Белламионик

Мать ждала её у дивана. Сидела с прямой спиной и руками, сложенными на коленях, с тем выражением человека, который принял решение не устраивать сцену, но вопросы всё равно задаст. — Где вы были? — спросила она. В голосе была не злость, а усталость. Та особенная материнская усталость, которая накапливается не за один вечер, а за годы беспокойства о человеке, которого любишь и не всегда понимаешь. Гермиона начала медленно раздеваться, спиной к матери, расстёгивая пуговицы платья. — Гуляли, — сказала она. — Разговаривали. — О чём? — О книгах, о путешествиях. Это была правда. Неполная, но правда. Она не сказала о корме и о поручнях, и о ветре, и о том, что стояла там и смотрела вниз. Не сказала о бренди, камине и о рисунке без лица. Просто — книги и путешествия. Два слова, за которыми умещался целый вечер, и мать не знала об этом, и Гермиона не собиралась ей объяснять. Элен смотрела на дочь. Что-то в её лице говорило о том, что она чувствует, своим материнским чутьём, что это не всё. Что за книгами и путешествиями что-то есть. Но она смотрела на Гермиону. На её прямую спину, на спокойные руки, на то, что дочь дышит ровно и глаза у неё ясные, и, кажется, решила, что этого достаточно. Что бы ни случилось этим вечером — дочь вернулась. И выглядит лучше, чем утром. — Хорошо, — сказала Элен наконец. Женщина встала, поправила шаль и посмотрела на Гермиону ещё секунду. С той нежностью, которую не всегда умела показывать вслух, но которая всегда была, и пошла к кровати. — Спи, — сказала она. — Уже поздно. Легла, повернулась на бок и через несколько минут уснула. Глубоко, спокойно, как человек, у которого отлегло от сердца. Гермиона сидела на своём диване. В каюте было тихо, только дыхание матери, только тихий плеск воды за иллюминатором, только далёкий ровный гул машин где-то в глубине корабля. Свет она не гасила, сидела в полумраке и смотрела на свои руки. На правую руку. Она перевернула её ладонью вниз и смотрела на тыльную сторону. Там, где несколько минут назад были губы Беллатрикс. Кожа выглядела как кожа — ничего особенного, ничего видимого. Но Гермиона всё ещё чувствовала это прикосновение. Лёгкое, почти невесомое и намеренно бережное. Она думала. Не так, как думала прошлой ночью, когда мысли гоняли её по одному и тому же замкнутому кругу, из которого не было выхода. Сейчас думалось иначе. Тише, медленнее, как думается, когда что-то внутри немного успокоилось. Она думала о том, что, если бы не Беллатрикс — страшно подумать. Просто страшно подумать. Она не позволила себе додумать это до конца, не назвала вслух даже в мыслях. Просто почувствовала холод где-то в груди, тот особый холод запоздалого понимания, и тут же — тепло следом. Потому что не случилось. Потому что кто-то пришёл. Потому что кто-то стоял за спиной, держал её за талию и говорил, что впереди целая жизнь. Кто-то пришёл. Гермиона не была человеком, склонным к сентиментальности. Она верила в логику, в последовательность, в то, что чувства — важны, но требуют проверки. Она не бросалась навстречу вещам только потому, что они красивые или неожиданные. Но сегодняшний вечер был настоящим. Она знала это точно, с той внутренней уверенностью, которую не нужно проверять. Камин, вино, рисунки и разговор, в котором её слышали. Она легла. Укрылась, по привычке, до подбородка и закрыла глаза. За иллюминатором Атлантика качалась в темноте, и «Белламионик» нёс их вперёд, и впереди был Нью-Йорк, и новая жизнь, и всё то неизвестное, что ждало за горизонтом. Но прямо сейчас, прямо в эту минуту было только тепло. Тихое, ровное, живое, то самое, которое растеклось по груди в коридоре и так и не ушло до конца. Гермиона уснула. Неожиданно быстро для человека, который прошлую ночь не спал вовсе. Просто закрыла глаза и провалилась. Без кругов, без тяжести, и без того свинца в костях, который был вчера. Спала она спокойно. Ровно и глубоко. Как спят люди, которых кто-то удержал и которые, может быть, впервые за долгое время позволили себе это принять. За иллюминатором плыла ночная Атлантика. Тихая и бесконечная. Равнодушная ко всему — кроме тех, кто плыл по ней навстречу чему-то новому. Она проснулась сама. Без тревоги, без того резкого возвращения в реальность, которое бывает после тяжёлых ночей, когда открываешь глаза и сразу, ещё не успев вспомнить что именно, чувствуешь, что что-то не так. Нет, Гермиона просто открыла глаза, и за иллюминатором было утро, свет был мягким, а Атлантика за стеклом была серо-голубой и спокойной. Хорошо. Ей было хорошо. Она лежала секунду, не торопясь, давая этому ощущению побыть, не спугнув его раньше времени. Прислушивалась к нему как к чему-то новому, что нашла и