Белламионик

Нижняя палуба встретила её знакомым запахом. Табак, дерево, что-то варёное где-то далеко, соль и влажность. Гермиона шла между людьми, которые жили здесь иначе. Громче, теснее, без той дистанции, которую наверху поддерживали как дорогое украшение. Она оглядывалась. Рон нашёлся не сразу. Она прошла мимо него сначала, потому что не ожидала его именно здесь, у борта, в компании двух парней примерно его возраста. Они стояли полукругом, курили, говорили о чём-то. Громко, перебивая друг друга, с особым оживлением людей, которым хорошо и никуда не надо торопиться. Рон первым её увидел. — О, ты пришла! — лицо его сразу открылось, той простой, неприкрашенной радостью, которую он никогда не прятал. Бросив окурок за борт, он выпрямился. — Мы пойдём танцевать? — Да, — сказала Гермиона. — Я нашла деньги. — Отлично, — кивнул он. — Я рад, что ты тогда не спрыгнула. Она улыбнулась, и улыбка замерла на ее лице, когда он продолжил. — И что деньги тоже нашла. А то моя зарплата нужна для Нью-Йорка, сама понимаешь. Гермиона смотрела на него. Что-то холодное сковало ее внутри — тихо, медленно. Она не сразу поняла, что именно. Просто слова легли как-то не так, не туда, с каким-то привкусом, который она не сразу опознала. Взять деньги у незнакомой девушки. У девушки, которую недавно видел на краю борта. И сказать об этом вот так — между прочим, между окурком и танцами, с тем же тоном, что и про Нью-Йорк. Она подумала о Беллатрикс. О том, как та открыла сейф и отсчитала купюры. Молча, без вопросов и условий. Как сказала, не нужно говорить, если не хочешь. Как вернулась к работе. И о том, что она сама взяла эти деньги. Взяла у человека, которого едва знала. Пусть и у будущей жены, пусть и с тем ощущением, что это было предложено свободно — но взяла. Пришла сюда и стоит теперь с кошельком в кармане. Что-то внутри ощутимо кольнуло. — Стоп, — сказала она. Рон смотрел на неё. — То есть ты видел меня на краю. — голос её был ровным, она следила за этим, сознательно держала его ровным. — И не сделал ничего. Рон пожал плечами. Легко и беззаботно, с выражением человека, для которого это действительно было просто. — А что я должен был делать? — сказал он. — Ты хотела умереть, как я погляжу. Что ж — дело твоё. Тишина. Гермиона смотрела на него. На это открытое, доброе, абсолютно спокойное лицо и думала о том, что вот оно, то самое. Бедная романтика, красивая ровно до того момента, пока дело не доходит до реальной жизни. До ледяной воды, пустых карманов и человека, который стоит рядом и говорит "дело твоё". Потому что у него есть дорога в Нью-Йорк и зарплата, которую нужно беречь. Своя жизнь, в которой чужая боль — не его забота. Рон не злой, просто он такой. Ей стало грустно. Не остро, не обидно — просто тихо и грустно, той особенной грустью, которая бывает, когда что-то оказывается не тем, чем казалось. Когда образ, который сложился в голове вдруг показывает изнанку, и изнанка тоже настоящая, просто другая. — Ладно, — сказал Рон. — Не будем об этом. Давай лучше деньги, и пойдём. Он добродушно хмыкнул, схватил её за руку и потащил. Не грубо, просто как тащат, когда торопятся. Когда кажется, что всё в порядке, и музыка уже играет где-то внизу, и незачем стоять, и грустить, когда можно просто идти. Гермиона шла следом — за его широкой спиной, по лестнице вниз, в сторону музыки, которую она уже слышала и думала. Думала о том, что Беллатрикс была права. Бедная романтика прекрасна до момента, пока не становится бытом. До момента, пока не говорит тебе "дело твоё" и не тянет за руку к танцам, потому что жизнь продолжается, музыка играет, и зачем останавливаться. Деревянная фигурка лежала в кармане. На удачу. Гермиона крепко сжала ее пальцами и пошла дальше. Трюм поглотил ее раньше, чем она успела что-то разглядеть. Запах — первым, всем остальным. Плотный, слоистый и тяжёлый. Пот и табак, разлитый алкоголь и что-то сладковато-прогорклое. Что бывает в закрытых помещениях, когда