Белламионик

После завтрака стол расходился постепенно. Как всегда, по частям, с теми светскими прощаниями, которые здесь были обязательным ритуалом. Кто-то уходил сразу, кто-то задерживался с бокалом, кто-то просто менял позу и продолжал разговор уже стоя. Гермиона осталась с родителями. Мать была в хорошем расположении духа. В том особенном, немного сияющем расположении, которое бывает у неё, когда всё идёт так, как она хотела, и она об этом знает. Говорила легко, быстро, перескакивая с одного на другое. О бале вечером, о платье, о том, что нужно будет сделать причёску, о том, что они прибудут в Нью-Йорк уже послезавтра и нужно думать о том, что брать с собой. Гермиона слушала. Кивала в нужных местах. Отвечала коротко, правильно, с той автоматической вежливостью, которая включалась сама, когда голова была занята другим. А голова была занята другим. Она искала Беллатрикс. Сначала незаметно, боковым зрением, пока мать говорила о причёске. Скользила взглядом по залу — по столам, по людям, по дверям. Потом более откровенно, повернув голову. Потом просто оглянулась. Беллатрикс не было. Гермиона слегка нахмурилась, не давая эмоциям дальше выйти наружу. Она помнила точно. Беллатрикс сидела рядом, пила кофе, говорила что-то Андромеде и потом, в какой-то момент, пока мать рассказывала что-то про знакомых, которых они встретят в Нью-Йорке — Гермиона отвлеклась, ответила, снова отвлеклась и когда снова посмотрела в сторону, где сидела Блэк, место было пустым. Как будто ее там и не было. Нарциссы тоже не было. Андромеды — тоже. Стол первого класса редел на глазах, и только они трое сидели ещё. Мать говорила, а отец кивал с видом человека, которому хорошо и который не хочет этого нарушать. Гермиона перевела взгляд на пустое место рядом. Там стояла забытая чашка из-под кофе, ещё не убранная. На дне застыл тёмный остаток, а на краю белел едва заметный след губной помады. Всё кричало о ее присутствии: Она только что здесь была. Только что. Но куда она ушла? И почему не сказала? Она не стала додумывать. Остановила себя сознательно, потому что додумывания в её исполнении всегда шли по кругу и приходили к самому неприятному из возможных вариантов. Беллатрикс просто ушла. Может быть, что-то срочное. Может быть, тот самый помощник, который нахмурился — нашёл её и сказал что-то, что потребовало немедленного внимания. Может быть… — Гермиона, ты слушаешь? Мать смотрела на неё. — Да, — сказала Гермиона. — Конечно. — Я говорю, что нужно будет заехать к тёте Маргарет, она будет очень обижена если… — Да, мама. — Гермиона улыбнулась и снова посмотрела на дверь. Беллатрикс не появлялась. Тревога поднималась откуда-то из глубины. Тихая и почти неуловимая. Не острая, не давящая, а та смутная тоска, что поселяется внутри, когда ждёшь чего-то, не зная, сбудется ли. Когда веришь в реальность обещанного, но человек уходит и не возвращается. А ты сидишь, перебирая его слова, и мучительно думаешь: «А сказал ли он правду?» Она поймала себя на этой мысли и замерла. Потому что это было смешно. Беллатрикс Блэк не из тех людей, которые говорят что-то и не делают, она это знала. Она уже знала её достаточно для того, чтобы знать это точно. Ее обещание отменить все дела, не было просто светской фразой. Но она всё равно — тревожилась. Потому что безумно хотела провести этот день рядом с ней. Это осознание пришло внезапно. Отчётливо и без лишних предисловий. Она хотела провести с ней целый день. Весь — от утра до вечера, от завтрака до той минуты, когда «Белламионик» погасит огни и Атлантика за бортом погрузится в ночь. Она хотела узнать её. Не ту Беллатрикс, которую видели все за этим столом, не ту, что вела переговоры за закрытыми дверями и отдавала распоряжения одним лишь кивком. А ту, которая рисовала карандашом, которая смеялась тихо и неожиданно, которая лежала утром на боку и смотрела с той особенной нежностью, которую невозможно сыграть. Ту, которую видела только она. Гермионе хотелось большего. Тех разговоров, что рождаются сами собой, того молчания, что не тяготит, и человека, который оказался куда глубже, чем можно было предположить по обложке. Целый день вдвоём, вот что стало бы совершенством. — Гермиона. Это был отец — его голос звучал мягко, с той интонацией, которую он использовал, когда замечал, что её мысли витают далеко. Джон Грейнджер смотрел на неё с той тихой отцовской внимательностью, которую она любила в нём. Не требовательной, не оценивающей, а просто добрый и любящий. — Ты ищешь её? — спросил он тихо. Гермиона чуть помедлила. — Нет, — сказала она. Отец едва заметно улыбнулся уголком рта. Ничего не сказал больше и просто взял свою чашку. Мать продолжала говорить о тёте Маргарет. А Гермиона смотрела на дверь и ждала. Мать говорила о прогулке. Это началось постепенно, сначала просто так, между прочим, вплетённое в разговор о тёте Маргарет и нью-йоркских знакомых. Потом более конкретно, с тем особым материнским энтузиазмом, который появлялся, когда Элен Грейнджер принимала решение и начинала его реализовывать. — Мы могли бы пройтись по палубе, — говорила она. — Воздух хороший, солнце сегодня