ещё не знает, как это удержать. Потом встала. Мать ещё спала или делала вид, что спит, что с Элен Грейнджер было совершенно невозможно определить. Гермиона умылась тихо, не торопясь, холодной водой. Оделась и сама выбрала платье, тёмно-синее, простое, то, в котором ей было удобно, а не то, которое выглядело правильнее. Волосы убрала — аккуратно, но не скрупулёзно. Посмотрела в зеркало. На нее смотрел выспавшийся человек. Это было заметно даже ей самой. Что-то в лице было другим. Не другим внешне, просто живее и спокойнее. Как будто что-то, что давно сидело внутри и давило, ночью немного отпустило. Не ушло совсем, но отступило на шаг и дало вдохнуть полной грудью. Мать проснулась, когда Гермиона уже заканчивала с волосами. Она внимательно посмотрела на дочь, как смотрела всегда по утрам, своим материнским взглядом, который умел считывать состояние за секунды, и что-то в её лице чуть смягчилось. Она не сказала ничего, просто встала и начала собираться. Через четверть часа они были готовы. Коридор был оживлённее, чем вчера вечером. Утро поднимало людей, выгоняло их из кают, вело к завтраку, к прогулкам, и к светским разговорам, которые здесь были таким же обязательным пунктом программы, как еда. Гермиона шла рядом с матерью и смотрела по сторонам с тем лёгким интересом, которого вчера в ней не было совсем. Ресторан был уже близко. Они слышали его раньше, чем увидели, по запаху кофе и свежей выпечки, по негромкому звяканью приборов, по голосам. У самого входа, у высоких дверей ресторана — Гермиона увидела его. Рон стоял у стены. Он был здесь явно не в своей тарелке. Это чувствовалось даже снаружи, по тому, как он держался. Чуть скованнее обычного, без привычной своей расслабленности, которая была его природным состоянием на нижней палубе. Здесь, у дверей ресторана первого класса, в своей простой рабочей куртке с закатанными рукавами, он выглядел как человек, который зашёл куда-то не туда и знает об этом, но уходить пока не торопится. В руках у него был какой-то свёрток. Небольшой, завёрнутый в бумагу, перевязанный бечёвкой. Он увидел её первым, и лицо его сразу изменилось. Напряжённость ушла, появилось то открытое, простое выражение, которое Гермиона успела узнать и которое означало, что он рад ее видеть. — Доброе утро, — сказал он. Без светских интонаций и реверансов. Просто доброе утро, как говорят знакомым людям при встрече. Гермиона улыбнулась. — Доброе утро, Рон. Это вышло естественно, легко и без усилия. Она и не заметила, как улыбнулась. Рон кивнул ей и покосился на свёрток в руках, и что-то в его лице стало чуть неловким, по-хорошему неловким, как бывает у людей, которые сделали что-то и теперь не знают, как это преподнести. — Я тут... — начал он и не закончил. Просто протянул свёрток. Гермиона взяла и посмотрела на него. — Что это? — Открой потом, — сказал он и пожал плечами. Со своей привычной непринуждённостью. Она не успела ответить. Потому что рядом была мать. Элен Грейнджер стояла в полушаге от дочери и смотрела на Рона с выражением, которое Гермиона знала хорошо и которого немного боялась с детства. Это было не просто неодобрение. Это было то особое, концентрированное неодобрение, которое Элен умела создавать всем телом. Прямой спиной, поджатыми губами, взглядом, который скользил по человеку сверху вниз и обратно с той скоростью, с которой делают окончательные выводы. Рон под этим взглядом не съёжился, надо отдать ему должное. Просто смотрел в ответ. Спокойно, чуть настороженно, с тем выражением человека, который понимает, что происходит, и решает пока не реагировать. Элен повернулась к дочери. — Гермиона, — сказала она тихо. Тем голосом, который означал мы поговорим позже, но ты должна понять уже сейчас. — Нам пора завтракать. — Мама, это Рон, — сказала Гермиона. — Мы знакомы. — Я вижу, — сказала Элен ещё тише. В двух словах умещалось столько, что Рон, кажется, и сам всё понял. Он чуть качнулся назад, взгляд его скользнул между матерью и дочерью, и он убрал руки в карманы. — Ладно, — сказал он. — Не буду задерживать, — и посмотрел на Гермиону коротко и прямо. — Хорошего завтрака. Развернулся и пошёл вниз по коридору, к лестнице, туда, откуда пришёл. Широкие плечи, рыжие волосы, руки в карманах. Гермиона смотрела ему вслед со свёртком в руках. Элен взяла её под локоть и повела к дверям ресторана. — Объясни мне, — начала она негромко, когда они вошли и оказались в шуме и запахе утреннего зала, — каким образом ты успела завести знакомство с человеком из третьего класса. В слова третий класс она умудрилась вложить столько значения, столько дистанции, что Гермиона почувствовала знакомое тёплое раздражение где-то под рёбрами. — Он помог