Белламионик

Беллатрикс отстранилась первой. Мягко, с той же аккуратностью, с которой делала всё этим вечером. Руки её скользнули с талии Гермионы медленно, как будто нехотя. Она отступила на шаг. Посмотрела на неё секунду. На лицо девушки в полумраке, на украшение у ключиц, на мокрые волосы, которые начали подсыхать и завиваться. Её взгляд был полон противоречий. Видно, каких усилий женщине стоило оторваться от девушки. Переведя дыхание, она вернулась к мольберту. Просто взяла карандаш и вернулась. Как возвращаются к делу, которое ждёт и которое важно, и которому нужно отдать всё остальное внимание. То, что осталось после всего этого вечера. Гермиона сидела и смотрела на то, как женщина рисует. Это было что-то особенное. Видеть человека за работой, которую он любит. По-настоящему любит, не как занятие, а как часть себя. Беллатрикс рисовала иначе, чем делала всё остальное — без закрытости и выверенности каждого жеста. Здесь она была свободной. Карандаш двигался — быстро в одних местах, медленно в других, иногда она останавливалась и просто смотрела на Гермиону. Долго, внимательно, с выражением, которое невозможно было описать словами, просто смотрела и потом снова возвращалась к рисунку. Время шло незаметно. Лампы бросали тёплые отблески на стены, на бумагу и на руку с карандашом. За иллюминатором была ночь глубокая, настоящая, та ночь, которая бывает только в открытом море, без единого огня на горизонте. Гермиона чувствовала, как веки тяжелеют. Не сразу — постепенно, волнами. Она боролась со сном. Из того упрямства, с которым не хотела пропустить ни минуты этого странного, длинного и невозможного вечера. Но усталость брала своё. Девушка, которая сегодня пережила слишком много, сейчас хотела только одного. Голова чуть качнулась вперёд. Она выпрямилась — рефлекторно взяв себя в руки. Беллатрикс заметила, но ничего не сказала — просто рисовала дальше. Гермиона продолжила сидеть и бороться со сном, но медленно и верно проигрывала эту битву. — Готово. Тихий и ровный голос Беллатрикс вернул её из того полусна, в который она почти провалилась. Гермиона открыла глаза. Беллатрикс стояла у мольберта. Карандаш в руке, взгляд на бумаге, придирчиво оглядывая результат своей работы. Лицо её выражало спокойствие и нежность. Удовлетворение художника, который нашёл то, что искал. — Можно? — спросила Гермиона. Беллатрикс чуть качнула головой. — Потом, — сказала она. — Еще пара штрихов. Гермиона кивнула и зевнула. Непроизвольно, прикрыв рот рукой, с мгновенным смущением человека, которого застали за чем-то неприглядным. Беллатрикс смотрела на неё. В тёмных глазах было что-то тёплое — живое, то, что она иногда позволяла себе не прятать. — Оставайся, — сказала она. Просто и без предисловий. — Мать уже спит. Будить её незачем. — она аккуратно отложила карандаш на место. — Тебе не стоит ходить по темным коридорам, в столь позднее время. Голос её был спокойным, практичным даже, как будто речь шла о чём-то совершенно очевидном. Но в этой практичности было что-то ещё. Что-то, что говорило о том, что она не хочет её отпускать. Не сейчас, не в эту ночь. Гермиона думала. Секунду, не дольше. Подумала о матери, которая спала, о тёмном коридоре и о каюте, в которой бы чувствовала себя одиноко. Девушка снова подумала об этой каюте. О теплом переплетении ароматов духов и масляной краски. О том особенном, домашнем тепле, которое разливалось здесь вопреки холоду за бортом. Тепле, которое она столько раз искала и неизменно находила именно здесь, именно рядом с этой женщиной. Она медленно оглядела стены, впитывая взглядом каждую деталь, чувствуя, как не хочется уходить. Ноги словно приросли к полу, и мысль о том, чтобы покинуть это место, казалась почти невозможной. — Хорошо, — сказала она. Беллатрикс коротко кивнула, как кивают, когда ответ был правильным. Подойдя к шкафу, она открыла его, выудила что-то из недр полок и обернулась. В руках оказалась