Белламионик

Ветер гулял по палубе свободно, по-хозяйски, не признавая ни классов, ни званий. Здесь, в кормовой части, где даже огни казались тусклее, а гул машин — глуше, царила та особенная тишина, которая бывает только в открытом море глубокой ночью, когда большая часть пассажиров уже видит сны. Рон вышел на воздух первым. В тесной каюте третьего класса было не продохнуть, а табак, который он раздобыл в порту, требовал достойной компании в лице ветра и одиночества. Его друг, парень с вечно взъерошенными русыми волосами и хитрой ухмылкой, которую невозможно было стереть даже океанской соленостью, плелся следом, дожевывая что-то на ходу и то и дело сплевывая за борт. — Слышал, у первого класса завтра ужин с самим капитаном, — протянул друг с ленцой в голосе, поправляя воротник куртки. — А мы тут, как вонючие сельди, в трюме… Эй, ты смотри, — он вдруг остановился и вытянул руку вперед, указывая на корму. Рон проследил за его взглядом. Сначала он увидел только силуэт. Темный, почти сливающийся с металлическими конструкциями, но в то же время неестественно легкий, словно ветер мог сдуть его в любую секунду. Женский. Дорогое платье, которое даже в сумерках выдавало статус. Она стояла за поручнями, спиной к кораблю. Сердце Рона сделало короткое, сбивчивое движение. Он не сразу понял, что именно его насторожило. А потом друг толкнул его локтем в бок и горячее дыхание с запахом табака коснулось уха: — Слушай, а это не та девица, что завтракала с тобой сегодня? Ну, которая смотрела на тебя так, будто ты ей должен денег? Рон поднял голову выше, прищурился, пытаясь разглядеть черты лица в сумраке, подсвеченном лишь редкими лампами над головами. Это была она. Гермиона. Он узнал ее по этим волосам. Густым, непокорным, которые днем были уложены в замысловатую прическу, а сейчас рассыпались по плечам и плескались на ветру, как морская пена. По этому профилю — резкому, упрямому, который он успел рассмотреть утром за общим столом, когда они случайно оказались рядом. Она тогда тоже смотрела куда-то вдаль, мимо него, мимо тарелок с яйцами и тостами, мимо всей этой сверкающей публики, которая делала вид, что людей вроде него просто не существует. Тогда она показалась ему странной. Не такой, как другие леди. В ней было что-то… сломанное? Или, наоборот, слишком цельное для этого мира фальшивых улыбок и тугих корсетов. Сейчас, стоя на краю, она казалась призраком. Или видением, которое вот-вот исчезнет и растворится в черноте воды. — Ну че, — друг снова ткнул его в бок, на этот раз веселее, с каким-то хулиганским задором. — Снимешь девку оттуда? Герой будешь. Она ж из богатеньких, глядишь, озолотит. Рон молчал. Ветер трепал рыжие волосы, бросал в лицо холодные брызги и заставлял щуриться. Он смотрел на нее — на эту девушку, которая стояла на границе между жизнью и небытием, и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, липкое, совсем не похожее на сострадание. Злость. Не на нее. На себя? Или просто на этот мир, где богатые девочки в шелках и кружевах могут позволить себе стоять на краю и размышлять, прыгать им или нет. В то время как у него за спиной — трюм, духота, работа, долги и дорога в никуда, где никто не спросит, хочет ли он вообще куда-то плыть. Он сжал челюсти так сильно, что заныли зубы. — Нам лучше убраться, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти грубо. Друг не понял. Переспросил, наклонив голову: — Чего? — Я говорю, уходим, — Рон отвернулся первым. Он смотрел куда угодно, только не на корму, только не на этот силуэт, который уже успел въесться в память. — Это не наше дело. У нас есть дела поважнее. — Какие дела? — друг оглянулся на корму, потом снова на Рона, и в его глазах застыло недоумение. — Ты в своем уме? Она ж сейчас… — Она не прыгнет, — перебил Рон. Он сам не знал, откуда взялась эта уверенность. Может, потому что если бы она действительно хотела, то уже сделала бы это. Не стояла бы там, медля, не давала бы ветру играть с собой. А может, ему просто нужно было в это верить, чтобы уйти. — Богатые не прыгают. Они слишком любят себя. Слова вышли ядовитыми, и он сам почувствовал их горечь на языке. — Рон… — Я сказал, пошли, — отрезал он. — Или ты забыл, что нас в трюме ждут? У нас билеты, между прочим, не в первый класс, чтобы стоять тут и ждать, пока какая-то леди решит свою судьбу. Он развернулся и зашагал прочь, спиной к ветру, спиной к корме, спиной к Гермионе, которая все еще стояла там, на краю, в своем платье, похожая на птицу, забывшую, как летать. Друг еще секунду поколебался, бросил последний взгляд на корму, что-то невнятно буркнул себе под нос и поплелся следом. Шаги их гулко отдавались по палубе, удаляясь и затихая, пока их окончательно не поглотил шум ветра и тяжелое дыхание океана. Рон не оглядывался. Но в груди у него саднило так, словно он оставил там, на корме, что-то свое. Невысказанное, недоделанное, то, что потом будет сниться по ночам с холодным потом, и проклинать себя за то, что однажды просто прошел мимо. Но это будет потом. А сейчас они просто уходили. Потому что это не их дело. Потому что у них есть дела поважнее. * * * Она не слышала шагов. Ветер забирал все звуки. Глотал их жадно, без остатка, оставляя только своё собственное завывание и тяжёлое дыхание воды внизу. Поэтому голос пришёл словно ниоткуда и девушка вздрогнула всем телом, пальцы судорожно сжали поручень. — Гермиона. Один звук. Одно слово. Её имя — произнесённое так, как Беллатрикс произносила всё. Негромко, без надрыва, без той театральной тревоги, с которой люди обычно говорят с теми, кого хотят остановить. Просто — её имя. Ровно и отчётливо, как точка в конце предложения. Гермиона не обернулась. Она