людей много и вентиляция не справляется. Гермиона остановилась на пороге и почувствовала, как лёгкие отозвались протестом. Рефлекторно, просто потому, что воздух здесь был другим, не тем, к которому она привыкла за эти дни. Потом — звук. Музыка была живой. Скрипка, какой-то струнный инструмент, что-то ударное и она действительно не была тем, что играли наверху. Быстрая, громкая, с особым ритмом, который сидит не в голове, а ниже в груди и требует движения. Люди танцевали тесно, без всяких правил и дистанций, просто двигались, смеялись, и кричали что-то друг другу поверх музыки. Гермиона смотрела на это всё. Она не была готова — это было очевидно даже ей самой. Не к запаху, не к тесноте, не к этому особому способу существовать в пространстве, который здесь был нормой. Но она быстро подумала, что хуже уже вряд ли будет. День был достаточно длинным, чтобы один прокуренный трюм ничего особенно не менял. Она пошла за Роном. Он пробирался вперёд уверенно. Здесь он был в своей стихии, это чувствовалось по каждому его движению, по тому, как он здоровался с людьми, как смеялся, как обходил танцующих не думая. Гермиона держалась за его спиной и старалась не дышать слишком глубоко. Рон исчез куда-то на минуту и вернулся с двумя стаканами. Стаканы были мутными. Содержимое того же цвета, что и стекло, то есть никакого определённого цвета, просто что-то жидкое с резким запахом, который чувствовался даже на расстоянии вытянутой руки. — Держи, — сказал он и протянул ей стакан. Гермиона осторожно взяла стакан, двумя пальцами, как берут что-то, в природе чего не уверены. — Что это? — Пей, — сказал Рон просто. Она понюхала и отдёрнула нос. Потом решилась, в конце концов, она пришла сюда именно за этим. За чем-то другим, живым, непохожим на то, что было наверху. Сделала глоток. Жидкость прошла по горлу как огонь — буквально, как будто она проглотила что-то горящее. Гермиона не ожидала настолько, что не успела сдержаться. Закашлялась громко, некрасиво, зажав рот рукой, с выступившими от кашля слезами. Рон грохнул её по спине ладонью. Широкой, тяжёлой, с тем добродушным отсутствием тонкости, которое было его фирменным стилем. — Ничего, — сказал он и расхохотался громко, искренне, без малейшего намерения обидеть. — Привыкнешь. — Я не очень хочу к такому привыкать, — выдавила Гермиона сквозь кашель. Голос получился сиплым. Она прочистила горло и поставила стакан на ближайшую поверхность. Твёрдо, окончательно, с видом человека, который принял решение. Рон смотрел на неё с улыбкой, с тем добродушным весельем, которое у него, кажется, было постоянным фоновым режимом. — Зря, — сказал он. — После такого девушки обычно очень раскрепощаются. Он произнёс это с той интонацией, которая не оставляла сомнений в смысле. С прищуром и особым выражением, которое мужчины иногда считают остроумным, не задумываясь о том, как это звучит со стороны. Гермиона смотрела на него. Секунду. Две. В голове её что-то сложилось тихо и окончательно. Не злость, а просто ясность. Та особая, холодноватая ясность, которая приходит, когда долго смотришь на что-то сквозь красивый туман и вдруг туман рассеивается и ты видишь то, что есть. Рон был таким. Добродушным, живым, настоящим и при этом вот таким. Это не делало его плохим человеком, просто делало его тем, кем он был. Она подумала о Беллатрикс. О том, как та спрашивает "можно?" перед тем, как коснуться. — Рон, — сказала Гермиона ровно. — А? — он уже смотрел куда-то в сторону, туда, где танцевали. — Это было неуместно. Он повернулся и посмотрел на неё. С лёгким удивлением, как смотрят люди, которым указали на что-то, чего они не заметили. — Да ладно, я просто пошутил. — Знаю, — сказала она. — Всё равно неуместно. Музыка играла вокруг них громко, быстро и требовательно. Люди танцевали, кто-то смеялся, а запах никуда не делся. Гермиона стояла посреди всего этого и думала о том, что вечер только начинался. Рон не обиделся. Это было одним из его несомненных