Белламионик

Воздух снаружи был другим. Он всегда был другим, Гермиона каждый раз немного удивлялась этому, хотя уже должна была привыкнуть. После закрытых помещений, после дыма, тесноты и запаха людей, которые долго живут рядом — этот воздух казался невозможным. Солёный и чистый до головокружения. Она вдохнула — глубоко, жадно, как вдыхают что-то, по чему соскучились. Ночная Атлантика раскинулась вокруг. Тёмная, живая, с редкими белыми гребнями волн в лунном свете. Корабль шёл ровно, уверенно, рассекая воду с тихими всплесками, которые были слышны только ночью, когда всё остальное молчит. Гермиона подошла к поручням и взялась за них. Не так, как тогда, на корме, не с той страшной цепкостью человека, которому некуда идти. Просто взялась, чтобы стоять, чтобы чувствовать холодный металл под пальцами, что-то твёрдое и настоящее. Беллатрикс встала рядом. Она умела молчать так, что молчание не давило на нервы и не требовало заполнения. Просто была рядом, и это было достаточно, и даже больше, чем достаточно. Гермиона несколько секунд смотрела на воду, и потом повернулась. Она не планировала плакать, она вообще редко плакала, это всегда случалось помимо воли. В самый неподходящий момент, когда внутри что-то переполнялось и переставало помещаться. Вот и сейчас, она посмотрела на Беллатрикс, на ее лицо в ночном свете. Спокойное, закрытое и при этом такое — своё, и что-то переполнилось. Слёзы пришли тихо. Не навзрыд, а просто потекли, и она не успела их остановить, да и не очень-то и пыталась. Стояла и плакала. Тихо, по-настоящему, без театральности и попытки выглядеть иначе. — Прости меня, — сказала она. Беллатрикс смотрела на неё. — За что? — спросила она тихо, без интонации, которая подсказывала бы правильный ответ. — За всё, — выдохнула Гермиона. — За то, что взяла у тебя деньги и отдала их... этому. За то, что спорила с тобой. За то, что ты была права, а я не хотела слышать. — голос её дрогнул. — Я думала, что он другой. — Другой — в чём? — спросила Беллатрикс. Не жёстко, просто спросила, потому что хотела понять. Гермиона смотрела на воду. — Свободный, — сказала она наконец. — Настоящий, без всего этого... — она слегка качнула головой назад, в сторону первого класса. — Я думала, что в этом есть что-то честное. В том, чтобы иметь мало и не бояться. Ехать в никуда с книжкой Стивенсона в кармане. Она замолчала. Потом сказала тише: — Я даже думала... что могла бы сбежать с ним, увидеть мир. Просто сесть на первый поезд и ехать, куда глаза глядят. Греция, Египет, да куда угодно. Беллатрикс слушала и не перебивала. Дала ей договорить, дала словам выйти до конца. Гермиона почувствовала эту тишину, в которой её слышали. Было одновременно хорошо и больно, потому что мечта, произнесённая вслух, становится другой. Более реальной и более хрупкой. Беллатрикс помолчала ещё секунду. Потом сказала ровно, без жестокости, но и без того, чтобы смягчать то, что не нуждается в смягчении: — Мир лучше смотреть, когда у тебя есть деньги. — Греция прекрасна, — продолжила она. — Египет — тем более. Но голодать в Афинах не романтично. Жить от получки до получки где-нибудь в порту — не романтично. Считать копейки перед тем, как зайти в кафе — не романтично. — голос её был спокойным и усталым. Не от разговора, а от той правды, которую она, видимо, знала давно и из которой давно сделала выводы. — А потом, когда денег совсем нет, а следующий заработок неизвестно когда — садиться за карточный стол и спускать чужие деньги, потому что своих нет, а остановиться уже не можешь. Она посмотрела на Гермиону. — Это и есть та свобода, которую ты хотела? Слова не были злыми. Они были точными, как бывают слова людей, которые говорят не для того, чтобы ранить, а для того, чтобы человек наконец увидел то, что видит любой посторонний. Гермиона молчала. Слёзы высохли или просто закончились. Она стояла у поручней, смотрела на воду и думала о том, что мечты хрупкие, если держатся на человеке, а не на самой себе. Что Рон был настоящим, но таким, какой он есть, а не таким, каким она его сделала в голове. Что разница между этими двумя версиями была огромной и вся эта разница была её собственной работой. — Нет, — сказала она наконец, тихо и честно. — Не