слышала шаги — медленные, неторопливые, без спешки. Беллатрикс не бежала, не кричала и не звала на помощь. Она шла так, как ходила всегда — прямо и уверенно, как человек, который знает, что делает, даже когда не знает ничего. Остановилась где-то за спиной. Близко — Гермиона чувствовала это кожей, тем особым ощущением чужого присутствия, которое не обманывает. Молчание. Ветер выл между ними. — Это то, чего ты хочешь? Вот и всё. Никакого не делай этого и никакого ты не понимаешь и никакого подумай о матери. Просто вопрос — тихий, прямой и невыносимый в своей простоте. Она спрашивала по-настоящему. Как спрашивают люди, которые готовы услышать любой ответ. Мурашки прошли по спине Гермионы — волной, от шеи до пят. Не от холода. От этого голоса, от этого вопроса, от того, что кто-то стоял сзади и не тащил её назад, не кричал, и не требовал — просто стоял и спрашивал. Что-то внутри сломалось окончательно. — Не подходи! — голос вырвался раньше, чем она успела его остановить. Надломленный, громкий, почти чужой. Она сама не узнала себя в этом звуке. — Не подходи ближе, слышишь? Не трогай меня! Слова летели в ветер, разбивались о него и уносились куда-то в темноту над водой. Гермиона говорила и не могла остановиться. Что-то прорвалось, то самое, что держалось весь этот бесконечный день, всё это плавание, может быть, все эти годы. — Вы все решаете за меня! Все! Мама, отец, ты — все! Я не вещь, я не сделка, я не чья-то жена, я…. Голос сорвался. Она резко замолчала. Дышала. Тяжело, неровно, со всхлипом, который она не смогла сдержать. Беллатрикс не сдвинулась с места. Не сделала ни шага вперёд. Стояла там, где стояла и это молчание было другим, чем все остальные молчания этого вечера. В нём не было ни осуждения, ни страха, ни того давящего ожидания, от которого хочется либо закричать, либо исчезнуть. Просто — присутствие. Тёплое. Живое. Совсем рядом. И Гермиона, которая кричала не подходи и которая была в этом абсолютно искренна — почувствовала одновременно и с той же абсолютной искренностью, что она безмерно рада тому, что эта женщина здесь. Что она пришла. Что она стоит за спиной и не уходит. Пальцы на поручне дрожали. Внизу океан дышал тяжело и равнодушно. Беллатрикс молчала ещё секунду. Потом заговорила. Негромко — почти тихо, но в этой тихости было что-то такое, что перекрывало и ветер, и гул двигателей, и тяжёлое дыхание океана. Голос её был ровным, без надрыва, без той слезливой патетики, с которой люди обычно говорят о жизни и смерти, когда хотят убедить кого-то не совершать ошибку. Она не убеждала. Она просто говорила — как говорят о чём-то, что знают точно. — Ты молода, — сказала она. — Настолько молода, что даже не понимаешь этого по-настоящему. Это всегда так — в восемнадцать лет кажется, что то, что есть сейчас, и есть всё. Что если сейчас больно — значит, будет больно всегда. Что если сейчас нет выхода — значит, его нет вовсе. Ветер качнул воздух между ними. — Но это неправда. Она произнесла это просто — без прикрас и пафоса. Как произносят вещи, которые знают не из книг. — Жизнь — это не то, что тебе говорят другие люди. Это не твоя мать и не я и не этот корабль, и не какой-то брак на бумаге. Жизнь — это то, что остаётся, когда все они замолкают. — голос её стал чуть тише, только для неё. — И она прекрасна, Гермиона. Не всегда, не каждый день, но прекрасна — так, как не бывает ничто другое. Потому что только в ней есть утро с солёным воздухом и книги, которые меняют что-то внутри, и люди, которых ещё не встретил. И все те страны, язык которых ты уже выучила. Последние слова упали тихо — почти невесомо. Гермиона стояла и не двигалась. — Умирать глупо, — сказала Беллатрикс, и в голосе её мелькнуло что-то. Не насмешка, не жёсткость, что-то более живое. — Глупо в любом возрасте. Но в твоём — особенно. Ты слишком прекрасна и слишком умна для того, чтобы заканчивать свою жизнь. На корме чужого корабля. В платье, которое тебе не нравится. Тишина. Только ветер. только вода. И потом — ветер переменился. Он пришёл сбоку, резкий, плотный, и принёс с собой запах. Тот самый, который Гермиона уже научилась узнавать против своей воли. Тёмный, сложный, с древесной горечью и чем-то тёплым в основе — духи Беллатрикс, её и только её, ни на что не похожие. Гермиона вдохнула. Непроизвольно. Глубоко, полной грудью и мурашки прошли по коже мгновенно, волной, от ключиц до запястий, и она ничего не могла с этим сделать, потому что тело отреагировало раньше, чем она успела что-либо решить. Беллатрикс заметила. Конечно, заметила — она всегда замечала. Гермиона почувствовала, как что-то изменилось в воздухе между ними. Едва уловимо, на градус, на полтона. Тишина стала другой. Шаг. Беллатрикс сделала один шаг вперёд — медленно, без спешки. Гермиона слышала это по звуку, по тому, как изменилось ощущение близости за спиной. Она была ближе, намного ближе. Живое тепло почти касалось её лопаток. И тогда — тихо, очень тихо, так, что это можно было принять за звук ветра, если бы не абсолютная отчётливость произнесенного слова: — Можно? Она спрашивала по-настоящему, и в этом вопросе было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. Уважение, осторожность и что-то ещё — то самое, чему она всё ещё не могла найти слова. Пальцы на поручне чуть разжались. Кивок получился едва заметным. Гермиона и сама не была уверена, что сделала его. Просто голова чуть опустилась и поднялась, и этого оказалось достаточно. Ответ был дан. Разрешение получено. Руки легли на её талию — медленно, без резкости, без той торопливой хватки, с которой хватают людей в панике. Осторожно. Как кладут руки на что-то хрупкое — зная, что это хрупкое, и именно поэтому не