достоинств. Он не обижался на прямые слова, просто принимал их и шёл дальше, без долгих внутренних переживаний и без тех обид, которые люди носят в себе тихо и долго. Он посмотрел на неё секунду, с выражением человека, который услышал и решил не спорить. А просто пожал плечами. — Ладно, ладно, — сказал он. — Тогда давай лучше танцевать. И протянул руку. Гермиона смотрела на его руку. Широкую, тёплую, с мозолями на ладони и подумала о том, что пришла сюда не для того, чтобы стоять у стены и думать. Она пришла танцевать и получать новые эмоции. Она решила не быть занудой и взяла его руку. Рон засиял мгновенно, по-детски, с той непосредственной радостью, которая у него никогда не была наигранной. Он потянул её в центр, туда, где было теснее всего и громче всего и где ноги сами начинали двигаться, потому что устоять на месте под такую музыку было просто физически невозможно. Он танцевал плохо. Это стало понятно сразу, но ей это было совершенно не важно. Рон двигался как двигается человек, которому хорошо и который не думает о том, как выглядит со стороны. Громко, размашисто, с полным пренебрежением к ритму в те моменты, когда ритм не совпадал с его собственным внутренним ощущением. Он кружил её неловко, но сильно и смеялся. Рон что-то кричал поверх музыки, и Гермиона не слышала слов, но слышала интонацию — радостную, беззаботную и живую. И что-то начало происходить. Постепенно, но начало. Музыка была слишком громкой и слишком настойчивой, чтобы думать под неё о чём-то серьёзном. Запах никуда не делся, теснота никуда не делась, и пол под ногами был далеко не тем, что наверху. Но всё это как-то перестало иметь значение, потому что было движение, ритм, и смех Рона, который был заразным даже тогда, когда она не хотела заражаться. Она почувствовала, как что-то отпускает. Не всё, не то глубокое и серьёзное, что сидело внутри. Но что-то поверхностное, напряжение этого длинного дня, мысли, которые крутились по кругу, ощущение собственной правильности, которое иногда становилось тяжёлым. Она двигалась. Просто двигалась и это было хорошо. Один танец, второй, третий, она не считала, просто шла за музыкой. Рон был рядом, и людей вокруг было много, все они двигались, смеялись и жили этим вечером полностью, без остатка. К концу третьего или четвёртого танца Гермиона поняла, что улыбается. Потом они отошли к барной стойке. Это было громко названо — стойкой. На самом деле несколько досок на бочках, накрытых тем, что отдалённо напоминало скатерть. И несколько бутылок, человек за ними с таким видом, будто он занимался этим всю жизнь и намерен продолжать. Рон взял себе что-то, Гермиона не успела проследить что именно и отпил сразу, много. Это был уже не первый его стакан за вечер, она понимала это по тому, как слегка изменилась его речь — не сильно, но заметно. Чуть свободнее, громче и менее аккуратно. Они стояли рядом плечом к плечу. Гермиона держала свой стакан с водой, который выпросила отдельно, и смотрела на танцующих. На всё это движение, на эту тесную живую массу людей, которым сегодня было хорошо. Она чувствовала себя не в своей тарелке, но уже меньше тревожилась. — Слушай, — сказал Рон. — Ты тут побудь, развлекайся. Я ненадолго отойду. Гермиона посмотрела на него. — Куда? — Да так, — он махнул рукой, в сторону, туда, где что-то происходило в дальнем конце трюма. — Недолго. И легко ушел, быстро, растворившись в толпе. Гермиона осталась одна. Она постояла у стойки секунду. Потом отошла чуть в сторону. Туда, где было чуть меньше людей и чуть больше воздуха, к деревянной переборке, у которой можно было встать спиной и видеть весь трюм сразу. Встала, скрестив руки и смотрела. Музыка играла всё та же, быстрая и громкая. Люди танцевали всё те же, живые, настоящие. Одна пара кружилась в центре — девушка с распущенными волосами, смеющаяся, и парень, который смотрел на неё так влюбленно, что даже отсюда было видно. Гермиона смотрела на них. Она не думала не о