эту. Беллатрикс посмотрела на неё и ничего не сказала. Просто стояла рядом, в ночном воздухе, у борта, над тёмной Атлантикой. Не было торжества, не было едких комментариев по типу "я же говорила" Беллатрикс помолчала ещё немного. Смотрела на воду — туда, где лунная дорожка дрожала на волнах и уходила к горизонту, бесконечная, серебряная, ни к чему не привязанная. Потом негромко сказала: — Ты молода. Без снисхождения, без той патетики, с которой взрослые люди иногда говорят молодым о молодости. Как о чём-то, что нужно пережить и забыть. Просто констатация факта. — Твоя кровь кипит, — продолжила она. — Ты просыпаешься утром и чувствуешь, что мир огромный и что ты в нём ещё почти ничего не видела. Это невыносимо, не в плохом смысле, а в том смысле, что распирает изнутри. — она чуть повернула голову. — Ты хочешь всё и сразу. Хочешь Грецию, Египет, поезд в никуда и разговоры с незнакомыми людьми в портовых кафе. Хочешь, чтобы жизнь пахла солью, пылью и чем-то незнакомым. Хочешь не этого, — лёгкое движение руки в сторону корабля, — а настоящего. Гермиона слушала не шевелясь. Она стояла у поручней, и что-то внутри становилось очень тихим, очень внимательным, как делается тихим всё, когда понимаешь, что слова, которые ты слышишь, говорят о тебе. По-настоящему о тебе, не приблизительно, а точно. — Я понимаю это, — сказала Беллатрикс. И в голосе её было что-то такое, что Гермиона поняла — это не риторика. Это не слова, подобранные для нужного эффекта. Это опыт. — Я была такой, — произнесла Беллатрикс тихо. — Не совсем такой, я другой человек, и жизнь у меня была другой. Но это чувство — я его знаю. Когда тебе восемнадцать, и ты стоишь на пороге чего-то огромного и непонятного. Хочешь войти туда немедленно, прямо сейчас, без подготовки и без карты. Она остановилась. Что-то в её лице стало другим, более открытым, что ли. Не уязвимым — нет, Беллатрикс Блэк, казалось, не умела быть уязвимой в привычном смысле этого слова. Но живым. — Я не осуждаю тебя, — сказала она. — Ни за Рона, ни за трюм, ни за то, что хотела сбежать. — Это не глупость. Это — возраст. И это пройдёт не потому, что ты поумнеешь, а потому что насытишься. Потому что увидишь достаточно, и тогда это жжение станет другим, не таким острым, но и не исчезнет совсем. Просто станет твоим, а не тем, что тебя гонит. Гермиона не двигалась. Она слушала и сердце сжималось. То ощущение, когда слова попадают не в голову, а куда-то глубже, туда, где нет слов, только что-то тёплое и острое одновременно. Беллатрикс чуть отвернулась, посмотрела на воду, на лунную дорожку, на горизонт. Когда заговорила снова, голос её был тише. — Я много работала, — сказала она. — Очень много. Годами только работа, только дело, только следующая цель и следующая после неё. Я не думала о семье. — Не думала о любви. Не потому, что не хотела — просто не было места, ну или я не оставляла места. — она чуть наклонила голову, это движение, которое Гермиона уже знала, которое означало, что Беллатрикс думает, прислушиваясь к себе. — Наверное, второе. Ветер прошёл между ними — холодный и солёный. — А потом я добилась всего, чего хотела, — продолжила Беллатрикс. Спокойно, без пафоса, как говорят о свершившемся факте. — Всего, в том значении, какое оно имело для меня тогда. Деньги. Положение. Работа, которая требует меня полностью и которую я люблю. — И однажды вечером я сидела в своём кабинете, уже не помню, в каком городе, их было много. Я смотрела в окно и подумала, а почему нет? Гермиона посмотрела на неё. — Почему нет — что? — тихо спросила она. Беллатрикс повернулась. Смотрела на неё прямо, открыто, с тем редким выражением, которое появлялось у неё в отдельные моменты и которое Гермиона каждый раз узнавала, как что-то ценное, что дают ненадолго и не всем. — Я взрослая, — сказала Беллатрикс просто. — Состоявшаяся. Я знаю, кто я и чего хочу — не примерно, а точно, до деталей. — в голосе её было что-то тихое и твёрдое одновременно. — И я готова открыть свое сердце. Для кого-то. Для жизни, в которой есть не только работа. — Так почему нет? Те же слова, что и тогда, в разговоре с Нарциссой. Но здесь, сейчас, сказанные вот так тихо, у борта, в ночном воздухе — они звучали иначе. Не как