тёмная, мягкая на вид шелковая рубашка — её собственная. — Надень, — сказала она без тени сомнения. Гермиона взяла. Ткань оказалась мягкой. Той особенной, уютной мягкостью, какая бывает только у дорогих и любимых вещей. Ткань была будто живой, словно шёлк помнил каждое прикосновение тела и запах. Конечно, её духи — вездесущие, сводящие с ума, куда же без них. Гермиона на миг прижала рубашку к своему лицу и вдохнула запах. Инстинктивно, не думая, и в груди разлилось согревающее тепло, поднимаясь откуда-то из глубины тёплой волной. Беллатрикс отвернулась к окну, давая ей пространство и не смущая девушку. Гермиона переоделась быстро, почти не глядя, и скользнула под одеяло. Кровать оказалась необъятной, неестественно мягкой, а одеяло тяжёлым, плотным. Оно легло на неё разом, укрыв целиком, словно панцирь. Беллатрикс подошла бесшумно и поправила одеяло, укрыв Гермиону плотнее, заботливее. Постояла секунду, всматриваясь в лицо. А потом едва ощутимо коснулась ее волос. Один раз. Движением настолько лёгким, что оно почти не почувствовалось. Беллатрикс вернулась к шкафу и достала одежду для себя. Тёмная ткань, мягкая, домашняя. Совсем другая, чем всё то, в чём Гермиона видела её раньше. Без строгости, без той безупречности, которую она носила днём как вторую кожу. Гермиона видела просто человека перед сном. Она переоделась, спиной к Гермионе, у окна, где ночная Атлантика отражалась в стекле тёмным зеркалом. Убрала украшения — браслет лёг на столик. Блэк распустила свои тёмные, длинные волосы. Они упали на плечи свободно. От этого она стала другой версией себя, той, которую мало кто видел. Потом подошла к кровати. Кровать была огромной, в этом Гермиона убедилась ещё раньше, когда легла. Широкой, с тяжёлым одеялом, с подушками, которых было слишком много для одного человека. Беллатрикс аккуратно откинула край одеяла с другой стороны и легла. Между ними было пространство. Много пространства, как и было обещано. — Кровать достаточно большая, — сказала Беллатрикс. Голос её был тихим. — Так что не волнуйся, мы не будем касаться друг друга. Она произнесла это спокойно. Как произносят вещи, которые говорят для чужого спокойствия, не для своего. Просто, чтобы она знала и не боялась. Гермиона лежала и смотрела в потолок. В лепной карниз, в ту темноту наверху, которая в этой каюте была другой. Мягкой, уютной, без той пустоты, которая так часто накрывает ее в других комнатах. Она думала. О том, каким был этот день — длинным, невозможным, со всем, что в нём уместилось. С трюмом, Роном, украшением и поцелуем. Со всем тем, что она чувствовала и не успевала назвать, потому что одно приходило раньше, чем она разобралась с предыдущим. И о том, что рядом лежал человек. Тёплый, живой, тот самый. — А если я хочу? — сказала она тихо. Слова вышли сами, и она не пожалела о них. Девушка подняла глаза на Беллатрикс, которая лежала рядом и смотрела в темноту над собой. Женщина повернула голову. Она смотрела на неё в полумраке, в тишине, с выражением, которое Гермиона теперь умела читать лучше, чем в начале. Там было что-то тёплое и что-то очень тихое, и живое. — Всё будет так, как ты хочешь, — ответила она. Просто, как отвечают на единственно правильный вопрос. Гермиона не сказала больше ничего. Просто подвинулась ближе. Медленно, без торопливости, через то пространство, которое было между ними и прижалась к телу женщины. К этому теплу, которое было настоящим и которого ей не хватало. Она поняла это только сейчас, когда нашла. Голова легла на плечо Беллатрикс. Она опустила ее мягко и недоверчиво. Так приникают к стене, ожидая, что она окажется картонной. Но стена была каменной. Плечо хранило тепло — не жаркое, не обжигающее, а ровное, домашнее, человеческое. То, что не гаснет к утру. Беллатрикс не пошевелилась. Она просто приняла девушку в свои объятия. Так же просто, как всё, что делала этим вечером. Без лишних слов и жестов напоказ. Только присутствие, тёплое