замечательное. И потом мне нужно зайти к портнихе насчёт твоего платья на вечер. Нужно убедиться, что всё подогнано правильно и потом можно было бы… Гермиона слушала и соглашалась. С покорностью человека, который ждал чего-то и перестал ждать. Беллатрикс не возвращалась. Прошло достаточно времени для того, чтобы стало ясно: что-то случилось. Дела. Помощник. Что-то срочное. Что-то важное, что оказалось важнее отменённого расписания. Бывает. Она не позволила себе думать об этом иначе. — Хорошо, мама, — сказала она. — Давай погуляем. Мать Гермионы расцвела мгновенно, с готовностью человека, который только и ждал этих слов. Она тут же потянулась к своей маленькой сумочке и заговорила с отцом, мысленно прокладывая маршрут. И в этот же момент дверь открылась. Гермиона не сразу поняла, что смотрит именно туда. Просто взгляд нашёл её сам, как находит всегда, почти рефлекторно уже. Это движение глаз в сторону входа, этот тихий внутренний радар, который она за собой заметила несколько дней назад и который работал независимо от её сознательных намерений. Беллатрикс вошла. Прямая спина, ровный шаг, тёмное платье и безупречно убранные волосы. Та версия себя, которую она показывала миру, собранная и закрытая. Но Гермиона уже умела видеть за этим фасадом что-то живое, что-то своё, то, что было там всегда, просто не для всех. Она шла через зал, не торопясь и не оглядываясь. Гермиона почувствовала, как что-то внутри, что успело сжаться за эти полчаса ожидания, медленно и облегчённо разжалось. Беллатрикс шла не к ней, а к ее матери. Она подошла к Элен Грейнджер, остановилась напротив, с вежливым достоинством, которое не требовало лишних слов и произнесла негромко, чётко: — Прошу прощения, что прерываю. — лёгкий наклон головы в сторону Гермионы. — Я заберу вашу дочь до вечера, если вы не против. Это был не вопрос, но и не приказ. Что-то среднее — то, как говорят с людьми, которых уважают, но при этом знают ответ заранее. Элен Грейнджер смотрела на неё. Ровно секунду, в которую что-то быстрое и оценивающее промелькнуло в материнском взгляде. Потом что-то в её лице смягчилось. Тем особым смягчением, которое бывает, когда видишь именно то, что хотел увидеть. — Конечно, — сказала она и тепло улыбнулась. С сердечностью, которую она приберегала для людей, которые ей по-настоящему нравились. — Разумеется. Она посмотрела на дочь с выражением, которое говорило всё без слов и добавила: — Мы увидимся вечером на балу. — На балу, — подтвердила Беллатрикс. Она повернулась к Гермионе. В её тёмных глазах промелькнуло то самое живое выражение, которое появлялось так редко: чуть теплее обычного, чуть открытее, чем с кем-либо ещё. — Готова? — тихо спросила она. Гермиона смотрела на неё, не отрывая взгляда. На этого человека, который отменил все дела и пришёл. Не с опозданием, а именно тогда, когда нужно было. Который подошёл к её матери и сказал "я заберу её". Спокойно, как говорят о чём-то, в чём уверены. Что-то тёплое, до боли знакомое и стремительное, коснулось груди изнутри. — Готова, — сказала она. Мать смотрела им вслед. С довольной, тихой улыбкой, какой смотрят на нечто, что складывается правильно. Отец поднял взгляд от чашки, посмотрел на дочь и тоже улыбнулся. Своей улыбкой: тихой, чуть смущённой, той, которую Гермиона любила с самого детства. Они вышли из ресторана вместе — в утренний свет, пропитанный солёным запахом моря, что просачивался даже сюда. Было что-то особенное в их совместном шаге, в том, как они шли плечом к плечу навстречу дню, который принадлежал лишь им двоим. И Гермиона вдруг отчётливо поняла: это только начало. Целый день вдвоём. — Куда мы? — спросила она. Беллатрикс взглянула на неё искоса. Тем самым боковым взглядом, который сопровождался едва заметным подёргиванием уголка губ. — Увидишь, — сказала она. Гермиона засмеялась тихо, легко, не спрашивая больше ничего. Они шли рядом по коридору, залитому утренним светом, что придавал всему вокруг особенную чистоту и ясность. Беллатрикс хранила молчание. С таким видом, какой бывает у человека, имеющего нечто на уме и намеренного приберечь это ровно до того мгновения, когда эффект от его слов окажется наиболее разительным. Гермиона не спрашивала или пыталась не спрашивать, что было несколько сложнее, потому что любопытство у неё всегда было сильнее выдержки, и она это знала. — Сильно расстроилась, что я исчезла? Вопрос пришёл неожиданно. Лёгкий, почти небрежный, с интонацией человека, который спрашивает о чём-то, ответ на который уже знает, но хочет услышать вслух. Гермиона посмотрела прямо перед собой. — Я не расстроилась, — сказала она ровным, спокойным голосом. Это была та интонация, которую она примеряла на себя всякий раз, когда словам требовалось звучать весомее, чем они были на самом деле. Повисла пауза. — Да, — сказала Беллатрикс. — Я видела, как ты надула губы. В её голосе звучало веселье. Неподдельное, живое, то редкое, что возникало будто ниоткуда и каждый раз ощущалось как нежданный подарок. Она не смеялась, лишь коротко и довольно хмыкнула, с той особой усладой человека, который только что поймал собеседника на чём-то