сжимая. Руки Беллатрикс обвили ее талию. И тепло пришло сразу. Живое, настоящее человеческое тепло — сквозь ткань платья, сквозь весь этот холод и ветер и соль. Гермиона почувствовала его так остро, так пронзительно, как чувствуют тепло только тогда, когда очень долго мёрзли и уже почти забыли, каким оно бывает. Губы Беллатрикс были у самого уха. — Доверься мне, — произнесла она. — И закрой глаза. Голос был тихим, тише обычного, тише чем когда-либо за эти два дня. Не приказ, не просьба. Что-то среднее — то, что говорят, когда хотят, чтобы человек сам выбрал довериться. Тело Гермионы дрогнуло. Не от холода, от чего-то другого. От этой близости, от этого голоса у виска, от рук на талии. Мелкая дрожь прошла по ней от плеч вниз, и она не смогла её остановить, не смогла даже притвориться, что её нет. Беллатрикс почувствовала. Она притянула её ближе. Без слов, просто чуть сильнее, чуть плотнее и Гермиона оказалась прижатой к ней спиной, и жар чужого тела накрыл её сразу, полностью, вытесняя ледяной атлантический воздух, и это было так неожиданно хорошо, что горло сжалось. — Расслабься, — сказала Беллатрикс тихо. — Просто расслабься. Гермиона закрыла глаза. Темнота за веками была мягкой. Не той темнотой, что была внизу, над водой, когда она смотрела вниз и считала секунды. Другой. Этой темноте можно было довериться. Она почувствовала, как дыхание Беллатрикс касается виска — ровное, спокойное, как у человека, которому не страшно. И от этого спокойствия что-то в ней начало медленно и осторожно отпускать. — Слушай меня, — произнесла Беллатрикс. Совсем тихо. Только для неё, только здесь, только в этом ветре. — Если ты передумаешь — впереди целая жизнь. Слышишь? Целая — не чужая, не чёрно-белая, не та, что тебе нарисовали другие. Твоя. С океаном эмоций, которых ты ещё не чувствовала. С местами, где ты ещё не была. С утрами, о которых ты ещё не знаешь. Пауза. Руки на талии чуть сжались — не болезненно, просто чуть крепче приживая к себе. — И я сделаю всё, — голос её стал ещё тише, почти неслышимым за ветром, но Гермиона слышала каждое слово. — Чтобы подобные мысли больше не приходили к тебе. Всё. Слышишь меня? Не обещание на публику. Не красивые слова для успокоения. Что-то другое — твёрдое, тихое, сказанное так, как говорят вещи, которые намерены выполнить. Гермиона стояла с закрытыми глазами. Ветер шумел вокруг них, но уже не так, уже не враждебно. Просто ветер. Просто море. Просто ночь над Атлантикой, и корабль под ногами, и чьи-то руки вокруг талии, и жар чужого тела, который был сейчас единственной настоящей, осязаемой вещью в мире. Пальцы Гермионы разжались. Поручень остался позади. Беллатрикс не торопила. Она просто была рядом. Твёрдо, спокойно, как бывает рядом что-то надёжное — пока Гермиона переставляла ноги через поручень обратно. Одна рука придерживала её за талию, другая — подхватила под локоть, и это было сделано так естественно, без лишних слов и театра, что Гермиона почти не почувствовала момента, когда оказалась на палубе. Твёрдая палуба под ногами. Она не сразу поняла, что стоит. Просто в какой-то момент — стояла. Ноги держали. Корабль был под ней, а не внизу, и океан был за бортом, а не под ногами, и всё было так, как должно быть. Она была бледной, это она знала и без зеркала. Чувствовала это по холоду в щеках, по тому, как кружилась голова — слабо, едва заметно, но всё же. Что-то внутри ещё не успело понять, что всё закончилось, и продолжало дрожать. Мелко, неостановимо, как дрожит стекло после того, как рядом хлопнули дверью. — Простите, — сказала она. — Я... простите. Это было... я не знаю, что это было, я не думала, что способна на... простите меня, пожалуйста, это было безответственно и глупо и … — Гермиона. Голос Беллатрикс был мягким — не резким, не останавливающим силой, просто мягким. Гермиона замолчала. — Не надо, — сказала Беллатрикс просто. Она смотрела на неё прямо, без осуждения, без того выражения, которого Гермиона боялась больше всего — брезгливой жалости. Просто смотрела. — Я рада, что успела. Это всё, что имеет значение. Просить прощения не за что. Пауза. — Совсем не за что, — повторила она тише и отчётливее. Гермиона открыла рот и сразу же закрыла. Кивнула — коротко, потому что больше ничего не получалось. Беллатрикс опустила взгляд. Руки Гермионы висели вдоль тела и дрожали. Видно, было даже в темноте — пальцы, которые не могли успокоиться, которые только что держали поручень и теперь не знали, за что держаться. Мелкая, неостановимая дрожь. Та, которую нельзя унять усилием воли, потому что она идёт не от холода и не от страха, а от чего-то глубже, от самого нутра. Беллатрикс протянула руку. Взяла руки Гермионы в свои, осторожно, как берут что-то, что может рассыпаться и сжала. — Нам стоит выпить, — сказала она. Не вопрос. Но и не приказ. Просто очевидное решение, высказанное вслух. Она подняла взгляд на Гермиону. В тёмных глазах не было ни торжества, ни снисхождения, ни того сложного коктейля чувств, которого Гермиона ожидала и которого боялась. Было что-то другое. Тихое, незащищённое, промелькнувшее на секунду и тут же убранное обратно. — Ты составишь мне компанию сегодня вечером? — спросила она. Просто, без давления. Без той интонации человека, которому отказать невозможно — нет. Как спрашивают, когда ответ важен и когда готовы принять любой. Гермиона смотрела на неё. На это лицо в ночном свете луны. Тёмные волосы растрепал ветер, и она не убирала их, и от этого была чуть менее неприступной, чуть более живой, чуть более человечной. На руки, которые держали её руки и не отпускали. Она судорожно кивнула. Беллатрикс чуть сжала её ладони и кивнула в ответ. — Тогда идём, — сказала она тихо. И