и надёжное. Рука поднялась медленно, почти невесомо и опустилась на плечо Гермионы. Тяжёлая ладонь легла спокойно и уверенно. А мгновение спустя — едва уловимое движение: женщина мягко притянула девушку к себе, вбирая в своё тепло, и пальцы её принялись вычерчивать на плече медленные, убаюкивающие круги. Гермиона слышала её дыхание — ровное, глубокое, совсем рядом. Чувствовала тепло сквозь ткань. За иллюминатором плыла Атлантика. Корабль шёл вперёд ровно и уверенно. Через несколько дней будет Нью-Йорк. Будет новая жизнь и всё то неизвестное, что ждало за горизонтом. Но прямо сейчас, прямо в эту минуту — были только она, спокойствие и тишина. Тёплое плечо, ровное дыхание и одна кровать на двоих. И Гермиона, которая еще сутки назад стояла на краю и смотрела в тёмную воду. Сейчас лежала здесь, в безопасности, и глаза её закрывались сами. Медленно и ровно. Она уснула тихо, без тяжести и страха. Просто уснула — на плече человека, который пришёл за ней. Который всегда был рядом. Беллатрикс не спала ещё долго. Женщина слушала её ровное дыхание и смотрела в темноту над собой. Думала о чём-то своём — тихом, внутреннем, о том, о чём думают люди, когда наконец получают что-то, о чём не позволяли себе думать слишком долго. Потом женщина тоже закрыла глаза. Не сразу, ещё мгновение она смотрела в темноту, на едва различимый силуэт Гермионы, на то, как мерно вздымается и опускается её плечо под ладонью. А потом веки её опустились — мягко, без усилия, словно уступая чему-то большему, чем усталость. Доверяясь ночи. Где-то глубоко внизу, гудели машины. «Белламионик» разрезал воду ровно, уверенно. Волны расступались перед ним покорно, шипели пеной вдоль бортов и уходили назад, в темноту. Он плыл вперёд неспешно и неумолимо, как плывут только те, кто точно знает свой курс. Маяк на горизонте мигнул и погас, растворившись в дымке. Вокруг не было ничего, кроме воды и неба. Гермиона проснулась сама. Без тревоги, без резкого возвращения, просто открыла глаза, и мир появился постепенно, слоями. Сначала тишина, потом мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы тонкой золотой полосой. Потом запах, тот самый, который она уже знала наизусть. И тепло рядом. Она повернула голову. Беллатрикс лежала на боку. Лицом к ней, совсем близко, в той непринуждённой позе человека, который спал и проснулся раньше, а теперь просто лежит и смотрит. Темные волосы рассыпались по подушке. Без дневной собранности, без той безупречности, которую она носила как вторую кожу. Просто человек, который только что спал, а теперь смотрит на неё. Не оценивающе, не изучающе — иначе. С той особенной нежностью, которая бывает у людей в ранние утренние часы, когда все защитные слои ещё не надеты. И внутренние чувства выходят наружу сами собой, без разрешения. Гермиона посмотрела на неё, и потом улыбнулась. Просто улыбнулась, сама не заметила как. Не светски, не вежливость, а по-настоящему, той улыбкой, которая появляется сама и которую не нужно выбирать. Что-то в лице Беллатрикс потеплело ещё больше, если это было возможно. — Доброе утро, — сказала Гермиона тихо. — Доброе, — ответила Беллатрикс. Один-единственный слог, упавший в тишину каюты мягко, но весомо. А в нём — целая вселенная. Утренняя хрипотца, ещё не ушедшая из голоса. Ленивая, сытая покоем интонация. Что-то неуловимое, принадлежащее только им двоим. То, что не нуждается в длинных фразах. Гермиона ощутила это не всем телом. Где-то под рёбрами вспыхнуло и разлилось тепло. Они разговаривали. Просто лежали рядом и разговаривали. Как разговаривают люди утром, когда никуда не надо торопиться и когда слова приходят легко, без того дневного контроля, который всегда стоит между человеком и тем, что он на самом деле хочет сказать. Беллатрикс говорила иначе, чем обычно — мягче и свободнее. Гермиона смеялась — настоящим смехом, несколько раз, от чего-то, что Беллатрикс сказала с такой серьёзной интонацией, что