Роне, куда он ушёл и зачем. Думала о том, что вечер получился другим, нежели она ожидала — не плохим и не хорошим, просто другим. Что трюм пах ужасно, пойло жгло горло, и Рон говорил вещи, которые не стоило говорить. Но при этом она танцевала и улыбалась, и это тоже было правдой. Жизнь была странной. Она прислонилась спиной к переборке и ждала неизвестно чего, неизвестно кого. Парень появился из толпы, как появляются все неприятности в тесных людных местах, внезапно и как будто из воздуха. Молодой, примерно её возраста, с особым выражением человека, который выпил достаточно, чтобы потерять часть обычных социальных фильтров, но недостаточно, чтобы просто упасть и не мешать окружающим. Он улыбался широко, с пьяной самоуверенностью, которая не оставляла места для сомнений в собственной привлекательности. — Привет, — сказал он, останавливаясь рядом с Гермионой. Слишком близко. Чуть ближе, чем нужно. — Добрый вечер, — ответила Гермиона ровно. — Ты одна? Давай познакомимся. — Спасибо, — сказала она вежливо, — но нет. Мягко и чётко. Без лишних слов, именно так, как отказывают, когда хотят, чтобы поняли с первого раза. Он не понял или понял, но решил, что это несерьёзно. — Да ладно, — протянул он. — Ты просто не знаешь меня ещё. Меня зовут… — Я слышала тебя, — перебила Гермиона спокойно. — Я сказала нет. Что-то в его лице изменилось. Улыбка осталась, но стала другой. Чуть жёстче и чуть менее добродушной. — Гордая, — сказал он. С той интонацией, за которой злоба живёт в ожидании повода. Гермиона не ответила. Отвела взгляд спокойно, намеренно, как отводят взгляд от вещи, которой не хотят уделять внимание. Начала искать глазами Рона. Парня не было. Нигде — она пробегала взглядом по трюму, по лицам, по спинам и не находила рыжей головы. Музыка была слишком громкой, и людей было слишком много, а этот человек стоял всё так же близко и никуда не уходил. Потом к нему подошёл второй. Этот был старше, шире в плечах и с тяжёлым взглядом. Они переглянулись и второй посмотрел на Гермиону. Что-то в груди сжалось. Она рефлекторно выпрямилась, потому что, когда становится страшно, она всегда выпрямлялась. Девушка держала лицо ровным, и внутри нарастало то особое холодное чувство, когда понимаешь, что ситуация меняется и меняется не в твою сторону. Рона нет, и выход рядом, но между ней и выходом — эти двое и толпа танцующих людей, которым нет до неё никакого дела. Она открыла рот, не зная ещё, что скажет. И тут на плечо первого легла рука. Тяжёлая и уверенная. С тем особым весом, за которым стоит не угроза, а просто спокойная сила. Рука взяла его за плечо и развернула. Резко, без церемоний и извинений. Мужчина был высоким. Очень высоким, на голову выше обоих, в тёмном костюме, который здесь, в трюме, выглядел так же неуместно, как вечернее платье на рыбном рынке. Лицо невозмутимое, закрытое, с выражением профессионального спокойствия, которое бывает у людей, привыкших решать подобные вопросы. Он смотрел на первого сверху вниз, без злости. — Девушка ясно дала понять, — сказал он. Тихо, но в этой тишине было что-то такое, что музыка вокруг как будто стала чуть тише сама. — Она не знакомится. Пауза. Первый смотрел на него. Потом на второго. Потом снова на высокого в костюме. Что-то в нём сдулось. Медленно, как сдувается воздушный шар, которому не дали лопнуть, а просто выпустили воздух. Он что-то буркнул и отступил. Второй за ним. Они растворились в толпе. Конфликт закончился раньше, чем успел по-настоящему начаться. Высокий мужчина в костюме опустил руку. Посмотрел на Гермиону и отступил в сторону. И тогда из тени вышла Беллатрикс. Она шла медленно и неторопливо. Особой, спокойной поступью человека, который никуда не торопится, потому что всё уже произошло так, как должно было произойти. Тёмное платье в этом трюме, среди всего этого табака, перегара, и тесноты, было как что-то из другого мира. Нездешнее, строгое и абсолютно безупречное. Она остановилась перед Гермионой. Женщина