мне, — сказала она спокойно. — Когда мне нужна была помощь. — Гермиона… — Мама, — она остановилась и посмотрела на мать. Ровно, без вызова, но и без готовности отступить. — Он хороший человек. Элен смотрела на неё. Потом на свёрток в руках дочери. Потом снова на дочь, с тем выражением, которое означало, что разговор не окончен, просто перенесён на потом. На более подходящее место, где вокруг не будет людей первого класса с их чуткими ушами. — Садись, — сказала она наконец. — Нас ждут. И пошла к столу. Прямая спина, поднятая голова, безупречная светская улыбка, появившаяся ровно в тот момент, когда вокруг снова появились люди. Гермиона шла следом. Свёрток она держала крепко. Завтрак в ресторане первого класса был другим, нежели ужин. Светлое утреннее солнце лилось в высокие окна широкими полосами, ложилось на белые скатерти и хрусталь и превращало всё это в нечто почти живое и тёплое. Тишина, люди за столами разговаривали вполголоса, с той утренней сдержанностью, которая ещё не успела набрать дневные светские обороты. Пахло кофе, свежим хлебом и чем-то сладким. И это было хорошо, это было по-настоящему хорошо, без французских кулинарных экспериментов. Их стол был тем же. Гермиона увидела Беллатрикс раньше, чем та увидела её, или так ей казалось. Женщина сидела на своём месте во главе стола, с чашкой кофе и газетой, которую держала одной рукой. С привычной небрежностью человека, умеющего делать несколько вещей одновременно. Тёмное утреннее платье, волосы убраны, никаких украшений, кроме фамильного браслета. Обычная картина. И всё равно Гермиона почувствовала что-то. Тихое, знакомое уже, то самое ощущение, как будто воздух в комнате чуть изменился. Беллатрикс подняла взгляд от газеты. Увидела её и что-то в лице её потеплело. Незаметно для постороннего, наверное, но Гермиона была уже достаточно близко и достаточно внимательна, чтобы увидеть. — Доброе утро, — сказала Беллатрикс. Негромко, но в этих двух словах была интонация, которую она не использовала ни с кем другим за этим столом. Чуть мягче, чуть теплее. Как говорят с людьми, которых рады видеть и не считают нужным это скрывать, но и не демонстрируют намеренно. — Доброе утро, — ответила Гермиона. Она села и почувствовала, как что-то в ней отпускает. Тот маленький остаток напряжения от коридора с матерью и от Рона просто отпустил, как будто это место, рядом с этой женщиной, было тем местом, где напряжению становилось незачем держаться. Она положила свёрток на колени. Беллатрикс вернулась к чтению газеты или сделала вид, что вернулась. Гермиона успела заметить, как взгляд тёмных глаз коротко скользнул вниз, к свёртку, перевязанному бечёвкой. — Что это? — спросила Беллатрикс. Голос был ровным, тоном человека, который спрашивает о незначительном, просто потому что заметил и спросил. Газета по-прежнему была в руке. Гермиона посмотрела на свёрток. — Подарок, — сказала она. — От Рона. Она произнесла это просто. Без объяснений, без извинений, без того виноватого интонационного изгиба, с которым говорят о вещах, которые могут не понравиться. Просто факт, подарок от Рона. Беллатрикс коротко кивнула и вернула взгляд к газете. Вот и всё. Никаких комментариев, никакой паузы, которая сказала бы больше слов. Никакого изменения в лице, ни единой мышцы, ни единого движения, которое можно было бы поймать и назвать. Лицо было непроницаемым. Гермиона смотрела на неё и пыталась прочитать хоть что-нибудь. Это было её умением, читать людей, замечать то, что они не говорят вслух. Она умела это хорошо, почти всегда. Но не сейчас. Беллатрикс держала газету ровно, пила кофе и смотрела на строчки, или делала вид, что смотрела. Лицо её было непроницаемым. Гермиона не увидела ничего. Не увидела, как на долю секунды пальцы Беллатрикс чуть сильнее сжали край газеты. Как что-то в линии плеч стало на градус жёстче. Как взгляд, который был направлен на газетные строчки, на самом деле не читал их, а просто смотрел в точку. Не увидела. Потому что Беллатрикс умела это делать так, как умеют только люди, которые долго учились не показывать свои эмоции. Официант появился у стола. — Что изволите? — спросил он, и взгляд его обратился к Гермионе. Беллатрикс опустила газету, посмотрела на Гермиону и промолчала. Просто промолчала. Дала ей время, дала пространство, не произнесла ни слова и в этом молчании было то самое, что она обещала вчера вечером у бара: на этот раз я спрошу. Она не стала делать заказ за девушку и просто наблюдала. Гермиона почувствовала это, и что-то тёплое прошло по груди. Девушка взяла меню — оно было большим. Плотные страницы, убористый шрифт, французские названия. Длинные, красивые, совершенно незнакомые для