аргумент, а как что-то личное. Гермиона стояла, слушала и сердце ее сжималось. Не от жалости, а от чего-то другого. От того, что эта холодная, непроницаемая, женщина стояла сейчас рядом с ней и говорила вот это. Вслух. Ей. Атлантика дышала вокруг них медленно и глубоко. Лунная дорожка дрожала на воде. И Гермиона думала о том, что жизнь была сложнее любой книги, которую она когда-либо читала. Что люди — сложнее, и что иногда самое настоящее приходит совсем не оттуда, откуда ждёшь. Молчание после её слов было хорошим. Не тяжёлым, не требующим заполнения — просто тихим, тем особенным молчанием, которое бывает после чего-то настоящего, когда слова сказаны и больше не нужны. Можно просто стоять рядом и дышать одним воздухом. Атлантика дышала вокруг них. Потом Беллатрикс чуть шевельнулась, небольшое движение, почти незаметное. Гермиона увидела краем взгляда, как уголок её рта поднялся. Медленно, с тем особым выражением человека, который видит что-то и решает, что с этим делать. — Хватит слёз, — сказала она. Негромко, не строго, в ее словах была скорее лёгкость, та живая нотка, которая появлялась у неё в отдельные моменты и от которой всё вокруг становилось чуть теплее. — Иначе рисунок получится не таким прекрасным, каким мог бы стать. Гермиона моргнула пару раз от неожиданности. Потом что-то внутри сдвинулось. Не ушло совсем, но сдвинулось достаточно, чтобы появилось место для чего-то другого. Более лёгкого, более живого. Она оживилась сразу, мгновенно, как оживляются люди, когда вдруг вспоминают о чём-то хорошем посреди чего-то трудного. Повернулась к Беллатрикс всем телом, с тем нетерпением, которое у неё всегда появлялось, когда что-то казалось важным. — Ты правда... — она остановилась. Потом повторила тише, как будто боялась спугнуть: — Правда нарисуешь меня? В голосе было столько разных оттенков. Надежда, неловкость, и что-то совсем детское, то нетерпение человека, которому пообещали что-то прекрасное и который не верит до конца, что обещание настоящее. Беллатрикс посмотрела на нее и улыбнулась. По-настоящему — той улыбкой, которую Гермиона видела редко и которая каждый раз была неожиданной, потому что меняла её лицо полностью. Не делала мягче — нет, это было неправильное слово. Просто открывала что-то, что обычно было закрыто. — Я же обещала, — сказала она. Как говорят люди, для которых обещание не фигура речи. Она повернулась чуть в сторону и протянула локоть. Жест был спокойным, естественным, как протягивают локоть, когда хотят, чтобы рядом шли. Без церемоний и лишней театральности. Гермиона посмотрела на этот локоть секунду, потом взяла. Её рука легла на руку Беллатрикс аккуратно, и сразу почувствовала тепло. Плечо рядом. Твёрдое, надёжное. Запах духов — древесный, тёмный, уже такой знакомый, что она узнала бы его с закрытыми глазами. Они пошли. По палубе — от борта, от ночной Атлантики, от поручней, к которым Гермиона сегодня вечером подходила слишком много раз по слишком разным причинам. По коридору, мимо редких встречных, которые не смотрели или делали вид, что не смотрят. Вверх по лестнице, на палубу первого класса, в янтарный свет, запах воска и тишину. Они шли рядом, плечом к плечу и это было естественно. Просто естественно, без усилий, как будто, так и должно было быть с самого начала. Гермиона смотрела прямо перед собой и думала о рисунке. О том, как Беллатрикс уверенно возьмёт карандаш и начнёт смотреть на неё. По-настоящему смотреть — не так, как смотрят на людей на светских ужинах, поверх и сквозь, а так, как смотрят на что-то, что хотят понять и сохранить. От этой мысли что-то тёплое прошло по груди. — А лицо? — спросила она вдруг. Беллатрикс повернула голову — чуть, вопросительно. — На том рисунке, — объяснила Гермиона. — Лица не было. Ты нарисуешь... с лицом? Беллатрикс смотрела на неё секунду. В тёмных глазах что-то промелькнуло. Живое, быстрое, тут же убранное обратно, но Гермиона успела заметить. — Посмотрим, — сказала она и уголок её рта снова чуть дрогнул. Они дошли до двери каюты. Беллатрикс достала ключ, привычным движением, не глядя и открыла. Свет изнутри лёг на ковёр тёплой полосой. Альбом лежал на столе там, где она его оставила. Гермиона вошла и почувствовала, что