они пошли, прочь от поручней и от ветра, и от тёмной воды внизу — рядом, в ночи, по пустой палубе «Белламионика», который нёс их обеих вперёд, не спрашивая куда. Гермиона шла не медленно, не неуверенно — чётко, прямо, как ходят люди, которые только что пережили что-то, после чего мелкие колебания и сомнения кажутся непозволительной роскошью. Ноги несли её сами. По коридору, по ковровой дорожке, мимо зеркал и ламп и закрытых дверей. Она знала, куда идёт. Беллатрикс шла рядом. И молчала, но это было другое молчание, не то, к которому Гермиона успела привыкнуть за эти два дня. В нём было что-то внимательное и осторожное. Она наблюдала — боковым зрением, за этой девушкой, которая двадцать минут назад стояла на краю, а сейчас шла по коридору первого класса с таким видом, будто знала куда. Они завернули за угол. Гермиона остановилась перед нужной дверью. Той самой, широкой, тёмной, с медной табличкой и выдохнув повернулась к Беллатрикс. Та смотрела на неё с выражением, которое Гермиона увидела впервые за всё время их знакомства. Удивление. Настоящее, живое, не успевшее спрятаться за привычную непроницаемость. Лёгкое, почти неуловимое, но совершенно очевидное. Беллатрикс Блэк не ожидала, что она запомнила. Что она знала, куда идти. Гермиона заметила этот взгляд. И что-то в ней почувствовало тихое удовлетворение от того, что сумела удивить эту женщину. — Я сегодня приходила к тебе, — сказала она ровно, без упрёка. — Утром, но меня не пустили. Беллатрикс остановилась. Полностью — не просто замедлилась, а именно остановилась. Как останавливаются, когда слышат что-то, требующее полного внимания. Она смотрела на Гермиону и в тёмных глазах что-то изменилось, что-то собралось и заострилось. — Позволь узнать, — произнесла она медленно, — кто именно тебя не пустил. Интонация была ровной, но в ней было что-то, что заставило Гермиону почувствовать лёгкий озноб. Не за себя, за того человека, о котором она сейчас расскажет. Она описала его — деловой костюм, очки, бумаги под мышкой и вежливая непреклонность. Говорила коротко, без лишних деталей. Беллатрикс слушала. Не перебивала, просто стояла и слушала, и лицо её было спокойным, но это было то спокойствие, под которым что-то двигалось. Медленно, целенаправленно, как течение под поверхностью воды. Когда Гермиона замолчала, Беллатрикс тоже молчала секунду. Потом сказала — ровно и задумчиво: — Я давала распоряжение. Чётко и недвусмысленно. — Никого не пускать. Кроме тебя. Гермиона замерла. Эти слова опустились в тишину коридора и остались там. Весомые, конкретные, не допускающие двойного толкования. Кроме тебя. Среди всех людей на этом корабле — среди деловых партнёров, сестёр и помощников и всего того аппарата, который окружал жизнь Беллатрикс Блэк — она сделала исключение для одного человека. Для неё. Гермиона смотрела на неё. В глазах женщины не было ни торжества, ни намеренного эффекта — она просто сказала, как было. — Но почему? — тихо спросила Гермиона. Слово повисло между ними. Беллатрикс смотрела на неё секунду — ровно одну, не больше. Потом уголок её рта дрогнул — едва заметно, почти незаметно, но Гермиона была достаточно близко, чтобы увидеть. — Ты моя будущая жена, — сказала она. — Странные вопросы. В голосе была лёгкая усмешка. Она достала ключ, широко открыла дверь и отступила в сторону. Свет из каюты лёг на пол коридора тёплой полосой. Беллатрикс смотрела на неё спокойно, без требований, и в этом взгляде было приглашение. Просто — открытая дверь и человек, который её открыл. Гермиона переступила порог, вошла и остановилась. Каюта Беллатрикс была другим миром. Не просто большой — огромной, по меркам любого корабля, по меркам любого дома, который Гермиона знала. Потолок уходил вверх непривычно высоко, и лепной карниз по периметру был тяжёлым, архитектурным. Тёмные панели из красного дерева — не те безликие, что были в её собственной каюте, а живые, с рисунком, с глубиной. Два высоких окна, не иллюминатора, именно окна. Они выходили на ночную Атлантику, и океан за ними был чёрным, бесконечным и прекрасным. Книги. Она увидела их сразу — не одну, не две, целая полка вдоль стены, плотно уставленная, без декоративного порядка богатых домов, где книги расставляют по цвету обложек. Здесь они стояли так, как стоят книги у людей, которые их читают. Вразнобой, некоторые с закладками, одна лежала раскрытой на столе лицом вниз. Стол был рабочим — бумаги, чернильница, несколько папок. Диван тёмно-бордового бархата. Запах — те самые духи, древесные и тёплые, и ещё что-то. Табак, бумага, что-то неуловимое, личное. Это была не каюта. Это была жизнь человека, перенесённая на борт корабля. Гермиона стояла посреди всего этого и чувствовала себя странно — не чужой, нет. Скорее — как человек, который открыл книгу и понял, что она написана не совсем о том, о чём думал по обложке. Беллатрикс прошла к бару. Он был встроен в стену. Тёмное стекло, несколько полок с бутылками, каждая на своём месте. Она открыла его привычным движением, занесла руку и остановилась. Просто остановилась. Рука висела перед бутылками, не двигаясь. Беллатрикс обернулась. Она посмотрела на Гермиону — внимательно, с той прямотой, которая была у неё всегда, но сейчас казалась другой — менее защищённой, что ли. — Тогда на ужине, — сказала она, — я сделала заказ за тебя. Гермиона опустила глаза. Это движение было маленьким, почти незаметным. Но в комнате было тихо, и Беллатрикс смотрела на неё, и она всё видела. Молчание длилось секунду. — Я сделала это из лучших побуждений, — сказала Беллатрикс. Голос её был ровным, но в нём было что-то новое. Не оправдание, нет, что-то честнее оправдания. Она чуть склонила голову, разглядывая