смешно было именно от этой серьёзности. Но дела никуда не девались и нужно было вставать. Они одевались — каждая по своей стороне, с той негромкой деловитостью утра, которая казалось уже привычной и не требовала объяснений. Гермиона застёгивала пуговицы и думала о том, что ещё несколько дней назад не могла представить себе это. Вот так, просто, в одной каюте, утром, как будто, так и должно быть. Беллатрикс подошла к шкафу. Она остановилась. Всего на секунду, но в этой секунде поместилось что-то важное: тень сомнения, проблеск решения, лёгкая усмешка собственным мыслям. С неуловимым выражением человека, который только что всё для себя решил, она обернулась. — Я собиралась подарить это вечером, — голос её звучал мягко и немного задумчиво. — Но хочу сейчас. Она потянулась к ящику, и в руках её оказалась коробка. Большая, плоская, в тёмной бумаге, перевязанная лентой. Она протянула ее Гермионе. С той же небрежной лёгкостью, с которой делала подарки, как будто это было просто — взять и дать, без церемоний и ожидания театрального эффекта. — Вечером будет бал, — продолжила она. — И я была бы... — она остановилась на секунду, и Гермиона уловила эту паузу. Совсем короткую, едва заметную, паузу человека, который выбирает слово точнее. — Счастлива, если бы ты пошла в этом. Она взяла коробку. Лента развязалась легко, Гермиона откинула бумагу, открыла крышку и раздвинула тонкую папиросную бумагу внутри. Девушка ахнула. Звук вышел сам — тот же, что и вчера при виде украшения, только сейчас громче, искреннее, без остатка сдержанности. Платье было потрясающим. Тёмно-синее, того же оттенка, что и украшение, что и Атлантика в ясный день, что и небо перед рассветом. Тяжелый шёлк, переливающийся при малейшем движении, меняющий цвет от почти чёрного до глубокого синего в зависимости от света. Лиф был расшит мелко, тонко, серебряными нитями, почти незаметно до тех пор, пока свет не падал под нужным углом и тогда рисунок вспыхивал весь, сразу, как звёздное небо. Юбка падала широко, красиво, с тем особым весом хорошей ткани, которая не топорщится и не мнётся, а словно льётся как вода. Как тот самый океан, который нес их обеих уже несколько дней. Гермиона смотрела на платье, а потом на Беллатрикс. Та стояла и смотрела на неё. С выражением, которое Гермиона видела сегодня утром, когда просыпалась. Тихая нежность, почти скрытая, но не совсем. Почти спрятанная, но не до конца. — Это... — Гермиона начала и не закончила. Слов не было. Тех самых — единственно верных, способных уместить в себя то, что распирало грудь. Язык немел, губы не слушались. Все фразы казались плоскими и жалкими. Оставались только чувства — живые, пульсирующие, тёплые и острые одновременно. И такие огромные, что казалось одно это утро не могло их вместить. — Ты подобрала его в тон украшению, — сказала она наконец. — Конечно, — ответила Беллатрикс просто. Как будто это было очевидным. Как будто подбирать платье в тон украшению цвета Атлантики было самым обычным делом на свете. Гермиона смотрела и не могла оторваться. Она испытывала знакомые чувства, как уже было много раз за эти дни. Оно приходило без спроса, без предупреждения. Тёплое и неостановимое, словно течение. Безымянное, словно то, чему ещё не придумали названия ни на одном языке. Поднималось изнутри и распирало грудную клетку, отказываясь влезать в тесные рамки любых известных ей слов. — Спасибо, — сказала она тихо. Беллатрикс лишь кротко кивнула, но уголок её рта дрогнул. За иллюминатором Атлантика сверкала в утреннем солнце. Вечером их ждал бал. Они шли по коридору рядом. Не под руку, а просто рядом, с той дистанцией, которая была уже другой, чем раньше. Не той осторожной дистанцией двух почти незнакомых людей, которые ещё не знают, сколько пространства оставлять между собой. А той, что бывает у людей, которые провели ночь рядом и теперь несут в себе это знание тихо, как что-то личное. Утро на «Белламионике» было