возвращается. Не домой — нет, просто туда, где ей было хорошо. Туда, где воздух был другим. Беллатрикс закрыла дверь за ними обеими. Взяла альбом, открыла его на чистой странице и посмотрела на Гермиону. — Садись, — сказала она. — Вот сюда, где свет. Гермиона стояла посреди каюты, чувствуя себя так, словно ее выставили на всеобщее обозрение, хотя в комнате были только они вдвоем. Влажная после морского ветра, с растрепанными волосами и покрасневшими от соленых брызг щеками. Она казалась себе чужой в этом роскошном интерьере — слишком неухоженной, слишком грязной, слишком... живой. Неловкость разливалась по телу липкой, горячей волной, заставляя опускать глаза и теребить край рукава, который еще хранил на себе холод металлических поручней. Беллатрикс наблюдала за ней с прищуром, и в этом взгляде было что-то кошачье. Хищное и одновременно ленивое, как будто она уже видела финал этой партии и просто наслаждалась каждым ходом. Она стояла у изящного столика темного дерева, на котором стоил хрустальный графин с рубиновой жидкостью, и неторопливо разливала вино по тонким бокалам. — Ты выглядишь так, словно тебя тут держат силой, — заметила Беллатрикс, и в голосе ее прозвучала не насмешка, а странное участие, от которого Гермионе стало еще более не по себе. — Выпей и прими ванну. Тебе нужно расслабиться и привести себя в порядок. Она протянула бокал, и Гермиона взяла его дрожащими пальцами. Вино пахло терпко и сладко одновременно. Этот запах, такой домашний, такой земной, вдруг резко контрастировал с тем, что она пережила всего несколько минут назад там, на корме, где пахло только солью, железом и холодом. Гермиона поднесла бокал к губам, но вместо того, чтобы сделать глоток, вдруг замерла. Она медленно опустила голову, прижалась носом к собственному плечу, втянула воздух и на ее лице появилось странное, почти детское выражение удивления. А потом она засмеялась. Смех вырвался неожиданно. Не тот приторный, выученный смех, которым она обменивалась с другими леди за обеденным столом, а что-то живое, настоящее, почти истеричное, но в этой истерике было освобождение. Она смеялась, потому что если бы не засмеялась, то, наверное, разрыдалась бы. — Боже, — выдохнула она, все еще улыбаясь, все еще не веря себе. — От меня... от меня же жутко пахнет. Я даже не замечала этого раньше. Рыба, соль, мазут... Я пахну как трюмный рабочий. Она снова понюхала рукав и поморщилась с таким выражением, будто обнаружила на себе нечто одновременно отвратительное и забавное. В этом запахе была правда, которой она избегала всю свою жизнь. Запах человека, который только что стоял на краю. Беллатрикс наблюдала за этой переменой с легкой, едва заметной усмешкой. Она сделала глоток из своего бокала, не торопясь, позволяя вину согреть горло, и только потом заговорила. — Когда выйдешь, я дам тебе новую одежду, — сказала она спокойно, и в этом спокойствии чувствовалась уверенность хозяйки, которая распоряжается не только вещами, но и судьбами. Гермиона перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Она подняла глаза и в них больше не было ни той детской растерянности, ни истеричного веселья. Только тихий, внимательный вопрос, который она долго держала в себе, но теперь, после всего, что случилось, не имело смысла откладывать. — А одежда мне понадобится? — спросила она, глядя прямо в глаза Беллатрикс. Взгляд ее был цепким, почти вызывающим. Она хотела увидеть реакцию. Она хотела знать правду, даже если эта правда была такой же черной, как океан там, за бортом. Беллатрикс не отвела глаз. Напротив, ее улыбка стала шире, острее, обнажив зубы на мгновение, прежде чем губы сомкнулись в предвкушающей усмешке. Она сделала еще один медленный глоток, наслаждаясь моментом, наслаждаясь игрой, наслаждаясь тем, что девушка наконец-то начала понимать правила. — Не думаю, — ответила она. Два слова. Обещание чего-то такого, что заставило сердце Гермионы сначала сжаться, а потом забиться быстрее, с каким-то болезненным, сладким предчувствием. Она не знала, что именно означали эти слова. Но они больше не пугали ее так, как пугали бы еще час назад. Странное дело, после того, как ты уже готов был шагнуть в бездну, все остальное казалось просто