смотрела на неё бесстрастно и внимательно. Оглядывала её спокойно, методично, как смотрят на вещь, которую хотят убедиться, что она цела. Тишина между ними — даже в этом шуме была отчётливой. Гермиона смотрела на неё. На это лицо в полумраке трюма. Спокойное, закрытое, совершенно неуместное здесь и при этом заполняющее собой всё пространство вокруг. На человека, который пришёл сюда. В этот трюм, с его запахом, теснотой и дешёвым алкоголем и ждала в тени. У Гермионы не было слов. Беллатрикс всё так же бесстрастно смотрела на неё, а затем тихо сказала: — Если ты желала развлечений, можно было просто попросить меня. Не упрёк, не обвинение. Просто — факт, произнесённый голосом человека, который говорит очевидное. И что-то в этих словах, в этой спокойной, простой констатации — сломало последнее, что держалось внутри у Гермионы. Она не думала. Просто сделала шаг вперёд и бросилась к ней. Не элегантно, не осторожно, а просто бросилась, как бросаются люди, которых отпустил страх и которые вдруг почувствовали, что рядом есть кто-то надёжный. Лицо уткнулось в плечо Беллатрикс. Тёплое, твёрдое, пахнущее теми самыми духами, которые она уже знала и узнавала раньше, чем успевала подумать. Девушку мелко трясло, всем телом — та дрожь, которая приходит после испуга, когда опасность уже миновала и тело наконец позволяет себе то, что не позволяло пока было важно держаться. Беллатрикс не отстранилась. Она обняла её в ответ. Без слов, без вопросов, без того секундного замешательства, которое бывает у людей, когда в них внезапно врезаются. Одна рука легла на спину и начала двигаться. Медленно и ровно. Вверх-вниз, вверх-вниз, с той особой ритмичностью, которая успокаивает не словами, а самим движением, самим присутствием. — Спасибо, — выдохнула Гермиона в её плечо. Совсем тихо, почти неслышно из-за шума музыки, но Беллатрикс услышала. Она не ответила словами, просто чуть сильнее прижала её к себе. На секунду, как отвечают, когда слов не нужно. Большой палец поднялся к лицу Гермионы, осторожно и бережно коснулся щеки. Девушка только тут поняла, что плачет. Не сильно, не навзрыд, просто слёзы, которые вышли сами, тихо, пока она не смотрела. Беллатрикс медленно их вытерла, кончиком большого пальца, с той аккуратностью, с которой делают что-то важное. Молча. Просто вытерла и снова погладила по спине. Дрожь постепенно стихла. — Пойдём, — выдохнула Беллатрикс наконец. Не приказ, а просто предложение. Готовность увести её отсюда туда, где воздух другой, нет тесноты, и никто не смотрит недобро. Гермиона чуть отстранилась. Не полностью, просто достаточно, чтобы поднять взгляд. — Но Рон... Что-то в лице Беллатрикс изменилось. На секунду, не дольше. Что-то острое мелькнуло в тёмных глазах, не злость в полном смысле, но что-то близкое к ней, горячее и живое. Она взяла себя в руки — Гермиона видела это. Она мягко взяла Гермиону под локоть и повела в сторону от центра, от музыки, от толпы, туда, где у переборки было чуть тише и чуть больше воздуха. Остановилась и посмотрела на нее. — Рону не до тебя, — сказала она спокойно. — Такие люди думают прежде всего о себе. Сейчас он пьёт где-нибудь в углу и режется в карты — это видно по нему. По тому, как он держится, как говорит, как смотрит на деньги. Картёжник. Добродушный — возможно, но картёжник. Она произнесла это без злости. Ровно, как говорят о погоде и как называют вещи своими именами. Гермиона смотрела на неё. — Ты не знаешь его, — сказала она. — Я знаю таких людей. — Это не одно и то же. Беллатрикс смотрела на неё секунду. — Гермиона… — Он добрый, — сказала она тише, но все так же твёрдо. — Он может быть... неловким и говорить лишнее. Уходить не вовремя, но он добрый человек, я видела это. — Добрый человек не оставляет девушку одну в подобном месте. — Он не знал, что так выйдет. — Он должен был знать. Они смотрели друг на друга. Музыка за спиной играла всё та же, быстрая, громкая, совершенно равнодушная к тому, что происходило