человека, который не провёл детство за столами подобных заведений. Гермиона читала внимательно и методично, и понимала примерно треть. Остальное угадывала, по отдельным словам, и угадывала неуверенно. За этой неуверенностью стояло то знакомое неловкое ощущение человека, который оказался в месте, где все правила давно известны всем, кроме него. Она перевернула страницу, потом ещё. И в какой-то момент подняла глаза и встретилась взглядом с Беллатрикс. Та смотрела на неё. Спокойно, без насмешки, без того снисхождения, которого Гермиона боялась больше всего. Просто внимательно смотрела, с тем тихим вопросом в глазах, который не требовал слов. Гермиона помолчала секунду, потом едва заметно кивнула. Маленький кивок, почти незаметный. Но достаточный для того, чтобы Беллатрикс всё поняла. Женщина чуть наклонила голову и повернулась к официанту. Заказала негромко, чётко и без лишних слов. Что-то конкретное, что-то продуманное. Гермиона не знала, что именно, просто слушала уверенный голос и думала о том, что этот кивок был совсем другим, чем на том ужине. Тогда за неё решили. Сегодня она попросила. Разница была огромной. Завтрак принесли быстро. Гермиона смотрела на тарелку с осторожностью человека, которого однажды уже подвела французская кухня и опаской взяла вилку. Первый укус. Она не ожидала чего-то сверхъестественного, но это было хорошо. По-настоящему хорошо, без оговорок и необходимости убеждать себя. Что-то нежное, с тонким вкусом, который не бил по рецепторам, а раскрывался медленно, слоями и каждый слой был правильным. Она ела и думала о том, что, кажется, давно не ела с таким простым, незамутнённым удовольствием. Потом принесли десерт. Небольшое пирожное на отдельной тарелочке, с тонким карамельным запахом. Рифлёный цилиндрик из тёмного, почти обожжённого теста, с матовым блеском карамелизированных стенок. Если приглядеться, на поверхности тончайшая сетка трещинок, как на старой фреске. Внутри же, Гермиона знала это по описаниям из французских кондитерских, скрывается чудо: влажная, ароматная мякоть с нотками рома и ванили, похожая на заварной крем, только что застывший ровно настолько, чтобы держать форму. Она откусила, корочка хрустнула с деликатным, стеклянным звуком. Потом уступила, раскрыв нежную, тающую середину. Гермиона, распробовав вкус, на секунду непроизвольно закрыла глаза. Просто, потому что было очень вкусно, и это требовало секунды тишины. Она съела всё. Быстрее, чем планировала, с тем аппетитом, который просыпается, когда еда по-настоящему вкусная и тело это чувствует. Она потянулась к последнему кусочку. — Гермиона. Голос матери тихий, но отчётливый. С той интонацией, которую Гермиона знала с детства — предупреждение, упакованное в одно слово. Она подняла взгляд. Элен посмотрела на тарелку с десертом, потом на дочь. С выражением, которое говорило одно, а подразумевало другое. — Не стоит налегать на сладкое, — сказала мать. Негромко, с улыбкой, которая должна была смягчить слова, но не смягчала. — А то не поместишься в платье. По столу прошёл смешок. Тихий и сдержанный. Несколько человек, которые услышали, переглянулись, улыбнулись. Нарцисса подняла бокал с видом человека, который ничего не сказал, но со всем согласен. Кто-то из дальнего конца стола сделал вид, что смотрит в другую сторону, но плечи его подрагивали. Гермиона опустила вилку. Щёки покрылись легким румянцем. Она смотрела в тарелку и думала о том, что нужно просто улыбнуться и промолчать. Что именно так поступают в таких ситуациях, что это незначительно, что… — При всём уважении к вам, Элен. Голос Беллатрикс был негромким. Но смешок за столом стих мгновенно, как умирает огонь, которому внезапно перекрыли воздух. Люди, которые улыбались, перестали улыбаться. Нарцисса поставила бокал. Тот, кто смотрел в другую сторону, теперь смотрел прямо перед собой с совершенно непроницаемым выражением. Беллатрикс не повышала голоса. Она никогда не повышала голоса там, где хватало интонации. — Гермиона сама будет решать, — продолжила она ровно и отчётливо, с той спокойной окончательностью, которая не оставляла пространства для возражений, — что и сколько ей есть. — И это не нашего ума дело. Последние слова легли на стол как что-то тяжёлое и плоское. Без злости, без крика, просто с той тяжестью, которая бывает у вещей, произнесённых людьми, привыкшими к тому, что их слова имеют вес. Тишина. Элен Грейнджер сидела прямо и смотрела в свою тарелку. Щёки её чуть порозовели, и она замолчала. Потому что возражать было невозможно, не возражать было унизительно, и единственным достойным выходом было именно молчание и прямая спина. Нарцисса изучала свой бокал с таким вниманием, будто там