неоспоримом. Гермиона открыла рот и тут ж закрыла. Возражать было нечего. Она действительно надула губы, она помнила этот момент, но не думала, что это было так заметно. И уж тем более она не ожидала, что из всех людей в этом зале именно Беллатрикс смотрела на неё в ту секунду. Она смотрела. Значит следила. Значит наблюдала за ней всё время, даже когда казалось, что её нет. Что-то тёплое прошло по груди. — Это неправда, — сказала Гермиона с достоинством. — Разумеется, — согласилась Беллатрикс с той интонацией, которая означала ровно противоположное. Они дошли до каюты. Беллатрикс привычным движением достала ключ, не глядя и открыла дверь. отступила в сторону. — Прошу. Гермиона вошла. Каюта не изменилась. Всё те же темные деревянные панели, книги, рабочий стол, привычный аромат духов и тонкий, чуть уловимый запах масляной краски от мольберта у окна. Но теперь это место казалось Гермионе почти родным. Она поняла это с легким изумлением, какое испытываешь, осознавая перемены: пространство, некогда пугавшее своей чуждостью, стало знакомым и своим. Она повернулась к Беллатрикс. — Что ты удумала? Беллатрикс вошла следом, притворила дверь, опустила ключ на столик и прошла чуть вперёд. Замерла с тем выражением, какое бывает у человека, который знает: то, что он сейчас скажет, прозвучит превосходно и ему это уже по душе. — Я составила план нашего... — она начала ровно, спокойно и вдруг осеклась. Замолчала на полуслове, как замолкают, когда слово уже почти вышло, но нужно секунду, чтобы решить, выпускать ли его. Гермиона посмотрела на неё и улыбнулась. Той хитрой, живой улыбкой, которая появлялась, когда она видела что-то и раньше всех понимала это. — Свидания? — подсказала она. Она произнесла это мягко, с вопросительной интонацией, которая на самом деле была утверждением. С той лёгкой насмешкой, которая была не злой, а именно тёплой, той, что бывает только между людьми, которым хорошо друг с другом. Беллатрикс посмотрела на нее секунду и улыбнулась. Она улыбнулась по-настоящему — широко, живо, той улыбкой, которая без остатка меняла её лицо. Не сдержанно и не вполсилы, а так, как улыбаются, когда задуманное удаётся в точности так, как нужно. — Свидания, — подтвердила она. Кивнула — один раз, коротко, с довольным выражением лица. Потом Беллатрикс повернулась. — Но для начала нам нужно переодеться, — сказала она. Голос вернулся к деловитости — не холодной, а просто практичной. Той деловитостью человека, у которого есть план и который намерен его придерживаться. Она кивнула на кровать и Гермиона повернулась. На покрывале аккуратно лежали два комплекта — белый и тёмно-синий. Лёгкая спортивная форма с той простотой, что свойственна вещам, созданным для движения, а не для показухи. Короткие шорты и поло с воротничком. Рядом — две ракетки. Гермиона подняла одну ракетку — взяла в руку и почувствовала вес. И посмотрела на Беллатрикс. — Сквош? — переспросила она. — Сквош, — подтвердила Беллатрикс. В её тёмных глазах светилось живое, весёлое любопытство. — Ты умеешь играть? Гермиона посмотрела на ракетку в своей руке, потом на Беллатрикс. На эту безупречную, закрытую, сложную женщину, которая отменила все дела, приготовила форму для сквоша и назвала это свиданием. Спокойно, с улыбкой и без тени сомнения. — Нет, — сказала Гермиона честно. — Прекрасно, — ответила Беллатрикс и взяла свою ракетку. Форма сидела безупречно. Это было неожиданностью. Переодеваясь, Гермиона не думала о посадке, просто натянула ткань и застегнула пуговицы. Но, взглянув затем в зеркало, она осознала: Беллатрикс угадала размер с абсолютной точностью. Не приблизительно, не с надеждой на «должно подойти», а именно точно — с той безупречной внимательностью человека, который смотрит вдумчиво и все запоминает. Она смотрела на себя в зеркало каюты. Это чувство было одним словом — незнакомо. Не дурно, нет, просто непривычно. Она привыкла видеть себя в платьях, в одежде, которая задавала роль и предписывала поведение. А здесь — короткие шорты, лёгкое поло с воротничком, волосы убраны без лишних ухищрений. Это была иная версия её самой. Словно более свободная и более настоящая. Она взяла ракетку. Беллатрикс уже ждала у двери — переодетая и готовая. В своём неизменном тёмно-синем, цвете, который шел ей к лицу. Она выглядела иначе, чем в вечерних платьях или строгих деловых костюмах. Не менее привычно, просто другой. Легче и свободнее в движениях. С тем особым видом человека, который занимается любимым делом: это заметно ещё до того, как он приступил к нему. Гермиона поняла, что Беллатрикс умеет играть. Она умела играть отлично, это чувствовалось даже сейчас, по одной лишь манере держать ракетку. Привычно, правильно, тем хватом, которому не учат: он просто существует, потому что был повторён несчётное число раз. — Готова? — спросила Беллатрикс. — Нет, — честно ответила Гермиона. — Отлично, — сказала Беллатрикс. — Пойдём. Корт находился в самой глубине корабля. Там, куда Гермиона ещё не заглядывала, в той части «Белламионика», которая служила не для красоты, а для дела. Крытый, с высоким потолком, пропахший резиной и деревом. Живым, спортивным духом, совсем не похожим на запах первого класса с его воском и цветами. Они вошли и Гермиона замерла. Несколько человек уже собрались здесь: двое мужчин на корте, ещё один у стены, в ожидании своей очереди. При появлении Беллатрикс все подняли глаза. С тем особым трепетом, который охватывает тебя при встрече с человеком значительным. Кто-то кивнул, а кто-то едва заметно выпрямился. А затем они перевели взгляды на Гермиону. Не враждебно, а просто смотрели. С любопытством, с той светской внимательностью, которая на этом корабле первого класса была повсюду и всегда. Кто это рядом с мадам Блэк? Что за девушка в форме? Что происходит? Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Она не любила чужие взгляды. Этого ощущения оценки, тихого светского суда, происходящего здесь постоянно и повсеместно. Она умела с этим справляться. Научилась, выработала правильные жесты и правильное выражение лица. Но сейчас, в этой форме, с ракеткой в руках, без платья и без того защитного слоя, который даёт правильная одежда, она чувствовала себя незащищённой. Она не двинулась с места. Беллатрикс это почувствовала почти сразу. С той внимательностью, что была при ней всегда, с этим тихим радаром, постоянно настроенным на Гермиону. Блэк взглянула на неё и все поняла. Она не сказала ни слова. Просто повернулась и нашла глазами тренера. Молодого человека у дальней стены, с блокнотом и тем профессионально-вежливым видом человека, который готов помочь с чем угодно. Подозвала одним движением. Лёгким, привычным, без тени театральности. Тренер подошёл немедленно. Беллатрикс чуть склонилась к нему и негромко произнесла несколько слов. Гермиона не расслышала их смысла, только интонацию: спокойную, вежливую, без малейшей грубости, но при этом абсолютно непреклонную. Тренер кивнул и повернулся к залу. — Прошу прощения, господа, — произнёс он с той профессиональной любезностью, за которой не было вопроса. — Корт зарезервирован. Следующий сеанс через два часа. Люди начали собираться, без споров и недовольства. Здесь не спорили с подобными вещами, здесь понимали, когда это бессмысленно. Двое с корта забрали ракетки. Тот, кто ждал у стены, кивнул и вышел. Тренер придержал дверь и вышел тоже. Дверь закрылась и наступила тишина. Нет, не тишина. Остался лишь ровный, глубокий гул корабля, тот самый, что на «Белламионике» слышался повсюду, но обычно тонул в голосах и музыке. Здесь, в пустом корте, он звучал отчётливо. Гермиона медленно выдохнула. И почувствовала: отпускает. Уходит то сжатое, настороженное, непрерывное внутреннее напряжение человека, на которого смотрят. Просто — отпустило. Потому что смотреть больше было некому. Они остались вдвоем. Большой пустой корт, запах резины и дерева. Ракетка в руке и Беллатрикс. Та, что стояла у стены и смотрела на неё с выражением, от которого у Гермионы каждый раз что-то переворачивалось внутри. — Лучше? — тихо спросила Беллатрикс. Одно слово. Без пояснений, без необходимости называть вслух, что именно она сделала и зачем. Просто: лучше? Гермиона посмотрела на неё. На человека, который отменил дела, заказал корт и вывел людей. Не потому, что того требовала игра, а потому что заметил её неловкость и сделал эту неловкость ненужной. Просто так, спокойно. Как нечто само собой разумеющееся. — Лучше, — сказала она и искренне улыбнулась. Беллатрикс кивнула и отошла на свою половину корта. Легко подбросив мяч, она встретилась взглядом с Гермионой. — Ну, — сказала она. — Начнём? Беллатрикс начала с азов. Без снисходительности — нет, в ней не было и следа той покровительственной интонации, которую взрослые порой принимают с учениками. Не было едва заметной скуки бывалого человека перед новичком. Она объясняла спокойно, точно, с методичностью того, кто когда-то учился сам и помнит, что именно поначалу казалось непонятным. — Хват — вот так, — сказала она. Блэк подошла, аккуратно взяла руку Гермионы и поправила. — Не сжимай слишком крепко. Ракетка должна быть продолжением руки, а не оружием. Гермиона почувствовала, как пальцы расслабились: — Так? — Так. Беллатрикс отступила на шаг. Посмотрела оценивающе и профессионально. Тем взглядом, каким смотрят на то, что нужно исправить, и видят именно это, а не что-то иное. — Стойка, — продолжила она. — Ноги шире, вес вперёд, на носки. Ты должна быть готова двинуться в любую сторону раньше, чем поймёшь куда. Гермиона переставила ноги. — Лучше? — Лучше. — Но плечи опусти. Ты не сражаешься с воображаемым противником. Гермиона коротко, невольно рассмеялась и плечи опустились сами. Беллатрикс чуть улыбнулась. Они начали медленно, почти вполсилы, с тех намеренно простых подач, которые дают время на реакцию и позволяют привыкнуть. Беллатрикс объясняла между ударами — коротко, точно и без лишних слов. Куда смотреть и как двигаться. Как читать траекторию мяча ещё до того, как он отскочит от стены. Гермиона слушала. Она всегда любила слушать объяснения. С детства, когда кто-то умный рассказывал о том, в чём по-настоящему разбирался. В этом было что-то особенное: слышать, как человек говорит о своём деле, как меняется его голос, как