здесь. Гермиона держалась, она не отступала, не опускала взгляд и не соглашалась. Просто, потому что соглашаться было легче. Беллатрикс смотрела на неё и в тёмных глазах было что-то, что Гермиона не успела прочитать до конца. Может быть — уважение. Совсем немного, едва заметное. К тому, что девушка, которую только что трясло от испуга, стояла и спорила. Беллатрикс смотрела на неё ещё секунду. Долгую секунду, в которой что-то взвешивалось, что-то решалось. Потом она выдохнула и что-то в ней чуть опустилось. Не сдалось — нет, Беллатрикс Блэк не сдавалась. Просто немного уступила. Ровно настолько, насколько можно уступить человеку, который стоит и смотрит на тебя вот так. — Ладно, — сказала она. Одно слово. Сухое и короткое. — Пойдём. Я покажу тебе твоего Рона. — Но потом не говори мне о его добродетели. В голосе её не было торжества, она не предвкушала, не готовила победную интонацию. Просто сказала, как говорят люди, которые уверены в том, что сейчас произойдёт, и не нуждаются в дополнительных словах. Она чуть повернула голову и кивнула высокому мужчине в костюме, который всё это время стоял в стороне. Он поймал этот кивок мгновенно. Без слов и без уточнений. Просто кивнул в ответ и растворился в толпе. Гермиона смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на Беллатрикс. На её спокойное, закрытое лицо и почувствовала то знакомое внутреннее сопротивление. Она не хотела оказаться неправой. Не в том смысле, что боялась ошибиться. Она вообще не любила ошибаться, это было одной из её черт, которую она за собой знала. Но здесь было что-то другое. Здесь она не просто спорила о факте, она защищала человека, которого считала добрым. И если Беллатрикс окажется права… Она не успела додумать эту мысль. Мужчина вернулся через несколько минут и остановился перед ними. Посмотрел на Беллатрикс коротко и чуть качнул головой. — Прошу, — сказал он. — За мной. Они шли через трюм. Мужчина впереди, Беллатрикс рядом с Гермионой, чуть сзади, как ходят люди, которые дают пространство, но не отпускают. Дальше от музыки. Дальше от танцующих. Туда, где трюм разветвлялся на маленькие отсеки, где горели тусклые лампы и пахло ещё гуще. Смолой, табаком и чем-то кислым. Мужчина остановился перед низкой дверью. Не запертой — просто прикрытой, из-за которой сочился жёлтый свет и доносились голоса. Негромкие, сосредоточенные голоса людей, занятых делом. Он чуть отодвинулся в сторону. Гермиона шагнула вперёд и толкнула дверь. Смог ударил сразу. Густой и плотный табачный дым, который здесь, в маленькой комнате без окон, никуда не уходил и просто накапливался слоями. Глаза немедленно начали слезиться. Гермиона моргнула раз, другой, пытаясь разглядеть что-то в этой желтоватой пелене. Комната была небольшой. Стол в центре — грубый, деревянный, с несколькими свечами по краям. Вокруг стола люди. Четыре, пять человек, она не сразу сосчитала. Карты на столе — растрёпанные, засаленные, явно видавшие много таких вечеров. Деньги — купюры и монеты, собранные в небрежные стопки перед каждым игроком. И дым. Дым везде — синеватый, тяжёлый, поднимающийся от нескольких папирос одновременно. Гермиона пригляделась и увидела его. Рон сидел чуть боком к двери — левое плечо ближе, голова наклонена над картами. В зубах папироса — дымящаяся, почти догоревшая. Перед ним на столе — деньги, не очень много, но достаточно, чтобы было понятно: он играл не первую партию. Рядом — стакан, почти пустой, с тем янтарным остатком на дне, который говорил сам за себя. Он был увлечён. Полностью — той особенной поглощённостью игрока, которому сейчас не существует ничего, кроме карт в руке и денег на столе и лица человека напротив, которое нужно прочитать раньше, чем тот прочитает твоё. Он не видел её. Гермиона стояла в дверях, со слезящимися глазами, с тем холодным, медленным ощущением внутри, которое бывает когда реальность оказывается именно такой, какой ты не хотел её видеть и смотрела на Рона. На папиросу