продолжением. Даже это. Беллатрикс поставила бокал на столик и двинулась к двери в дальнем конце каюты. На пороге она обернулась, и в свете ламп ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Прекрасным и холодным. — Ванная там, — она кивнула в сторону распахнутой двери, за которой виднелся белый кафель и медные краны, поблескивающие в полумраке. — Не торопись, наслаждайся. Гермиона смотрела, как Беллатрикс выходит, как дверь за ней закрывается с мягким, почти неслышным щелчком. Она осталась одна в каюте, которая теперь казалась ей не роскошной каютой первого класса, а чем-то вроде приемной перед входом в неизвестность. Ванна и новая одежда, которая, возможно, никогда не понадобится. Вино, которое все еще было в ее руке, переливаясь рубином цветом, в теплом свете. Гермиона сделала большой глоток, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло, разливается по груди теплом, заставляет мысли плыть медленнее, а тело расслабляться, несмотря ни на что. Она поставила бокал, прошла в ванную комнату и закрыла за собой дверь. Где-то за стеной, в соседнем помещении, Беллатрикс уже готовилась к созданию будущего шедевра. Она раскладывала все необходимое на белой льняной салфетке, проверяла остроту каждого карандаша, и на ее губах играла улыбка человека, который точно знает, что результат превзойдет все ожидания. Пар поднимался от горячей воды, наполняя маленькое помещение влажным, обволакивающим теплом. Гермиона разделась медленно, словно снимая с себя не одежду, а слои чужой жизни — одну за другой. Платье упало на пол бесформенной грудой кружев и шелка. Туфли с глухим стуком полетели в угол. Она стояла перед ванной, глядя на свою наготу в тусклом отражении медного крана, и думала о том, что Беллатрикс права. Одежда ей, возможно, действительно не понадобится. Но почему-то это уже не имело значения. Она шагнула в воду, и горячее, почти обжигающее тепло сомкнулось вокруг нее, как чужие объятия. Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто расслабиться, в этой маленькой, тесной ванне, где пахло лавандой и почему-то весной. Дверь за ее спиной оставалась закрытой. Но она знала, что за ней уже ждут. Пар в ванной оседал на зеркалах молочной пленкой, смешиваясь с ароматом лаванды и морской соли. Той самой, что еще несколько часов назад въелась в кожу, в волосы, в каждую складку злополучного платья. Гермиона стояла под струями горячей воды дольше, чем было необходимо. Она смывала с себя океан, смывала ветер, смывала запах металла и отчаяния. Пальцы мяли мочалку до тех пор, пока кожа не покраснела, пока не начало щипать, пока не осталось ничего, кроме чистоты. Она не знала, сколько времени прошло. В этой комнате без окон время текло иначе — вязко, неохотно, словно патока. Когда вода начала остывать, Гермиона наконец вышла из ванны, ступая босыми ногами по холодному полу. Полотенце было огромным, махровым, пахнущим чем-то неуловимо сладким. Она завернулась в него, чувствуя себя укутанной в кокон, за которым можно было спрятаться хотя бы на несколько минут. Волосы тяжелыми мокрыми прядями падали на плечи, оставляя на полотенце темные влажные разводы. Она прошла в комнату бесшумно, как тень. Ноги утопали в ворсе ковра, и каждый шаг казался движением по облаку — ненадежному, зыбкому, готовому разверзнуться в любую секунду. Беллатрикс уже все подготовила. Гермиона окинула комнату быстрым взглядом, и в груди у нее что-то сжалось. Мольберт стоял у окна, перехватывая тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь тяжелые шторы. На столике рядом — разложенные кисти, баночки с пигментами, палитра с уже выдавленными красками, которые пахли маслом и терпентином. Беллатрикс работала быстро, как человек, который давно знает, что ему нужно, и не терпит промедлений. Все было разложено по своим местам, каждая вещь ждала своего часа. Сама Беллатрикс стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на мольберт с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем предвкушение. При звуке шагов она обернулась, и взгляд ее скользнул по фигуре Гермионы. От влажных волос до босых ступней, останавливаясь на каждом изгибе, скрытом толстым махровым полотенцем. Гермиона села на диван. Диван был глубоким, мягким, обитым