были написаны ответы на все вопросы. Остальные ели. Беллатрикс взяла свою чашку кофе. Спокойно, без торжества, без того выражения человека, который только что выиграл и хочет это обозначить. Просто взяла и отпила. Как будто ничего особенного не произошло. Как будто она просто сказала очевидное. Гермиона сидела тихо. Она посмотрела на последний кусочек десерта на тарелке. Потом взяла вилку и съела его. Медленно и спокойно, с достоинством человека, которому только что напомнили, что оно у него есть. Вкус был всё таким же хорошим. Тишина за столом была особенной. Не той тишиной, которая бывает между людьми, которым нечего сказать, а той, которая бывает после того, как что-то важное произошло и все это почувствовали, и теперь каждый решает про себя, как к этому относиться. Приборы звякали тише обычного. Кто-то тянулся за хлебом — медленно, осторожно, как тянутся, когда не хотят привлекать внимания. Разговоры, если и возникали, были негромкими и недолгими. Гермиона сидела прямо. Щёки горели, она чувствовала это отчётливо, этот жар, который поднялся не от обиды и не от злости, а от чего-то более сложного. От стыда — да, был стыд, тихий и неловкий, от того, что это произошло здесь, при всех, что её матери сказали что-то такое, от чего та сидит теперь с прямой спиной, розовыми щеками и молчит. Гермиона не хотела, чтобы мать была унижена, даже если мать была неправа. И одновременно — что-то другое. Тёплое, острое и незнакомое. То ощущение, которое бывает, когда кто-то встаёт рядом с тобой и защищает. Не потому, что должен, не потому что так положено, а просто потому, что считает нужным. Потому что видит ситуацию, и не дает тебя в обиду. Она подняла взгляд на Беллатрикс. Та смотрела в сторону, не на неё, не на мать, а просто в сторону. С выражением человека, который сказал что хотел и больше к этому не возвращается. Профиль был спокойным, закрытым и безупречным — как всегда. Гермиона смотрела на неё. Слов не было не потому, что она не умела их находить, а потому что то, что она чувствовала сейчас, не помещалось в слова, не укладывалось в предложения, не поддавалось той аккуратной формулировке, которой она обычно умела упаковать любое чувство. Беллатрикс что-то почувствовала или просто знала, без объяснений, тем же чутьём, которым чувствовала всё, что касалось этой девушки. Она не повернула головы. Не изменила выражения лица. Просто ее рука под скатертью нашла руку Гермионы. Тихо и без предупреждения. Пальцы легли поверх её руки и уверенно сжали. Коротко, но не торопливо, с той особой силой, которая не давит, а держит. Говорит — не словами, а действиями. Просто давлением ладони, в котором заключались все несказанные слова поддержки. Под скатертью, там, где никто не видел. Только они двое. Гермиона почувствовала это прикосновение и что-то внутри, что держалось напряжённо всё это время, пока горели щёки, молчала мать и звякали приборы — отпустило. Просто отпустило, как отпускают что-то, что держали слишком крепко и слишком долго. Она не ответила сразу. Просто позволила руке лежать в чужой руке. Тёплой, прохладной у кончиков пальцев. Потом едва заметно ответила. Пальцы её чуть сжались в ответ. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы было понятно. Она почувствовала заботу и была благодарна. За столом продолжался завтрак. Люди ели и говорили, и делали вид, что ничего не произошло или действительно убедили себя, что ничего не произошло, что это просто утро, просто еда и просто несколько слов, сказанных вполголоса. Но под белоснежной скатертью две руки держали друг друга. Тихо, тепло и никуда не торопясь. И Гермиона думала о том, что этот маленький жест, был, пожалуй, самым настоящим, что случилось с ней за всё это плавание. После завтрака стол расходился постепенно. Нарцисса ушла первой, с безупречной светской улыбкой, за которой ничего не стояло, кроме желания уйти. Родители Гермионы поднялись следом. Мать с прямой спиной и видом человека, который ни о чём не думает и уж точно ни на что не обижается, отец с легкой сонливостью, которая у него наступала теперь уже после завтрака. Беллатрикс сказала, что будет занята до обеда и они встретятся позже. Рука её под скатертью отпустила руку Гермионы так же тихо, как взяла. Просто разжалась, и женщина ушла. Гермиона посидела ещё минуту, потом встала. Она шла по кораблю без особого маршрута. Туда, куда вели ноги и любопытство, которое сегодня утром проснулось вместе с ней и никуда не ушло. По коридорам первого класса, потом по лестнице — выше, к открытым палубам, где ветер был другим. Не таким как внизу, а живым и солёным и без примеси закрытых помещений. Свёрток она держала в руках всё это время. Нашла