в зубах. На карты. На деньги. За спиной стояла Беллатрикс — молча, не говоря ничего, не произнося ни единого слова. Да и не нужно было, она и так всё сказала раньше. Гермиона стояла в дверях ещё секунду. Потом вошла. Она шла к столу прямо, без колебаний, с решимостью человека, который хочет знать правду и готов её услышать, даже если правда окажется именно такой, какой не хочется. Дым щипал глаза. пол под ногами был липким. Кто-то из игроков поднял взгляд. С ленивым любопытством, с которым смотрят на помеху, которая ещё не стала помехой, но может стать. Рон почувствовал её раньше, чем увидел. Поднял голову и в лице его мелькнуло что-то. Не вина — нет, это было бы слишком просто. Скорее то мимолётное выражение человека, которого застали за чем-то, что он не скрывал, но и не афишировал. Просто делал, потому что хотел делать. — О, — сказал он. — Ты нашла меня. В голосе была та же лёгкость, что и всегда. Папироса в зубах, карты в руке, деньги на столе и эта лёгкость, совершенно безмятежная. Гермиона остановилась напротив него. — Рон, — сказала она. Ровно. — Ты играешь на мои деньги? Прямо — именно так, без подводок и смягчения. Просто вопрос, требующий ответа. Рон посмотрел на неё. Потом посмотрел на деньги перед собой. Потом снова на неё и пожал плечами. Легко, как пожимают плечами люди, для которых это действительно не является чем-то серьёзным. — Ну да, — сказал он просто. Без извинений, без объяснений. — Ты богачка, — продолжил он с той добродушной интонацией, которая, видимо, должна была смягчить слова, но не смягчала. — Денег у тебя уйма. От этой суммы ты не станешь беднее. — он чуть развёл руками. — Сама понимаешь. За столом все засмеялись. Несколько человек, которым эта маленькая сцена, видимо, показалась уморительной. Богато одетая девушка в прокуренной каморке, рыжий с её деньгами в кармане, и эта её вытянувшаяся физиономия. Смех был негромким, мужским, с тем особым привкусом солидарности людей, которые все всё понимают. Гермиона стояла. Она не покраснела, на этот раз не покраснела, потому что это было не смущение. Это было что-то другое — холодное, медленное, уходящее вниз. То ощущение, когда что-то, во что ты верил, перестаёт быть тем, чем казалось. Не разрушается с грохотом, а просто тихо опускается на дно, и ты смотришь, как оно опускается, и не можешь остановить. Она ошибалась. Не во всём, нет. Он был добродушным. Он был живым. Он читал Стивенсона в третий раз и смотрел на горизонт так, что хотелось смотреть вместе. Это всё было правдой. Но Беллатрикс тоже была права. И эти две правды стояли рядом, и между ними зияло что-то, пустое место, которое она сама заполнила тем, чего не было. Смех за столом не утихал. Гермиона смотрела на Рона. На его открытое, спокойное лицо, на папиросу в зубах, на карты в руке и думала о том, что он не чувствовал себя виноватым. Совсем. Потому что для него это было логично. Ведь она богатая, деньги есть, ему нужно, почему нет. Арифметика простого человека. Горько было по-настоящему. Не за него, а за себя. За то, что видела то, что хотела видеть. Рука легла на её локоть. Беллатрикс. Она не сказала ни слова. Просто взяла её под локоть мягко, но настойчиво и повела. Прочь от стола, от смеха, от дыма и Рона, который уже снова смотрел на карты. Гермиона шла. Не сопротивляясь, просто шла, потому что больше не было смысла стоять там. У двери Беллатрикс чуть притормозила. Не останавливаясь, просто на долю секунды повернула голову к высокому мужчине, который стоял у стены. Кивнула. Один раз. Коротко. С выражением, которое не требовало слов. Мужчина кивнул в ответ. Беллатрикс уже выходила, уводя Гермиону — в коридор, в менее прокуренный воздух, подальше от этой комнаты и этого смеха и карт. А высокий человек в костюме неторопливо подошёл к столу и наклонился к Рону. Что именно он сказал Гермиона не слышала. Но интонацию уловила даже через закрывающуюся дверь. Вежливую, спокойную и окончательную. Дверь закрылась.