девушку внимательно, как разглядывают то, что хотят понять до конца. — Французская кухня — на любителя. Я знала это и хотела проявить заботу. Пауза. — Но это было опрометчиво с моей стороны, — продолжила она тихо. — Не удосужиться спросить твоего мнения. Тишина наполнила комнату. Гермиона стояла и смотрела в пол. Что-то происходило у неё внутри. Что-то неожиданное, почти неудобное своей неожиданностью. Она ждала многого от этого вечера — объяснений, может быть, холодного разговора о случившемся на корме, может быть, той вежливой дистанции, которую умеют держать люди, когда не знают, как быть близко. Но она не ждала этого. Не ждала, что она скажет — спокойно, глядя ей в лицо — Я была неправа, что не спросила. Сердце дрогнуло. Глупо — она сама понимала, что глупо, что это такая маленькая вещь, такая простая и очевидная — спросить человека, чего он хочет, прежде чем решать за него. Это было так мало. И так невыносимо много, потому что никто не делал этого давно. Может быть, никогда. Неужели кому-то не всё равно. Неужели именно этому человеку, с его тёмными глазами и прохладными руками — не всё равно, что она думает. Что она чувствует, чего она хочет. Сердце билось быстрее. Она чувствовала это — тепло в груди, острое и неловкое, как бывает с вещами, к которым не знаешь, как относиться, потому что они застают врасплох. Она подняла взгляд. Беллатрикс смотрела на неё — всё так же, спокойно, без требований, ожидая. — Спасибо, — сказала Гермиона тихо. — Что сказала. Беллатрикс смотрела на неё ещё секунду. Потом обернулась к бару. — Так что ты будешь? — спросила она. — На этот раз я спрошу. И в голосе её было что-то тёплое. Беллатрикс стояла у бара и смотрела на бутылки, но как-то рассеянно, как смотрят люди, которые думают не о том, на что смотрят и потом повернулась. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Она произнесла это негромко. Без предисловий, без того, чтобы Гермиона успела подготовиться. Просто сказала, ровно и прямо, глядя на неё. — Ты не товар, и я всегда буду учитывать твои желания. Всегда. Слова упали в тишину каюты — просто и окончательно, как падают слова, которые человек говорит один раз и не повторяет, потому что сказанного достаточно. Гермиона почувствовала, как щёки потеплели. Не просто потеплели. Она покраснела, и знала об этом, и ничего не могла с этим сделать, потому что тело реагировало быстрее, чем она успевала что-либо контролировать. Тепло поднялось снизу вверх — по шее, по щекам, до самых висков и она поняла, что сейчас выглядит именно так, как выглядит, и это было неловко и одновременно совершенно неважно. Беллатрикс смотрела на неё и улыбалась. По-настоящему, не той лёгкой усмешкой, не холодным изгибом губ, который Гермиона видела раньше. Именно улыбнулась — живо, искренне, с тем выражением человека, которого что-то тронуло неожиданно и который не успел это спрятать. Улыбка изменила её лицо. Сделала его мягче, теплее, моложе как-то. Гермиона смотрела на эту улыбку и краснела сильнее. — А теперь, — сказала Беллатрикс, и в голосе её была та же тихая теплота, что и в улыбке, — не стесняйся. Скажи, что бы ты хотела выпить. Она смотрела на Гермиону — открыто, с лёгким ожиданием, без давления. Просто спрашивала, как и обещала. Гермиона открыла рот. — Я... — она остановилась. Опустила глаза на секунду. Потом подняла честно, без попытки скрыть. — Я никогда не пила. Тихо. С той особенной неловкостью человека, который признаётся в чём-то, что в этом мире, в этой каюте, среди всего этого хрусталя и бренди могло прозвучать как незнание правил игры, в которую все вокруг давно играют. Беллатрикс не засмеялась. Просто посмотрела на неё — секунду, спокойно и кивнула, как будто это было совершенно нормальным ответом на совершенно нормальный вопрос. — Тогда вино, — сказала она просто. Она потянулась к графину — тёмное стекло, глубокий рубиновый цвет внутри и открыла его привычным, уверенным дивижением, без лишней церемонности. Взяла тонкий, хрустальный бокал и налила. Не до краёв, ровно столько, сколько нужно. Поставила на край стола — легко, без звука. Потом взяла для себя другой стакан — тяжёлый, гранёный, тот самый, который Гермиона видела у неё в руке в ту первую ночь. Открыла другую бутылку и налила себе. Немного, на два пальца. Как наливают люди, которые пьют не для того, чтобы опьянеть, а потому что им нравится вкус. Взяла свой стакан. Кивнула на бокал Гермионы. — Бери, — сказала она мягко. — Оно не кусается. И снова этот едва уловимый тёплый отблеск в тёмных глазах. Та самая живая нотка, которая пробивалась сквозь всё остальное и которую Гермиона теперь замечала всякий раз, когда она появлялась. Гермиона подошла к столу. Осторожно, двумя руками взяла бокал и почувствовала холод хрусталя и запах вина. Пряный, сложный и чуть терпкий. Они стояли друг напротив друга. В огромной тихой каюте, в свете ламп, с бокалами в руках, а за окном была ночная Атлантика, и корабль нёс их вперёд, и всё было совсем не таким, каким казалось ещё утром. Поначалу разговор не шёл. Это было заметно, та особенная неловкость двух людей, которые только что пережили вместе что-то настоящее и теперь не знают, как перейти от этого настоящего к обычным словам. Они сидели — Гермиона на диване, Беллатрикс в кресле у окна и молчали. Молчание было не тяжёлым, но и не лёгким, а каким-то промежуточным, как бывает в самом начале, когда ещё не нащупан ритм. Гермиона держала бокал обеими руками и маленькими осторожными глотками пробовала вино. Оно было хорошим, она не разбиралась в винах совсем, но даже она чувствовала, что оно хорошее. Тёплое внутри, с долгим послевкусием, с чем-то пряным и чуть терпким, что оседало на