бархатом цвета старого вина, и он тут же принял ее в свои объятия, заставив расслабиться сильнее, чем она хотела. Она сложила руки на коленях, плотно прижимая края полотенца, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Беллатрикс подошла ближе. Женщина остановилась напротив, глядя сверху вниз. В ее глазах, подсвеченных тусклым светом лампы, было что-то, напоминающее… мягкость? Или это ей только казалось? Гермиона уже давно перестала доверять своим ощущениям в присутствии этой женщины. — Знаешь, — голос Беллатрикс прозвучал тише, чем обычно, без привычных стальных ноток, — мы можем перенести рисование. Гермиона подняла на нее глаза. — Ты столько пережила за последние дни, — продолжила Беллатрикс, и в ее тоне вдруг проступило нечто, отдаленно напоминающее заботу. — Я не настаиваю. Времени у нас достаточно. Слова повисли в воздухе. Достаточно времени. Достаточно до чего? До прибытия в Нью-Йорк? До того момента, когда Гермиона наденет то самое платье, которое ей подберут, и станет тем, кем ей велено стать? Или просто достаточно, потому что время на этом корабле вообще не имеет значения, когда ты плывешь по чужой воле к чужому берегу? Гермиона сидела на диване, чувствуя, как вода стекает с волос по шее, забирается под полотенце, холодными змейками скользит по позвоночнику. Она смотрела на мольберт, на палитру, на руки Беллатрикс. Длинные пальцы с идеальным маникюром, которые уже совсем скоро будут держать кисть, смешивать краски, чтобы запечатлеть то, что сейчас скрыто под махровой тканью. — Я хочу, — сказала она. Слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать. Или, может быть, она думала об этом все время в ванной. Стоя под горячей водой, закрыв глаза, позволяя теплу размыть последние барьеры. Беллатрикс не улыбнулась, только медленно кивнула. Она сделала еще полшага вперед, и теперь расстояние между ними было не больше вытянутой руки. Гермиона чувствовала запах ее духов. Фиалки и ирис, тяжелый, сладковатый, обволакивающий. И под ним — что-то еще, более острое, более живое, то, что невозможно описать словами. — Позволишь? — спросила Беллатрикс. Она кивнула на полотенце. Ее голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась такая же сила, как в спокойной воде перед штормом. Вопрос был задан, и в нем не было ни тени сомнения в ответе. Только формальность. Только последняя граница, которую нужно было переступить по доброй воле или сделать вид, что по доброй. Гермиона посмотрела в ее глаза. В них не было насмешки. Не было жалости. Не было того хищного блеска, который она так хорошо научилась различать за последние дни. Там было только ожидание, как у художника перед чистым холстом. Она кивнула. Один короткий, едва заметный кивок. Больше она не могла позволить себе ничего. Ни слова, ни взгляда, который выдал бы, что творится у нее внутри. Только это маленькое движение головы, и руки, которые все еще сжимали край полотенца, медленно, с каким-то обреченным достоинством, разжались. Беллатрикс наклонилась вперед. Ее пальцы коснулись махровой ткани у плеча Гермионы. Легко, почти невесомо, как касаются струны, чтобы проверить, звучит ли она. А потом она потянула. Полотенце скользнуло вниз по коже медленно. Оно сползло с плеч, обнажая ключицы, задержалось на секунду на груди и Беллатрикс помогла ему, мягко потянув за край, убирая лишнюю ткань. Гермиона сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, на мольберт, который ждал своего часа. Она чувствовала, как прохладный воздух каюты касается ее кожи, как влажные волосы липнут к шее и спине, как под взглядом Беллатрикс по телу разбегаются мурашки. От позвоночника к плечам, от плеч к рукам, от рук к кончикам пальцев, которые она сжала в кулаки на коленях. Беллатрикс отступила на шаг, держа в руках мокрое полотенце, и посмотрела на нее так, как смотрят на картину, которую только что сняли с мольберта после долгой работы. В ее глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за восхищение. — Хорошо, — сказала Беллатрикс тихо. — Хорошо. Она бросила полотенце на спинку кресла и направилась к мольберту, оставляя Гермиону одну на диване. Обнаженную, мокрую, беззащитную, но почему-то более живую, чем несколько часов