появляется та внутренняя точность, которую невозможно придумать. Она либо есть, либо нет. И у Беллатрикс она была. В такие моменты её голос становился другим. Не дневным голосом. Ровным, закрытым, с привычной сдержанностью, державшей всех на расстоянии. Здесь он звучал живее и чуть теплее. С интонацией человека, который говорит о том, что ему действительно нравится, и это «нравится» просачивается сквозь любую броню сдержанности. — Не смотри на ракетку, — сказала Беллатрикс. — Смотри на мяч. Всегда на мяч. — Я смотрю на мяч. — Ты смотришь на стену. — Я смотрю на мяч, который летит в стену. — Это разные вещи. Гермиона хмыкнула и ударила. Мяч ушёл криво, срикошетил от боковой стены и улетел куда-то не туда. — Видишь? — сказала Беллатрикс. — Вижу, — согласилась Гермиона. Они играли дальше. Постепенно, не с первых минут, но что-то начало складываться. Тело привыкало к весу ракетки, к ритму, к этому особому состоянию постоянной готовности двигаться. Гермиона много промахивалась, поначалу почти всегда, но Беллатрикс не торопила, не морщилась, не надевала то самое выражение лица, от которого хочется извиниться и положить ракетку. Она просто объясняла снова. Иначе, другими словами, и с другой стороны. Это было хорошо. Настолько хорошо, что Гермиона поймала себя на этой мысли и немного удивилась. Просто — хорошо. Пустой корт, запах резины, ракетка в руке и эта женщина напротив, которая объясняла ей правила игры с чуткой терпеливостью. Потом, в какой-то момент, когда они уже играли по-настоящему и когда мяч начал летать туда, куда нужно, хотя бы иногда — Беллатрикс остановилась и просто замерла посреди своего движения. Мяч отскочил и укатился куда-то к стене, но никто не побежал за ним. Гермиона опустила ракетку. — Что? — спросила она. Беллатрикс смотрела на неё. С то самой, редкой улыбкой, что появлялась лишь тогда, когда она не успевала её остановить. Или когда не хотела останавливать. Она помолчала секунду. — Ты так прекрасна, — тихо сказала она. — Не могу перестать тобой любоваться. Просто и без прикрас, без той театральной подачи, с которой говорят комплименты, желая произвести впечатление. Просто сказала, как говорят правду, которую держали в себе какое-то время, а потом решили отпустить. Гермиона смотрела на неё. Щёки покраснели, она узнала это привычное тепло, поднимающееся снизу вверх, с которым так и не научилась совладать. Гермиона хотела ответить чем-то остроумным, лёгким, тем, что разрядило бы этот миг и вернуло бы им обеим прежнюю лёгкость. Но слов не нашлось. Она просто стояла и смотрела. А Беллатрикс смотрела на неё. А затем подобрала мяч. — Продолжим? — спросила она ровно, будто ничего не случилось. Будто только что не говорила ничего такого. Гермиона взяла ракетку. — Продолжим, — ответила она. Но что-то изменилось. Не в игре, а в ней самой. Что-то ослабло окончательно. То последнее, что ещё держалось, чуть настороженным. Она начала играть. По-настоящему, не думая о правилах и о том, как выглядит со стороны. Просто двигаясь за мячом, просто реагируя. Просто — там, в этом мгновении, на этом корте, в этой игре. Тело само нашло ритм, азарт, то живое ощущение движения, которое возникает, когда делаешь что-то и получаешь радость от самого процесса. Гермиона бежала за мячом и смеялась, когда промахивалась. Отбивала и чувствовала что-то горячее, довольное, когда попадала точно в цель. Беллатрикс играла не в полную силу, это было заметно. Она давала ей шансы, но Гермиону это не раздражало. Потому что было видно: Беллатрикс тоже чувствует себя хорошо. Что она тоже здесь, в этой игре, не где-то за её пределами, а именно здесь. Они играли и обе смеялись. Беллатрикс смеялась, когда Гермиона делала что-то неожиданное. Гермиона издавала торжествующие крики, когда мяч летел точно в цель. Корт звенел от ударов мяча о стены, эхо множило эти звуки, и всё это было — шумным, живым, настоящим. И самое главное спокойным. Вот что казалось странным и одновременно совершенно точным: ей было спокойно. По-настоящему, без усилий, без того постоянного фонового напряжения, которое жило в ней с того самого момента, как она ступила на этот корабль. Просто спокойно и хорошо. Она не помнила, когда в последний раз ей было просто весело. Беллатрикс поддавалась и делала это так, что могло казаться, будто не поддаётся вовсе. Это было искусство, тонкое и почти незаметное. Удар чуть не туда. Движение на долю секунды позже. Позиция, которая давала Гермионе угол, который та ещё не умела использовать, но в который мяч все равно летел точно в цель. Гермиона не замечала, или замечала, но не хотела замечать, что тоже было своего рода счастьем. Она играла с тем азартом, который проснулся в ней где-то в середине игры и уже не отпускал. Бегала за мячом быстро, смеясь на бегу, с растрёпанными волосами и раскрасневшимися щеками. Била, иногда мимо, иногда точно, и каждый точный удар становился маленькой победой, которую она праздновала непропорционально громко для человека, обыгрывающего соперника, явно превосходящего её в мастерстве. Беллатрикс радовалась. Искренне, и что-то было в этом особенное. Не вежливо, не