языке и не торопилось уходить. После третьего глотка что-то в плечах начало отпускать. Медленно, нехотя, как отпускает то, что держалось слишком долго. Беллатрикс пила бренди и смотрела в окно. — Ты много читаешь, — сказала она вдруг. — Я видела книгу у тебя в руках несколько раз. Гермиона посмотрела на неё. — Всю жизнь, — ответила она. — Сколько себя помню. — Что сейчас? — Элиот. «Мидлмарч», уже второй раз. Беллатрикс чуть подняла бровь — не скептически, а с интересом. — Доротея Брук, — сказала она негромко. — Женщина, которая хотела большего, чем ей было позволено хотеть. Гермиона замерла. — Вы читали? — Я много читала, — сказала Беллатрикс просто. — В детстве у меня было немного других развлечений. — что-то мелькнуло в её глазах. — Семья Блэк не одобряла праздности, но книги считались приемлемым занятием. Я этим пользовалась. И что-то сдвинулось. Как сдвигается что-то в комнате, когда открывают окно — незаметно, но сразу чувствуется по воздуху. Они заговорили — сначала об Элиот, потом о Диккенсе, потом как-то сами собой перешли к Стендалю, и Беллатрикс сказала что-то острое и точное о «Красном и чёрном», и Гермиона не согласилась. Осторожно сначала, потом увлечённо и Беллатрикс слушала её возражения с тем выражением, с которым слушают людей, которых интересно слушать. Потом — путешествия. Это случилось как-то само. От книг к местам, которые в них описаны, от мест к желанию их увидеть. Гермиона говорила и сама не замечала, как говорит всё свободнее, всё больше, как слова приходят сами и не требуют контроля. Про Грецию — что хочет увидеть Акрополь не на гравюрах, а живым, в настоящем свете. Про Египет. Про то, как учила арабский по книге, купленной на рынке, и до сих пор не знает, правильно ли произносит половину слов. Беллатрикс слушала. По-настоящему слушала, не с тем вежливым выражением, с которым слушают за обеденным столом, пока ждут своей очереди говорить. Она смотрела на Гермиону и слушала, и иногда что-то спрашивала и от этих вопросов разговор уходил глубже, и Гермиона шла туда охотно, удивляясь собственной охоте. Вино кончилось незаметно. Беллатрикс встала, и молча налила ещё, не спрашивая, но Гермиона не возразила. Щёки у неё горели румянцем. Плечи — спокойными. Где-то в районе груди было что-то лёгкое и незнакомое. Просто — хорошо. Прямо сейчас, именно в эту минуту. Она согрелась. По-настоящему, не только от вина, а изнутри, тем теплом, которое приходит от разговора с человеком, который тебя слышит. И тут сама не заметила, как упомянула Рона. Не намеренно. Просто они говорили о Стивенсоне, и она сказала, что перечитывала в детстве. Добавив, что недавно встретила человека, который читает его в третий раз. В голосе её было что-то теплое. Беллатрикс не изменилась в лице. Но самую малость стала внимательнее. — Кто это? — спросила она небрежно, будто невзначай. Гермиона ответила честно — Рон, третий класс, рыжий, грузчик, едет в Нью-Йорк без адреса и знакомых, со Стивенсоном в кармане и полным отсутствием страха перед неизвестностью. Говорила просто, без прикрас. Беллатрикс слушала. Потом отпила бренди. — Красиво, — сказала она. — Бедная романтика всегда красива. В голосе не было злости. Не было ревности, во всяком случае, ничего очевидного. Просто спокойная, немного усталая констатация фактов. — До момента, — продолжила она, глядя в окно, — пока дело не доходит до реальной жизни. Пауза. — До холодных зим, пустых карманов и работы, которая убивает спину. До того, когда Стивенсон в кармане уже не согревает, потому что нужно думать о еде на завтра. Она произнесла это без жестокости, с той тихой точностью человека, который видел достаточно и не считает нужным притворяться, что мир устроен иначе. — Я не говорю, что он плохой человек, — добавила она, поворачиваясь к Гермионе. — Я говорю, что такого рода романтика прекрасна ровно до той минуты, когда не разбивается о быт. Гермиона смотрела на неё. Она хотела возразить, что-то поднялось внутри, горячее, готовое. Но слова не пришли сразу. Потому что где-то в том, что сказала Беллатрикс, была правда. Холодная, неудобная, та, которую не хочется признавать именно потому, что она правда. За окном плыла ночная Атлантика. Гермиона встала — просто чтобы размяться, просто потому что сидела долго и ноги хотели движения. Прошлась по каюте, и взгляд её скользил по полкам с книгами, по рабочему столу, по бумагам, разложенным аккуратными стопками, и вдруг зацепился. Альбом лежал в стороне от деловых бумаг. Чуть в стороне, как будто намеренно отделённый от всего остального. Твёрдая тёмная обложка, потрёпанная по углам, с той особенной потрёпанностью вещей, которыми пользуются часто и не думают о сохранности. Рядом несколько карандашей, один без стерки, один сломанный на конце. И поверх альбома листы. Свободные, не вклеенные. Наброски — быстрые, уверенные линии, штриховка, в очертаниях которых виднелось что-то живое. Гермиона оживилась мгновенно. Так оживляются люди, когда находят что-то неожиданное в человеке, которого только начинают узнавать. Что-то тёплое и острое одновременно — как находка, как маленькое открытие. Она повернулась. — Ты рисуешь? В голосе её было столько неподдельного удивления и интереса, что Беллатрикс которая в этот момент смотрела на неё с кресла, чуть улыбнулась. — Когда выдаётся свободная минутка, — сказала она негромко, почти скромно. И это почти скромно в исполнении Беллатрикс Блэк прозвучало так неожиданно, что Гермиона на секунду просто смотрела на неё. Потом перевела взгляд обратно на альбом. Пальцы её потянулись сами, но она успела остановить их на полпути, и поймала себя на том, что стоит у чужого стола и нетерпеливо покусывает нижнюю губу, как