тихое место, у борта, с видом на воду, где никого не было и остановилась. Положила свёрток на перила и посмотрела на него секунду. На бумагу, на бечёвку, на узел, завязанный неловко, по-мужски, с полным пренебрежением к эстетике упаковки. Улыбнулась и развязала. Бумага развернулась и Гермиона уставилась на содержимое. Она не сразу поняла, что это. Какая-то маленькая вещица, деревянная, грубоватая, явно сделанная руками, а не куплённая в магазине. Что-то вроде фигурки или нет, скорее амулета, или просто кусочка дерева, которому кто-то придал форму. Форма была неопределённой, можно было увидеть корабль, а можно было увидеть птицу, а можно было увидеть просто красивый изогнутый кусок дерева, потемневший от времени и отполированный чьими-то руками. Гермиона вертела это в пальцах. Смотрела с разных сторон и не понимала. Это было совершенно непохоже ни на один подарок, который она когда-либо получала. Ни на книги, которые дарил отец, ни на украшения, которые выбирала мать, ни на всё то правильное и очевидное, что дарят люди, когда хотят произвести впечатление. Это был просто кусочек дерева непонятной формы, который кто-то держал в руках достаточно долго, чтобы он стал тёплым. Она положила его на ладонь, он и правда был тёплым. Потом заметила бумагу, сложенную вчетверо, лежавшую под фигуркой. Записка. Она развернула её. Почерк был крупным, немного неровным, с буквами, которые явно привыкли выводиться не слишком часто, но старательно. Гермиона. Сегодня вечером в трюме будет вечер танцев. Настоящий — с музыкой, людьми и без всяких трёх видов вилок. Если раздобудешь деньги на два билета. Я покажу тебе, как танцуют нормальные люди. Рон. P.S. Это на удачу. Я нашёл его на берегу в Саутгемптоне. Гермиона дочитала. Посмотрела на фигурку в руке, на этот тёплый кусочек дерева с Саутгемптонского берега, который должен был приносить удачу и смысл которого она так и не поняла до конца. И засмеялась. Тихо, сама с собой, глядя на воду, потому что это было так по-простому, что смеяться было единственным правильным действием. Подарить что-то найденное на берегу, написать записку с приглашением на танцы в трюме, и сделать это совершенно серьёзно, без тени иронии. Смех утих. Гермиона держала записку и думала. Вечер танцев в трюме. Билеты на двоих. Музыка и люди. Она почти видела это, тесное пространство, много народу, шум и смех и совсем другой воздух, не тот, которым она дышала последние два дня. Она спрятала фигурку в карман платья. Аккуратно сложила записку и подумала о том, что билеты, наверное, стоят недорого. Гермиона стояла у борта ещё какое-то время. Смотрела на воду, держала записку в руках и думала. Ветер трепал выбившиеся пряди, и она не убирала их. Просто стояла и думала, и внутри что-то тихо и настойчиво говорило ей, что она хочет туда. На этот вечер танцев, в этот трюм, к этой музыке и этим людям, где нет трёх видов вилок, и никто не смотрит на неё с той оценивающей светской внимательностью, от которой хочется уменьшиться в размерах. Она хотела развлечься. По-настоящему живо и громко, а не со сдержанной светской версией веселья, которую практиковали на верхних палубах. Она хотела музыку, которую слышишь не только ушами, а всем телом. Хотела танцевать и умела. Когда-то давно она танцевала с отцом, до всех этих правил и правильных платьев. Гермиона очень туда хотела, но была загвоздка - деньги. Она сложила записку и спрятала в карман рядом с деревянной фигуркой. Подумала о родителях и почти сразу отмела эту мысль. Мать скажет нет раньше, чем она договорит вопрос. Отец скажет нет мягче, но скажет, и добавит что-нибудь про приличия и про то, что люди могут неправильно понять. Нет, к родителям не стоило идти. Оставалась одна возможность. Гермиона думала об этом минуту. Взвешивала, прикидывала, чувствовала лёгкое внутреннее сопротивление, которое всегда возникает, когда нужно попросить о чём-то неудобном. Потом вздохнула и оттолкнулась от перил. Коридор перед каютой Беллатрикс был пустым. Гермиона остановилась перед дверью и секунду просто стояла и собиралась. Потом подняла руку и постучала. Три раза, ровно, не слишком тихо и не слишком громко. За дверью послышались быстрые и деловитые шаги. Дверь открылась. Беллатрикс выглядела иначе, чем за завтраком — не хуже, просто иначе. Чуть устало. Несколько прядей выбились из причёски. Рукава рубашки были закатаны до локтей. Рабочий жест, из тех, что не предназначены для чужих глаз. За её спиной Гермиона успела заметить много разложенных на столе бумаг, с пометками на полях. Она работала. Но когда увидела Гермиону, что-то в лице её изменилось. Усталость никуда не делась, но рядом с ней появилось что-то другое — тёплое, живое. Она улыбнулась. Не широко, но искренне, той улыбкой, которую Гермиона видела редко и которая каждый раз была неожиданной. — Заходи, — сказала она, отступая в сторону. Гермиона вошла. — Очень рада тебя видеть, — произнесла Беллатрикс, закрывая дверь. — Времени у меня немного — дела, — она коротко кивнула в сторону стола с бумагами, — но я с удовольствием с тобой поболтаю. В голосе её была та живость, которая появлялась иногда, в отдельные моменты. Которая говорила о том, что за всей этой непроницаемостью и деловитостью сидит человек, который просто рад видеть другого человека. Гермиона открыла рот. — Я не займу много времени. Просто я хотела... — она остановилась. Слова, которые казались простыми в коридоре, здесь, в этой каюте, под этим взглядом, вдруг стали другими. Неловкими. Она почувствовала то знакомое замешательство человека, которому нужно попросить о чём-то, и он не знает, как это прозвучит со стороны. Беллатрикс посмотрела на неё и сделала шаг вперёд. Не угрожающий, а просто сокращающий дистанцию. Голос её стал чуть тише и прямее. — Говори, — сказала она. — Не надо бояться. Говори прямо — чего ты хочешь? Гермиона набрала воздух. — Мне нужно немного денег, — выпалила она. Вышло быстрее, чем она планировала, без подготовки и без того вступления, которое она мысленно репетировала по дороге. Просто выпалила и теперь слова висели в воздухе каюты, и взять их обратно было невозможно. Беллатрикс нахмурилась ровно на секунду. Не сердито, не холодно, просто задумчиво, как хмурятся люди, когда получают неожиданный ответ и дают себе момент, чтобы его осмыслить. — Могу я узнать для каких целей? — спросила она. Ровно, без интонации, которая судила бы заранее. Просто вопрос. Гермиона почувствовала, как щёки начинают теплеть. — Я просто... — начала она и замолчала. Потому что сказать мне нужны деньги на билеты в трюм, куда меня пригласил рыжий парень из третьего класса, которого ты уже знаешь и к которому у тебя, кажется, есть вопросы — было сложнее, чем попросить деньги. Намного сложнее. Она стояла и молчала, и смотрела куда-то в сторону, и явно не спешила договаривать. Беллатрикс смотрела на неё. Молча и ждала. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно было Беллатрикс, чтобы всё понять. А она поняла, Гермиона видела это по тому, как что-то в лице женщины чуть изменилось. Не дрогнуло, не потемнело, а просто сложилось. Как складывается пазл, когда находишь последний кусочек и всё становится на место. Она была умной, Гермиона знала это уже достаточно хорошо. И этот ум считывает людей быстрее, чем они успевают что-то сказать. Вечер, деньги, замешательство и подарок от Рона, что она видела утром. Беллатрикс ничего не сказала. Просто встала, без лишних движений и подошла к стене, где в тёмных панелях красного дерева почти незаметно располагался небольшой сейф. Привычным движением открыла его, цифры набрала не глядя и достала купюры. Отсчитала и повернулась. Протянула Гермионе. Сумма была в разы больше, чем та, которую ожидала девушка. Заметно больше, чем нужно было на билеты. Гермиона смотрела на деньги в вытянутой руке и чувствовала одновременно облегчение и что-то похожее на неловкость, которая бывает, когда получаешь больше, чем просил, и не знаешь, что с этим делать. Она взяла. — Спасибо, я... — начала она. Слова не шли, не потому что их не было, а потому что ни одно из них не было достаточным. Спасибо — слишком мало. Я объясню — неловко. Она не хотела объяснять, и сама не знала почему не хотела. — Не нужно говорить, если не хочешь, — сказала Беллатрикс. Женщина коротко хмыкнула, не насмешливо, а скорее понимающе. Как говорят люди, которые уже всё поняли и не нуждаются в объяснениях, способных только всё усложнить. Она повернулась и пошла обратно к столу. К бумагам, к работе, к тому, от чего Гермиона её оторвала. Опустилась в кресло и взяла ручку. — Спасибо, я... — снова начала Гермиона. — Ты составишь мне вечером компанию на прогулке? Беллатрикс спросила это, не поднимая взгляда от бумаг. Спокойно, между делом, как спрашивают о чём-то привычном. Но в этой будничности вопроса было что-то живое. Что-то, что говорило о том, что ответ ей не безразличен. Гермиона открыла рот. — Да, конечно, я бы с удовольствием, но меня уже... меня пригласили на прогулку, — слова выходили сбивчиво, одно за другим, быстрее, чем нужно. — Я не знала, что ты захочешь, и согласилась раньше, чем... то есть я не знала, что ты предложишь, и теперь получается... Беллатрикс подняла руку. Один короткий жест, спокойный, без раздражения. И Гермиона замолчала. Беллатрикс смотрела на неё секунду, с тем выражением, которое было сложно читать и которое Гермиона с