назад на корме, когда она стояла лицом к черной воде. Гермиона выпрямила спину. Она не закрывалась, не пыталась прикрыться руками, не отводила взгляд. Если это должно было случиться — пусть случается. Она уже была на краю. Она знала, как выглядит бездна. И знала, что эта бездна, какой бы глубокой она ни была, все равно не страшнее той, которую она уже видела внизу, за поручнями кормы. Беллатрикс взяла в руки палитру, и в комнате запахло масляной краской. Беллатрикс рисовала молча. Это было особенное молчание и весь мир за пределами холста перестал существовать. Карандаш двигался уверенно, быстро в одних местах и медленно в других, и шорох его по бумаге был единственным звуком в каюте кроме тихого потрескивания камина. Гермиона сидела прямо. Она старалась не двигаться, из какого-то инстинктивного понимания того, что так надо, что движение разрушит что-то важное в этом моменте. Смотрела на мольберт и чувствовала на себе взгляд. Внимательный, изучающий, профессиональный и при этом не холодный. Потом Беллатрикс остановилась. Карандаш завис, и она смотрела. Не на холст, на Гермиону. Долго, молча, с тем выражением человека, который видит что-то и понимает, что именно, но ещё не решил, что с этим делать. — Я думаю, — сказала она наконец, — что тут кое-чего не хватает. Гермиона посмотрела на неё. Беллатрикс уже вставала. Плавно, без лишних движений. Отложила карандаш и прошла через комнату. К стене, к сейфу, который открыла привычным движением, не глядя на цифры. Гермиона следила за ней взглядом. — Рон сделал тебе подарок, — сказала Беллатрикс, не оборачиваясь. Голос её был спокойным, ровным — без иронии или подтекста. — У меня тоже есть для тебя подарок. Она повернулась. В руках у неё была небольшая коробочка, бархатная, тёмно-синяя, с той особенной тяжестью маленьких вещей, которые весят больше своего размера. Она держала её легко и небрежно. Как держат вещи, к которым привыкли и протянула Гермионе. Гермиона взяла. Коробочка была тёплой от её рук. Она смотрела на неё секунду. На тёмный бархат, на маленькую золотую застёжку и что-то внутри сжалось в предчувствии чего-то. Она не знала, чего именно. Просто предчувствие. Открыла и ахнула. Звук вышел сам. Тихий, непроизвольный, тот особый звук, который издают люди, когда что-то прекрасное застаёт их врасплох и не оставляет времени на сдержанность. Она смотрела на украшение и не могла произнести ни слова, не могла думать, просто смотрела. Украшение лежало на белом атласе внутри. Глубокого синего цвета, почти чёрного в тени и ярко-синего там, куда падал свет. Камень был окружён мелкими, чистыми бриллиантами. Они горели вокруг него как звёзды вокруг ночного неба. Цепочка была тонкой, платиновой, с особым блеском металла, который не кричит о себе. Украшение было похоже на океан. На тот самый океан, которое она видела каждый день за иллюминатором — тёмное, глубокое, живое. Как будто кто-то взял кусочек Атлантики и превратил его в украшение. Гермиона подняла взгляд. Беллатрикс смотрела на неё спокойно, с той улыбкой, которая была тихой, тёплой и казалась такой родной. — Позволишь? — спросила она. Протянула руку к украшению, к коробочке. Гермиона не произнесла ни слова, просто подняла руки к волосам и убрала их в сторону, открывая шею. Жест был молчаливым ответом. Беллатрикс осторожно взяла украшение, двумя руками и обошла её. Встала сзади. Гермиона чувствовала её присутствие. Знакомое тепло, запах и старалась дышать ровно. Холодный металл коснулся кожи на секунду, потом согрелся. Пальцы Беллатрикс были у неё на шее. Лёгкие, точные, застёгивающие маленькую застёжку с аккуратностью, с которой делают что-то важное. Потом — тишина. Беллатрикс не отошла сразу. Она стояла за спиной девушки и молчала секунду. Потом наклонилась чуть вперёд, и губы её оказались у самого уха Гермионы, не касаясь. — Всё самое лучшее, — прошептала она, — будет для тебя. Слова были тихими, только для неё, только в этой каюте, только сейчас. Не обещание на публику, не красивая фраза. Что-то более серьёзное — то, что говорят один раз и не повторяют, потому что сказанного достаточно. — Я надеюсь, — продолжила Беллатрикс так же тихо, — что ты позволишь мне показать тебе свою любовь и заботу. — голос