солнечным. Свет лился в высокие окна коридора. Настоящий, живой, не тот приглушённый янтарный свет ламп, к которому Гермиона успела привыкнуть, а настоящий дневной свет, который делал всё вокруг чище, яснее и немного другим. Гермиона шла и молчала. И Беллатрикс уловила это молчание. Оно было иным, не тем уютным, устоявшимся безмолвием, что уже научилось быть между ними тёплым и правильным. В нём звенело что-то. Что-то, поднимавшееся изнутри и едва заметно сбивавшее с ритма. — Что? — спросила Беллатрикс. Гермиона чуть помедлила. — Мать, — сказала она наконец. — Она будет ругать меня за то, что я не вернулась ночью. Она не знает где я была и... — Гермиона остановилась, подбирая слова. — Она будет нервничать, а нервничающая мать — это... Она не договорила. Беллатрикс посмотрела на неё. Гермиона видела, как что-то мелькнуло в тёмных глазах, быстро и почти неуловимо. Что-то, что могло быть лёгкой усмешкой, но было чем-то теплее. Понимание — вот что это было. Спокойное, живое понимание. — Не нервничай, — сказала Беллатрикс. Она произнесла это так, как произносят вещи, за которыми уже есть решение. Спокойное и без лишних слов. — Я послала человека. Гермиона остановилась. — Когда? — спросила она. — Вечером, — ответила Беллатрикс просто. — Когда стало ясно, что ты останешься. — она продолжала идти ровно, без паузы, как будто это было совершенно обычным делом. — Твоя мать знает, что ты была у меня. Что всё в порядке, и ты в безопасности. Гермиона просто смотрела на нее несколько секунд. Думала о том, что Беллатрикс сделала это тогда, когда она уже спала. Не сказав ей, не спросив, а просто взяла и сделала. Потому что знала, что нужно. Потому что думала об этом, пока она спала у неё на плече. Пока она спала — Беллатрикс думала о том, чтобы её мать не нервничала. Что-то тёплое поднялось внутри и Гермиона почувствовала, как горло чуть сжалось. Она посмотрела на Беллатрикс. Та шла рядом — прямая спина, ровный шаг, тёмные волосы убраны, браслет на запястье поймал солнечный луч и блеснул. Безупречная и закрытая, как всегда. И при этом — та самая, которая думала о её матери пока она спала. — Спасибо, — сказала Гермиона тихо. В это слово она вложила всё. Не только благодарность за мать или за эту ночь. За всё. За эти несколько дней, вырванных из привычного времени. За каждый короткий кивок. За каждое молчание — то самое, что говорило громче и яснее любых фраз. Беллатрикс глянула на неё, едва повернув голову. В тёмной глубине глаз дрожало что-то тихое, почти неуловимое. Женщина кивнула, и они пошли дальше. Ресторан встретил их запахом кофе и свежей выпечки. Тем утренним запахом, который Гермиона уже начинала любить, потому что он означал начало дня, а не конец. Они вошли вместе. И что-то в этом совместном входе было другим — не таким, как в первое утро, когда она сидела за завтраком, сжимала вилку и не знала, как смотреть на эту женщину. Сейчас они просто были вместе. Это было естественно, это было именно так, как должно было быть. Гермиона ярко ощутила разницу между тогда и сейчас. Она подумала о том, как много может измениться за несколько дней. Как много может измениться, когда рядом правильный человек. Несколько голов повернулось при их появлении. Нарцисса подняла взгляд от своего кофе и что-то в её лице чуть изменилось. Не удивление — нет, Нарцисса была слишком умна для показного удивления. Скорее фиксация чего-то, что изменилось и что она занесла куда-то внутри в свои безупречные внутренние списки. Родители Гермионы сидели на своих местах. Мать посмотрела на дочь — тем взглядом, который умел считывать всё. Потом на Беллатрикс и снова на дочь. И, к удивлению, Гермионы улыбнулась. Спокойно, немного смущённо, но улыбнулась. Беллатрикс коротко кивнула Элен Грейнджер — вежливо, с тем достоинством, которое никуда не девалось. Элен кивнула в ответ. Что-то между ними было решено — молча, без единого слова, тем особым языком, на котором