каждым днём читала всё лучше. В нём не было обиды, совсем. Не было холода, не было того тонкого льда, которым покрываются люди, когда им не понравился ответ, но они не хотят этого показывать. Было что-то другое. Спокойное и даже мягкое. — Если ты захочешь меня увидеть, — сказала Беллатрикс негромко, — ты знаешь, где меня найти. Просто, без упрёков и условий. Без той интонации, которая превращает простые слова в ловушку. Просто — знаешь где найти. Дверь открыта. Остальное — твой выбор. Уголок её рта едва заметно дрогнул, и ее лицо озарила улыбка. Маленькая, тихая, но настоящая. Потом она опустила взгляд на бумаги. — А теперь прошу меня простить, — сказала она. — Дела никуда не денутся. И взяла ручку. Гермиона стояла посреди каюты с деньгами в руке и смотрела на эту женщину. На склонённую голову, на закатанные рукава, на руку, которая уже двигалась по бумаге и думала о том, что Беллатрикс Блэк была, пожалуй, самым непростым человеком, которого она встречала в жизни. Она тихо вышла, дверь закрылась за ней — мягко, без звука. В кармане лежала деревянная фигурка с Саутгемптонского берега, в руке — деньги. А в груди — то тёплое, немного растерянное, совершенно неуправляемое чувство, которое она всё ещё не знала, как называть. Она спрятала деньги в маленький кожаный кошелёк, что лежал на дне саквояжа и почти не использовался. Потому что на этом корабле за всё платили другие люди. Спрятала, застегнула и убрала. Гермиона весь день думала о вечере. Не постоянно — нет, она была достаточно дисциплинированным человеком, чтобы не позволять одной мысли занимать всё пространство внутри. Но мысль возвращалась настойчиво, как возвращается мелодия, которую услышал утром и которая потом весь день всплывает в самые неожиданные моменты. За обедом — она думала о вечере. Отвечала на вопросы матери правильно, вежливо, с нужными интонациями и думала о трюме. О том, какая там музыка. Живая, наверное — не струнный квартет, не то сдержанное благородное звучание, которое здесь, наверху, считалось единственно допустимым. Что-то другое и в разы громче. На послеобеденной прогулке с матерью — она думала о вечере. Шла по палубе первого класса, смотрела на горизонт, кивала в нужных местах и представляла, как это будет. Тесное пространство, много людей, запах — живой, человеческий, без воска и дорогих духов. Смех, которого не стесняются и движения, которые не контролируют. Когда мать ушла отдыхать — она думала о вечере. Сидела у иллюминатора с книгой на коленях, которую всё не могла дочитать и смотрела в страницу. Буквы складывались в слова, слова в предложения, и предложения ни во что, потому что голова была не здесь. Голова была там, в трюме, в воображаемом трюме, с воображаемой музыкой и Роном, который обещал показать, как танцуют нормальные люди. Она даже думала о том, что надеть. Это было неожиданно, она редко думала о том, что надеть, обычно просто надевала то, что требовала ситуация. Но сейчас думала. Перебирала всё, что было в шкафу, и открывала дверцы, одну за другой. Слишком нарядное. Слишком официальное. Слишком парадное. В плохом смысле, в том смысле, когда вещь сразу говорит о том, откуда ты, и создаёт дистанцию раньше, чем ты успела что-то сказать. Нужно было что-то простое. Она пила послеполуденный чай, что принесли в каюту, мать сидела напротив и рассказывала что-то о соседях по столу. Но мысли Гермионы были далеко, она жила грядущим вечером. О Беллатрикс она тоже думала. Иначе, по-другому, с тем тихим внутренним беспокойством, которое не было виной, но было чем-то похожим. Женщина дала ей деньги, не сказав ни слова и вернулась к работе. Без упрёков и условий. Это было правильно и от этой правильности почему-то было немного тяжело. Гермиона убрала эту мысль и вернулась к вечеру. Когда мать задремала, а это случилось около пяти, с той предсказуемостью, которая была у Элен Грейнджер в вопросах дневного сна — Гермиона встала. Тихо, на цыпочках, с той осторожностью, которая появляется, когда очень не хочешь объяснять куда идёшь. Открыла шкаф и снова окинула взглядом платья. Выбрала самое простое из всех. Тёмно-бордовое, без украшений, с удобной юбкой, достаточно широкой, чтобы можно было двигаться. Не нарядное и не официальное. Просто хорошее платье, в котором она была собой. Переоделась, поправила волосы и посмотрела в зеркало. Там, в отражении, на неё смотрела девушка, с блеском в глазах. Гермиона взяла кошелёк и положила в карман рядом с деревянной фигуркой. И тихо вышла, пока мать спала. В коридор, в вечерний свет, навстречу чему-то живому, громкому и совершенно непохожему на всё, чем был заполнен этот корабль наверху. «Белламионик» плыл вперёд, а она шла вниз.