той улыбкой, которую надевают для публики, а по-настоящему. Когда Гермиона ударила особенно хорошо, неожиданно для себя самой, и мяч ушёл точно в угол, Беллатрикс рассмеялась. Коротко, живо, с выражением человека, которому хорошо, и это «хорошо» вырывается наружу против воли. Гермиона поймала этот смех. И мельком подумала, что это один из лучших звуков, которые она слышала за всё это плавание. Партия закончилась. Гермиона выиграла, с тем счётом, какой был возможен лишь при стечении определённых обстоятельств, о которых она предпочитала не задумываться слишком пристально. Она замерла в центре корта. Раскрасневшаяся, с ещё не сбившимся дыханием, с ракеткой в руке и тем особенным, живым, горячим ощущением в теле, которое остаётся после настоящего движения. Беллатрикс стояла у стены. Тоже чуть более живая, чем обычно. Чуть более открытая. Несколько прядей выбились из причёски, но она не спешила их убрать. а просто стояла, слегка опершись на ракетку, с выражением довольного человека, получившего удовольствие от хорошей игры. Гермиона подошла медленно. Через весь корт, не сводя с неё глаз. Прямо, открыто, со спокойствием человека, который принял внутри себя нечто важное и теперь просто идёт к этому. Остановилась близко. Посмотрела в тёмные глаза — снизу вверх, потому что Беллатрикс была выше и сказала: — Спасибо. Беллатрикс взглянула на неё. — За что? — в её голосе прозвучал лёгкий, почти неуловимый оттенок чего-то живого. Не удивления, а интереса. Того интереса, с которым ждут, что скажет человек, чьи слова действительно хочется услышать. — За игру, — ответила Гермиона. — И за то, что поддалась. Она рассмеялась открыто и легко, тем смехом, который рождается, когда произносишь правду и от этой правды тебе становится хорошо. Беллатрикс приоткрыла рот. — Я не... — начала она и не договорила. Потому что Гермиона встала на цыпочки и коснулась губами её губ. Это было просто. Одно движение, тихое, лёгкое, без предупреждения и без того секундного колебания, которое обычно стоит между намерением и действием. Она коснулась ее осторожно, как касаются чего-то, в чём уверены, но всё равно бережно, потому что не хочется торопиться. Беллатрикс замерла на долю секунды, как и в первый раз, та же внутренняя остановка человека, которого застали врасплох в самом хорошем смысле этого слова. А потом мягко ответила. Она не заметила, как ракетка опустилась куда-то, и руки нашли талию Гермионы. Тепло и уверенно. С той знакомой надёжностью, которая была именно её, именно Беллатрикс и ничьей больше. Поцелуй был невинным — сначала. Потом — стал другим. Не резко и торопливо, а постепенно, как что-то, что начиналось тихо и наконец обрело своё истинное русло. Глубже и теплее. С дыханием, которое сбивается само собой. Гермиона почувствовала, как руки на её талии сжались чуть крепче. Что-то внутри отозвалось на это горячо и безошибочно. Они стояли посреди пустого корта. Запах резины и дерева. Тихий гул корабля. Атлантика за бортом, и они здесь, в этом пространстве, которое принадлежало только им. Беллатрикс прервала поцелуй и немного отстранилась. Ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Смотрела на Гермиону: на раскрасневшиеся щёки, на растрёпанные волосы, на эти глаза, что смотрели на неё снизу вверх с тем выражением, от которого внутри у Беллатрикс становилось очень тихо и спокойно. Уголок её рта дрогнул. — А теперь, — сказала она тихо, с той лукавой интонацией, которую Гермиона слышала редко и которая каждый раз оказывалась неожиданной, — нам необходимо расслабиться. В её словах было нечто: обещание, лёгкость, то предвкушение человека, у которого план продолжается и впереди ещё много интересного. Гермиона смотрела на неё. — Расслабиться как? — спросила она. Беллатрикс широко улыбнулась, той улыбкой, которая открывает всё лицо и которую Гермиона теперь знала как одну из самых редких и самых подлинных вещей на этом корабле. И не ответила, а просто взяла её за руку и повела к выходу. Она шла следом за Беллатрикс. По коридорам, которые становились всё менее парадными и всё более практичными, вниз по лестнице, и думала, что расслабление по версии Беллатрикс Блэк будет чем-то вроде тихого чая в каюте или прогулки по палубе. Дверь открылась и Гермиона почувствовала тепло раньше, чем увидела что-либо. Влажное, плотное, обволакивающее тепло — такое, что проникает в лёгкие без усилий, заставляя тело реагировать раньше, чем разум успевает включиться. Аромат пара, эвкалипта и чего-то каменного. Тот неповторимый запах, который бывает только в хаммаме, и который невозможно ни с чем перепутать. Гермиона остановилась на пороге. — Хамам, — сказала Беллатрикс. С тем удовольствием человека, который любит хорошие сюрпризы. Не шумные, не театральные, а именно такие — тихие, точные, попадающие именно туда, куда нужно. Гермиона повернулась к ней. — На корабле есть хамам? — На этом корабле много чего есть, — ответила Беллатрикс. Они переоделись в просторные льняные простыни. Белые, мягкие и нагретые, в маленьких отдельных комнатках, которые пахли лавандой и свежим деревом. Гермиона возилась дольше, чем нужно. Не