её был ровным, но в нём было что-то живое, то самое, что она очень открывала. — Не торопись. Я дам времени столько, сколько нужно. Гермиона сидела неподвижно. Украшение лежало у неё на груди — тяжёлое и уже теплое. Камень был точно цвета той воды, которую она видела за иллюминатором каждое утро. Глубокой, бесконечной и прекрасной. Она не ответила словами. Просто медленно опустила руки и позволила волосам упасть обратно на плечи. Этого было достаточно. Гермиона повернулась. Медленно, всем телом, не торопясь, как поворачиваются к чему-то важному. Беллатрикс была рядом, в нескольких сантиметрах. Гермиона смотрела на неё. На тёмные глаза в свете ламп. На это лицо — закрытое, как всегда, и при этом сейчас немного другое. Чуть более открытое, чуть менее защищённое. — Я понимаю, каково тебе, — сказала Беллатрикс тихо. Она говорила ровно, без надрыва, без той интонации, которая требует немедленного ответа. — Это всё произошло быстро. Слишком быстро для тебя, я вижу это. И я не буду торопить. — Я хочу не просто брак. Не бумагу и не сделку. — тёмные глаза смотрели на неё прямо, без уклонения. — Я хочу жену. Человека, с которым можно построить что-то настоящее. Семью. Слово семья прозвучало в её устах неожиданно. Как будто она произносила его впервые вслух, и сама немного удивлялась тому, как оно звучит. Гермиона слушала и смотрела на неё. На этого человека, который пришёл в прокуренный трюм, чтобы найти её. Который стоял в тени и ждал. Который надел ей украшение цвета Атлантики и прошептал "всё самое лучшее будет для тебя" и не потребовал ничего взамен. Что-то внутри сдвинулось. Тихо и окончательно. Она потянулась вперёд. Не думая или думая, но не останавливаясь, что было для неё редкостью. Потому что она всегда думала и всегда останавливалась, всегда взвешивала и проверяла. Но сейчас, просто потянулась. К этому лицу, к этим глазам, к этому человеку, который был сложным и закрытым и при этом стоял здесь и говорил о семье голосом, в котором было что-то живое. Поцелуй был робким. Её губы коснулись губ Беллатрикс осторожно и коротко. С той неуверенностью первого раза, когда не знаешь ещё, правильно ли ты всё понял, и правильно ли всё делаешь. Беллатрикс замерла на долю секунды. Гермиона почувствовала это замирание всем телом. Потом ответила. Мягко, без торопливости, без той напористости, которой Гермиона, наверное, ожидала бы от неё. Просто ответила тепло и осторожно. Как отвечают, боясь сломать неосторожным движением. Зрачки её расширились и потемнели, стали почти чёрными в полумраке каюты. Гермиона сама углубила поцелуй. Это было её решение, её руки, которые поднялись, нашли шею Беллатрикс и обвили её. Пальцы коснулись волос. Тёмных, мягких, выбившихся из причёски и Гермиона почувствовала, как Беллатрикс дышит. Тяжело. Это было едва заметно, но Гермиона была достаточно близко, чтобы почувствовать. Это сбитое дыхание, неровное, совсем непохожее на обычное ровное дыхание этой женщины говорило больше, чем всё, что та говорила словами за эти дни. Руки легли на её талию. Беллатрикс медленно обвила её руками. Тепло и надёжно, без единого лишнего движения. Крепко и бережно одновременно, как держат что-то, что ценят. Гермиона чувствовала, как она держит себя в руках. Это было ощутимо. Как напряжение в чём-то сдержанном, как тишина перед чем-то большим. Беллатрикс отвечала на поцелуй и при этом сдерживала себя. Руки на талии неподвижные и крепкие. Дыхание неровное, но контролируемое. Как будто она поставила себе внутреннюю границу и стояла на ней. Твёрдо и намеренно. Ради неё. Гермиона это понимала, тем особым пониманием, которое не требует слов. Понимала, чего стоит этой женщине вот так стоять и держать себя в руках. От этого понимания что-то внутри сжалось. Тепло и невыносимо. Она отстранилась первой, совсем немного, только чтобы посмотреть на Блэк. Их лбы почти касались. Дыхание Беллатрикс было у её губ. Тёплое, живое и неровное. Они смотрели друг на друга. В каюте было тихо, только Атлантика за стеклом, только это молчание между ними, в котором умещалось что-то огромное и пока ещё безымянное. Украшение на её ключицах поймало свет и вспыхнуло синим, глубоким, цвета той воды, которая несла их обеих вперёд.