иногда разговаривают женщины, когда понимают друг друга без объяснений. Они сели рядом, что успело стать привычным и естественным за эти несколько дней. Близость без напряжения, молчаливое «вместе», уже не требующее слов. Официант возник тотчас — с меню в руках и отточенным поклоном. С той особенной утренней свежестью, что бывает только у людей, которые хорошо спали и полны служебного рвения. Беллатрикс приняла меню. Раскрыла и, не удостоив Гермиону прямым взглядом, но едва уловимым движением плеч, тем самым, что выдавало её внимание острее любых слов, чуть развернулась к ней. Гермиона тепло улыбнулась и взяла свое меню. Они сидели в утреннем солнце. На корабле, рассекающем бескрайнюю Атлантику. И это было хорошо. Просто хорошо — без оговорок, без внутренних скобок, без того тяжёлого, мутного слоя, что лежал поверх всего в первые дни. Гермиона думала о том, что вечером будет бал. А платье цвета Атлантики висит в каюте Беллатрикс и ждёт её. И что этот корабль, который она так боялась, который казался ей золотой клеткой — нёс её куда-то, где, может быть, всё будет совсем не так страшно, как казалось в самом начале. Завтрак шёл своим чередом. Приборы звякали, а разговоры плавно текли. Светские, ни о чём и обо всём сразу, с той особенной пустотой, которая была фирменным знаком этого стола. Кто-то говорил о погоде, кто-то о Нью-Йорке, о том, что там сейчас, о театрах, магазинах и людях, которые их ждут. Отец Гермионы ел с видом человека, которому хорошо и который не хочет это испортить лишними словами. Мать улыбалась. Элен Грейнджер в это утро была другой. Мягче и теплее, с той особой удовлетворённостью человека, у которого что-то сложилось так, как он хотел. Она смотрела на дочь и на Беллатрикс попеременно, с той материнской внимательностью, которая всё замечает и всему даёт оценку и улыбалась. Гермиона поковыряла вилкой в тарелке. Посмотрела в окно, на воду, на горизонт, на то место, где небо встречалось с океаном и где всегда было что-то, от чего хотелось просто уйти туда и не возвращаться. Беллатрикс это почувствовала. Конечно, почувствовала — она всегда чувствовала то, что происходило рядом с Гермионой, раньше, чем та успевала это показать. Она не смотрела на неё прямо, а продолжала свой разговор с Андромедой, что-то негромкое и деловое, но Гермиона краем взгляда видела, как что-то изменилось в её позе. Потом Беллатрикс склонилась к ней. Близко — так, чтобы слышала только она. Тёплое дыхание у виска и тихий голос: — У меня есть для тебя предложение. Гермиона повернула голову, ровно настолько, чтобы видеть её краем взгляда. Что-то в груди ожило — то лёгкое, любопытное, что просыпалось всякий раз, когда Беллатрикс говорила вот так. — Какое? — спросила она так же тихо. — Развлечение. Гермиона закатила глаза. Это вышло само, рефлекторно, прежде чем она успела остановить этот совершенно невежливый жест. Развлечение. После вчерашнего трюма это слово имело слишком конкретные коннотации, и ни одна из них не казалась особенно привлекательной. Беллатрикс тихо, почти беззвучно засмеялась. Просто плечи чуть дрогнули, и в глазах появилось то живое веселье, что Гермиона видела редко и которое каждый раз было неожиданным. Она смеялась, по-настоящему, без театральности, просто потому что ей было смешно. — Не такое, — сказала она. — Не как вчера вечером. Женщина чуть ближе наклонилась. — Достойное. Это слово она произнесла с той интонацией, в которой была лёгкая насмешка над самим понятием. Над этой достойностью, которой здесь было так много и которая так часто оказывалась скучной. Но при этом в нём было и что-то настоящее, обещание чего-то, что будет интересным. По-настоящему интересным, а не для вида. Гермиона смотрела на неё. На этот профиль в утреннем свете — безупречный, закрытый и при этом сейчас такой живой. На уголок рта, который ещё не до конца вернулся в обычное положение после смеха. Она почувствовала, как улыбается. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна. Беллатрикс выпрямилась. Вернулась к своему завтраку. Спокойно, без лишних движений, как будто ничего особенного не произошло. Взяла чашку кофе и отпила. Но Гермиона видела боковым зрением, что что-то в ней изменилось. Блэк была определенно довольна. Мать улыбалась им обеим. За окном сверкала Атлантика. А время за завтраком, которое еще минуту назад тянулось как патока — вдруг стало короче. Потому что после него было что-то, что Гермиона уже с нетерпением ждала. Помощник появился у стола беззвучно, как появлялись все люди Беллатрикс, словно материализовались из воздуха по одному только намерению хозяйки. Высокий, в тёмном костюме, с тем профессиональным выражением лица, которое не меняется ни при каких обстоятельствах. Гермиона уже успела выучить это лицо за последние дни. Беллатрикс чуть повернула голову. Он наклонился ровно настолько, чтобы слышать. Она говорила тихо. Очень тихо, почти без движения губ, так, как говорят люди, привыкшие к тому, что их слова слышат с первого раза. Мужчина внимательно слушал, кивал и нахмурился. Гермиона заметила это. Ту короткую, мгновенную складку между бровями, которая появилась и тут же исчезла, убранная профессиональной выдержкой. Он что-то тихо ответил и Беллатрикс коротко качнула головой. Один раз и окончательно. Мужчина выпрямился. Вновь кивнул, со сдержанной покорностью человека, который имеет своё мнение. Высказал его в отведённые для этого полсекунды и теперь принял решение старшего как данность. Развернулся и растворился между столами так же бесшумно, как появился. Гермиона проводила его взглядом и посмотрела на Беллатрикс. Та спокойно отпивала кофе, с видом человека, который только что решил что-то совершенно незначительное. Почувствовав взгляд, она поставила чашку и повернулась к девушке. В тёмных глазах было что-то весёлое, лёгкое и почти заговорщическое. Беллатрикс наклонилась к ней. Так близко, что Гермиона снова почувствовала тепло и запах, и этот тихий голос у самого уха: — Сегодня я отменила все свои дела. Помолчав секунду, она добавила: — Все, — повторила она, с лёгким ударением, с тем особым удовольствием человека, который делает это крайне редко и именно поэтому ценит момент. — И мы будем развлекаться. Последнее слово она произнесла чуть тише и в нём было столько всего. Обещание, лёгкость. То предвкушение человека, который придумал что-то и теперь несёт это в себе с тихим удовольствием, ожидая момента, когда можно будет открыть все карты. Гермиона смотрела на неё и думала о том, что Беллатрикс Блэк отменила все дела. Все, и это были не просто слова, она понимала это достаточно хорошо. Папки на столе, бумаги с пометками, помощник, который нахмурился — потому что дел было много, потому что дела были важными, потому что она никогда их не отменяла просто так. А сегодня — отменила. Ради неё. По груди разлилось знакомое тепло, уже родное, то самое, что приходило теперь всё чаще. Гермиона даже не заметила, как начала улыбаться. Улыбка вышла сама. Настоящая, без напряжения, без попыток её удержать или примерить. Та, что дремлет где-то в глубине и показывается лишь тогда, когда внутри действительно тихо и хорошо. — И что мы будем делать? — спросила она тихо. Беллатрикс выпрямилась. Она взяла чашку и неторопливо допила, с тем особым спокойствием, которое само по себе уже о чём-то говорило. Поставила на блюдце аккуратно, словно ставила точку в невысказанном предложении. А потом посмотрела на Гермиону. Взгляд был прямым, тёплым, но с тенью чего-то нераскрытого. Так смотрят люди, у которых внутри уже сложился ясный план и которые не имеют ни малейшего намерения раскрывать его раньше положенного срока. — Увидишь, — сказала она просто. В одном этом взгляде поместилось всё: нераскрытая тайна, молчаливое обещание и та искристая лёгкость, что способна взять ничем не примечательный день и обратить его в ожидание чего-то особенного.