шее, ключицам, груди. Однако их планам не суждено было осуществиться. Дверь аудитории резко хлопнула. На секунду они замерли — и лишь затем одновременно нырнули под широкий преподавательский стол, стараясь вести себя как можно тише. Если Филч заметит — Вивиан запросто лишится своего значка старосты. Глядя друг на друга распахнутыми глазами в почти полной темноте, они не двигались, безмолвно обмениваясь эмоциями страха. — Да. Да, повелитель... Я знаю, что вы просили, но... я должен дойти до своих покоев. — Сейчас, — произнёс могильный, неестественный голос, будто звучащий не из горла, а из самой темноты аудитории. Квиррелл заскулил. — Сейчас, Квиррелл. Немедленно — или ты пожалеешь об этом. Квиррелл закричал от боли — его голову будто пронизывали тысячи мелких иголок. Он разматывал тюрбан, упав на колени, согнувшись — казалось, он пребывал в немыслимой для живого существа агонии. Когда он, наконец, справился, то сгорбился ещё больше — как идолопоклонник, несущий службу своему божеству. — Правильно ли я понимаю, мой верный друг, — спросил мертвенный голос, — что мальчика зовут Том Марволо Риддл? И он является змееустом? Голову Квиррелла пронзила невыносимая, острая боль. — Да! — сказал он, чуть ли не плача. — Да, повелитель. Он студент — студент первого курса, слизеринец. — Достань. Его. Мне, — ответил голос. Вивиан решилась слегка выглянуть из-за стола, и от открывшегося вида её чуть не стошнило. Гермиона оттянула её за плечо, не желая настолько бессмысленно рисковать. — Но, повелитель... Философский камень... — Забудь о философском камне! Он лишь дарует возможность поддерживать моё состояние, а это тело — моё тело, Квиррелл, и ты должен добыть его мне! Отдай его мне. Забери. Истощи. Голос шептал, исходя на шипение — и в конце концов вовсе потерялся в бессвязных звуках, не понятных ни Вивиан, ни Гермионе. Голос ликовал. Он был настолько нечленораздельным, будто сам язык не выдерживал слов. Квиррелл сидел на каменном полу, впившись пальцами в свою голову. — Да. Хорошо. Как вы скажете, повелитель... Прошу! Пожалуйста. — Надевай. Отдай мне мальчика. И сделай так, чтобы об этом не узнал Дамблдор. Шёпот стих. Ощущение измученности, повисшее в воздухе, исчезло так же быстро, как появилось. Квиррелл натянул ленты плотной ткани и, сгорбленный, покинул аудиторию. Гермиона и Вивиан какое-то время смотрели друг на друга, не в состоянии проронить ни слова — и не понимая, что именно только что произошло. Они все ещё не могли подняться. Убедившись, что Квиррелл ушёл, Вивиан поднялась, проверив, что никого не было рядом. Она за плечо удержала Гермиону, которая тоже пыталась встать — интуитивно, не желая подвергать подругу риску. Когда они убедились, что остались одни, Гермиона вытерла зацелованные губы рукой и села на свободное кресло. — Возможно, мне всё же стоило стать стоматологом, — пребывая в неверии от произошедшего, сказала она.