делала в детстве над интересной книгой, которую ещё не разрешили взять. — Я могу взглянуть? — спросила она. Беллатрикс смотрела на неё секунду. — Конечно, — сказала она. И кивнула — легко, с улыбкой, в которой было что-то тёплое. Как улыбаются, когда чужой интерес к твоему делу приятен, и не стыдно в этом признаться. Гермиона взяла альбом, открыла и замолчала. Первый рисунок — корабль. Не «Белламионик», а какой-то другой, старый, парусный. С такой точностью в снастях и такой живостью в волнах под килем, что казалось ещё секунда и паруса наполнятся ветром и он уйдёт за края страницы. Карандаш, только карандаш — никакой краски, никакого цвета и при этом в рисунке было всё: и свет, и тень, и движение, и тот особый воздух открытого моря, который невозможно описать словами, но можно, оказывается, передать линиями на бумаге. Гермиона перевернула страницу. Порт, люди на пристани. Быстрые, живые наброски, несколько линий, и при этом в каждом был виден характер, история, момент. Вот женщина с корзиной, вот старик с трубкой, вот двое мальчишек и в них было столько движения, столько жизни, что Гермиона почти слышала шум порта. Ещё страница. Руки, просто руки — несколько этюдов, разных, в разных положениях. Чьи-то руки с книгой. Руки над картой. Сложенные руки на коленях и в этих последних было что-то такое усталое и такое человеческое, что у Гермионы сжалось что-то внутри. Она листала — медленно, бережно, как листают что-то чужое, личное и не могла остановиться, да и не хотела. Беллатрикс наблюдала. Молча, из своего кресла, с бокалом бренди в руке. Наблюдала за тем, как Гермиона листает её альбом, и в лице её было что-то, чего она, возможно, сама не замечала. Тихая, почти незащищённая внимательность человека, которому важно, что думает другой. И тут Гермиона перевернула страницу и остановилась. Женская фигура. Карандаш — уверенный, точный, с той особой свободой линии, которая бывает только у рисунков, сделанных не на заказ, а для себя, в тихий час, когда никто не смотрит. Фигура была прекрасной — живой, настоящей, с тем особым изяществом, которое не придумывают, а просто видят и переносят на бумагу. Без лица. Голова была намечена — контур, волосы, линия плеч, но лицо было пустым. Намеренно, и это чувствовалось. Не незаконченность, не небрежность. Художник оставил это место пустым, как оставляют место для чего-то, что ещё не определилось, или для чего-то, что слишком важно, чтобы торопиться. Гермиона стояла и смотрела на рисунок. Тепло поднялось от шеи вверх медленно, неостановимо и она покраснела. Густо, по-настоящему, до корней волос. Потому что фигура на рисунке была ею. Она не могла объяснить, как она это поняла, просто поняла. Что-то в линии плеч, что-то в том, как лежали волосы, что-то неуловимое и при этом абсолютно очевидное. Беллатрикс нарисовала её. Без лица, потому что лицо ещё не было до конца найдено, или потому что лицо было слишком важным, чтобы торопиться с ним. Она медленно подняла взгляд. Беллатрикс смотрела на неё. И улыбалась шире, чем раньше. Живее, с тем открытым тёплым весельем человека, которому нравится то, что он видит, и который не считает нужным это скрывать. В тёмных глазах плясали отблески ламп, и она была в этот момент совсем другой. Не той неприступной женщиной что она увидела впервые, а кем-то более настоящим, более живым, более — своим. Гермиона держала альбом и не знала, куда смотреть. Гермиона смотрела на рисунок ещё секунду. Потом подняла взгляд. — Кто это? — спросила она. Тихо и осторожно, как спрашивают о вещах, ответ на которые может оказаться чем угодно. Голос её прозвучал ровно, но пальцы чуть крепче сжали альбом. Беллатрикс не отвела взгляд. Не помедлила, не улыбнулась уклончиво, не сказала ничего необязывающего. Просто ответила — спокойно, прямо, как отвечают на простые вопросы: — Девушка из моего сна. Четыре слова. Ровным голосом. С тем выражением человека, который говорит правду и не считает нужным её украшать или прятать. Тишина. Гермиона смотрела на рисунок, на пустое место там, где должно было быть лицо и чувствовала, как что-то внутри делает медленный, почти невесомый оборот. Что-то тёплое, необъяснимое, немного похожее на головокружение, но приятное. Она перевела взгляд на Беллатрикс. Та смотрела на неё спокойно, открыто, с той улыбкой, которая никуда не ушла. Гермиона набрала воздух. — А ты... — она начала и остановилась. Потом начала снова тише, щёки уже горели, и она знала об этом, и всё равно договорила: — Ты можешь нарисовать меня? Так же? Последние два слова она почти прошептала. Девушка густо покраснела, мгновенно, до кончиков ушей, так что почувствовала собственный жар. Она опустила взгляд на альбом, потому что смотреть на Беллатрикс прямо в эту секунду было совершенно невозможно. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно. — Нарисую, — сказала Беллатрикс. Просто. Без паузы для эффекта, без театральности. Просто — нарисую. Обещание, произнесённое так, как произносят вещи, которые намерены выполнить. Гермиона не подняла взгляд, но губы её дрогнули еле заметно. Они посидели ещё немного. Разговор стал тише — не потому, что иссяк, а потому что перешёл в ту стадию, когда слова нужны всё меньше. Беллатрикс долила себе бренди — совсем немного, на глоток. Гермиона держала бокал в руках и смотрела в окно. Потом Беллатрикс посмотрела куда-то в сторону. Часы стояли на каминной полке — небольшие, старые, с тихим ходом. Она взглянула на них и что-то в её лице изменилось. — Час поздний, — сказала она. — Нам пора. Гермиона посмотрела на часы. Они показывали почти полночь, и она не поняла, как это получилось, как время прошло так незаметно и тихо. Она помнила корму, свои руки на поручнях, и это казалось чем-то из другой жизни, из другого дня. Девушка встала. Аккуратно оставила бокал на стол. Расправила платье и посмотрела на альбом, который лежал там, где она его оставила, с закладкой на той странице. — Спасибо за вечер, — сказала она. Она имела в виду — всё. Не только вино и разговор о книгах, а именно все что произошло между ними. Беллатрикс встала следом. Неторопливо, с той привычной грацией, которая, кажется, не требовала от неё никаких усилий и взяла свой пиджак с кресла. — Я провожу тебя. Гермиона уже шла к двери и остановилась. Обернулась. Беллатрикс смотрела на неё. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто провожать её было таким же естественным, как открыть дверь или налить вина. Просто, потому что так правильно, просто потому что она хотела. И от этих слов, таких простых и таких коротких — по груди Гермионы растеклось тепло. Медленно, как растекается что-то тёплое в холодный день, от центра наружу, до самых кончиков пальцев. Она не смогла объяснить, почему именно эти слова сделали то, чего не сделали ни спокойный разговор, ни хорошее вино. Может быть, потому что в них не было ничего обязательного. Никакого расчёта, никакой вежливости. Просто человек, который хотел пройти рядом ещё немного. — Хорошо, — сказала Гермиона тихо. Беллатрикс открыла дверь. Они вышли в мягкий янтарный свет, в тишину ночного корабля и пошли рядом. Не спеша, плечом к плечу. «Белламионик» нёс их сквозь ночную Атлантику, коридор был пустым, и шаги их звучали тихо, и между ними было то молчание, которое лучше многих слов. Они шли по коридору в тишине и Гермиона думала о том, что не помнит, когда последний раз ей было так спокойно. Не хорошо в том смысле, в каком бывает хорошо на празднике или после удачного дня, а именно спокойно. Тихо внутри. Как бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое и наконец опускаешь. Они завернули за последний угол. И Гермиона увидела мать. Элен Грейнджер стояла у двери каюты. В халате, с накинутой на плечи шалью, с лицом человека, который не спал несколько часов и за это время успел придумать всё самое страшное. Она уже открывала рот, Гермиона видела это, видела, как набирается воздух, как складываются слова, как всё это сейчас выйдет наружу — громко, тревожно, с той материнской интонацией, которую невозможно перебить. И тут Элен увидела Беллатрикс. И остановилась. Открытый рот закрылся. Слова исчезли, не успев прозвучать. Элен Грейнджер рефлекторно выпрямилась, и лицо её за долю секунды прошло путь от разгневанного до безупречно вежливого. Беллатрикс остановилась перед ней спокойно. — Прошу прощения, — сказала она — негромко, ровно, с той безупречной учтивостью, за которой не было ни капли извинения. — Я украла вашу дочь на вечер. Мы были вместе. Лёгкая пауза. — Переживать не стоит. Элен смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Гермиону. Быстро, оценивающе, как смотрят матери, которые умеют читать дочерей как открытую книгу. Что-то увидела и что-то в её лице самую малость чуть смягчилось. — Хорошо, — сказала Элен. Она посмотрела на Беллатрикс ещё секунду и шагнула обратно в каюту. Дверь осталась приоткрытой — ровно настолько, чтобы было понятно: она даёт им минуту, не больше. Они остались вдвоём в коридоре. Беллатрикс повернулась к Гермионе. Смотрела на неё молча, и потом что-то в её лице стало чуть мягче. Как бывает у людей в конце хорошего вечера, когда защитные слои немного устали держаться. — Не сочти за наглость, — начала она негромко. — Но у тебя нет желания перебраться в отдельную каюту? Короткая пауза. — Отдельную от твоей матери. Она произнесла это спокойно. Без давления, без той интонации, которая делает вопрос невозможным для отрицательного ответа. Просто спросила и добавила: — Подумай и дай мне ответ. Гермиона смотрела на неё. На тёмные глаза в полумраке коридора — спокойные, внимательные, ждущие. В них не было требования, не было и равнодушия. Было что-то среднее — то, что бывает у людей, когда им важен ответ, но они уважают человека достаточно, чтобы не торопить. — Спасибо, — сказала Гермиона тихо. — За вопрос. За то, что спросила, а не решила. За весь этот вечер — за вино, рисунки и разговор о книгах и корму, с которой я не ушла сама, а была бережно возвращена. За всё это — одним словом. Беллатрикс слушала. Потом молча, без слов — взяла её руку. Осторожно, двумя пальцами за самые кончики, как берут что-то хрупкое. Подняла чуть и наклонилась. Губы коснулись тыльной стороны ладони. Легко, едва ощутимо, на долю секунды и это прикосновение было таким тихим, таким выверенным, таким намеренно бережным, что Гермиона почувствовала его не только там, где оно было, а где-то глубже. — Добрых снов, — сказала Беллатрикс. Выпрямилась и отпустила руку. Беллатрикс пошла по коридору обратно — прямая спина, ровный шаг, тёмный силуэт в янтарном свете. Гермиона стояла у своей двери. Рука, которую только что держали, которую только что касались губами — висела вдоль тела, и Гермиона не двигала ею. Просто стояла и чувствовала. Что именно — она не смогла бы назвать одним словом. Это чувство было слишком большим для одного слова. Тепло — да, но не только. Что-то острое внутри, что-то похожее на растерянность, но приятную. Ту растерянность, которая бывает, когда мир внезапно оказывается чуть больше, чем ты думала. Что-то, что поднималось снизу вверх и не хотело успокаиваться. Билось где-то под рёбрами тихо и настойчиво, как второе сердце, о существовании которого она не знала до сегодняшнего вечера. Силуэт Беллатрикс завернул за угол и исчез. Гермиона постояла ещё секунду в пустом коридоре. Потом прижала руку к груди и вошла в каюту.