потому, что было сложно, просто задумалась на секунду, стоя в этой маленькой тёплой комнате, и подумала о том, каким был этот день. С утра завтрак, потом корт и поцелуй в пустом зале. А теперь — хамам. Она вышла. Беллатрикс ждала — уже готовая, в такой же простыне, с волосами, убранными вверх небрежно, несколько прядей выбились, и она не убирала их. Босые ноги на тёплом каменном полу. Без украшений, без всего того, что составляло обычный облик Беллатрикс Блэк. Гермиона подумала, что она прекрасна. Хамам был небольшим — светлый камень, низкие своды, в центре широкий нагретый помост. Пар стоял плотный, молочный, растворяя очертания и делая всё вокруг мягким, нереальным. Они сели рядом и заговорили. Разговор шел удивительно легко. С той лёгкостью, что бывает в тепле и полумраке, когда все преграды становятся мягче и слова приходят сами, без вечного внутреннего редактора, что обычно стоит между мыслью и её звучанием. Беллатрикс рассказывала о городах, которые видела. О Константинополе, где оказалась три года назад по делам и осталась на неделю дольше задуманного просто потому, что не хотела уезжать. О базарах, пропитанных запахом специй и кожи. О том, как сидела на крыше старого дома и смотрела на Босфор на закате. Гермиона слушала и представляла это. Узкие улочки, мозаику, золото куполов в вечернем свете. — Ты была одна? — спросила она. — Я всегда одна, — ответила Беллатрикс. Просто, без тени жалобы, как говорят о погоде. Гермиона посмотрела на неё. — Больше не будешь, — тихо сказала она. Беллатрикс повернулась. А потом что-то в её лице стало мягче. — Нет, — согласилась она. — Больше не буду. Беллатрикс рассказала про помощника, который хмурился с утра. Оказалось, он хмурился, потому что она отменила встречу с одним ужасно важным господином из Бостона, который ждал её три недели. Гермиона искренне засмеялась, тем смехом, что идёт из самой глубины. — И что теперь будет с господином из Бостона? — Подождёт ещё три недели, — с совершенным спокойствием ответила Беллатрикс. Гермиона по-настоящему расслабилась. Окончательно, без остатка, чего не было ни разу за всё плавание. Тепло пара обволакивало, усталость после сквоша приятно жила в мышцах, рядом был человек, с которым одинаково хорошо и молчать, и говорить. Она мельком подумала, с той расслабленной ясностью, которая бывает только в тепле, что ещё несколько дней назад она стояла на корме и смотрела в тёмную воду. А сейчас сидит здесь. В хаммаме на «Белламионике», в компании женщины, которая отменила встречу с господином из Бостона ради дня с ней. Жизнь была непредсказуемой. Когда они вышли Беллатрикс не остановилась у выхода. Она провела её дальше, в соседнюю комнату. Тихую, приглушённо освещённую, с запахом масел. Два массажных стола стояли рядом, накрытые белоснежными простынями, подготовленные. У каждого — женщина, молчаливая, профессиональная, с особым спокойствием людей, которые умеют делать своё дело хорошо. Гермиона остановилась. Она перевела взгляд на столы, затем на женщин, и наконец на Беллатрикс. — Ты и это тоже организовала заранее, — произнесла она. Это был не вопрос. — Разумеется, — ответила Беллатрикс. — Когда ты успела? — Пока ты дула губки за завтраком. Гермиона открыла рот и тут же закрыла. Беллатрикс смотрела на неё с тем лукавым, живым выражением, которое всякий раз казалось подарком. — Ложись, — сказала она мягко. — И ни о чём не думай. Последние слова прозвучали с особой интонацией, той, что означали: Беллатрикс знает, что Гермиона думает всегда. Постоянно, даже когда не хочет. Гермиона легла и закрыла глаза. Она почувствовала, как тёплые, умелые руки нашли её плечи и начали массаж. Медленно, глубоко, со знанием тела, какое бывает только у тех, кто делает это годами. На соседний стол тихо опустилась Беллатрикс. Гермиона слышала её дыхание. Запах масел, тихий плеск воды где-то вдалеке, и мерный гул корабля, несущего их вперёд. Она ни о чём не думала и просто была здесь. В этой комнате, в этом тепле, рядом с этим человеком. И этого было довольно. После массажа они шли по коридору. С особенной лёгкостью, что бывает после умелых рук и правильного тепла: когда всё напряжённое наконец отпускает, мир вокруг смягчается, шаги становятся тише, а мысли приходят реже и неспешнее. Гермиона шла и молчала. Не оттого, что нечего сказать, а потому что слова сейчас излишни. И они обе это знали. И никто не торопился их придумывать. Беллатрикс шагала рядом. С видом человека, у которого день складывается именно так, как хотелось: тихое, почти незаметное довольство, которое не выставляет себя напоказ. В каюте они переоделись, снова каждая на своей стороне, с той привычной деловитостью, которая уже успела стать родной. Гермиона выбрала что-то простое: лёгкое дневное платье, не для чужих глаз, а для того, чтобы было хорошо. Беллатрикс — как всегда, тёмное, как всегда, безупречное, но сегодня чуть мягче, без той строгости, что она надевала вместе с деловыми костюмами. Они были готовы. — Время обеда, — произнесла Беллатрикс. — Нужно подкрепиться. Гермиона кивнула и пошла. По привычке, по уже выученной за эти дни дороге: коридор, лестница, обеденный зал первого класса с его люстрами, белыми скатертями и тремя видами вилок. Она сделала несколько шагов. Рука Беллатрикс легла на её ладонь, и она потянула в другую сторону. Гермиона остановилась. Посмотрела на неё с немым вопросом, одним лишь взглядом. Беллатрикс хмыкнула. Короткий, довольный звук, с той лукавой ноткой, которая в её исполнении всегда означала: «у меня кое-что припасено». И пошла вперёд, не отпуская её руки. Гермиона последовала за ней по незнакомому коридору, чуть в стороне от главных путей, туда, где раньше не бывала. Они остановились перед дверью. Обычная с виду: тёмное дерево, медная ручка — ничем не лучше десятков других на этой палубе. Беллатрикс открыла дверь и отступила в сторону. Жестом приглашения, которым пользуются, когда хотят увидеть лицо человека в тот самый миг, когда он видит нечто впервые. Гермиона шагнула внутрь и остановилась. Зал был совсем небольшим по меркам «Белламионика», камерным. Но в этой камерности чувствовалось нечто особенное. Никакой парадной огромности главного обеденного зала, никакого ощущения сцены, где за тобой всегда кто-то наблюдает. Здесь всё было иначе: уютно, богато и тихо. Низкий потолок, с тёмными деревянными балками, с люстрой в несколько свечей, которые уже горели тёплым, живым светом. Стены обшиты панелями, с небольшими картинами в рамах — морскими, тёмными, с той особенной красотой живописи, которая не кричит. Одно широкое окно, с видом на воду, и Атлантика за ним была полуденной, синей и сверкающей. В центре был стол. Один. Небольшой, круглый, накрытый на двоих. Белая скатерть, две тарелки и приборы. В центре белые, живые цветы с тонким запахом. Хрусталь, серебро, всё то, что было и в главном зале, но здесь это не давило и не требовало соответствия. Здесь было просто красиво. Гермиона стояла и смотрела, а затем повернулась. Беллатрикс стояла у двери. Руки опущены, взгляд устремлён на Гермиону с тем выражением, которое та уже научилась разгадывать. Тихая радость человека, который что-то задумал и видит, что замысел удался. — Сегодня обед только для нас двоих, — произнесла она коротко и довольно хмыкнула. Гермиона смотрела на неё. На этот зал — на цветы, окно с видом на Атлантику. На женщину, которая всё это организовала. Утром, пока она надувала губы за завтраком, пока искала ее взглядом в зале и не находила. Которая всё это время думал о ней. — Ты подготовила всё с утра, — тихо сказала Гермиона. — С вечера, — просто поправила Беллатрикс. С вечера значит. Пока они лежали рядом, и Гермиона засыпала у неё на плече, а Беллатрикс ещё долго не спала и смотрела в темноту. Она думала об этом. О дне, который настанет. О хамаме, сквоше и этой маленькой комнате с белыми цветами. Она думала о ней. Внутри что-то сжалось. — Беллатрикс, — позвала она. — Присаживайся, — мягко ответила та. — Еду скоро принесут. Она неторопливо прошла к столу. Отодвинула ее стул и замерла в ожидании. Гермиона подошла и села. За окном сверкала Атлантика — синяя, бесконечная и живая. Бесшумно появился официант: единственный, молчаливый, с тем профессиональным присутствием человека, умеющего быть невидимым, когда нужно. Беллатрикс села напротив. Посмотрела на неё через стол и подняла бокал. — За наш день, — сказала она просто. Гермиона взяла свой бокал, взглянула на неё и почувствовала, как улыбается. Медленно, по-настоящему и без усилий. — За наш день, — согласилась она. Они выпили. За окном плыла Атлантика и день продолжался. Дверь за камердинером закрылась — тихо и окончательно. Весь зал был в их распоряжении. Полностью — без оговорок, без той постоянной фоновой публичности, которая была везде на «Белламионике», в каждом коридоре, каждом зале и за каждым столом, где всегда был кто-то, кто мог видеть, слышать, запоминать. Здесь никого. Только они двое, только этот маленький зал с тёмными балками и живыми цветами. — Ты сказала четыре человека обслуживания, — произнесла Гермиона, оглядывая зал. — Я не вижу ни одного. — Именно, — ответила Беллатрикс. — Они появляются по вызову. Она взяла маленький серебряный колокольчик, стоявший у края стола, и показала Гермионе. Гермиона смотрела на колокольчик, потом на Беллатрикс. — Ты тоже любишь уединение, — сказала она. — Очень, — ответила Беллатрикс просто. — Люди утомляют. Даже приятные. — Даже я? Беллатрикс посмотрела на неё. — Ты — нет, — сказала она тихо. Первыми принесли устрицы. Официанты появились беззвучно и камердинер, единственный, кому было дозволено входить без вызова, поставил блюдо и исчез с той скоростью, которая граничила с фокусом. Лёд, лимон и несколько капель чего-то тёмного — Гермиона не знала чего. Раковины лежали на колотом льду красиво, с той намеренной небрежностью, которая стоит большого мастерства. Гермиона смотрела на них. — Я никогда не ела устриц, — сказала она. — Знаю, — ответила Беллатрикс. — Откуда? — По тому, как ты смотришь на них. Она уверенно взяла раковину и показала, как нужно. Чуть сбрызнула лимоном и подняла к губам. — Не жуй, — сказала она. — Просто — почувствуй. Гермиона взяла свою раковину. Помедлила секунду и попробовала. Вкус океана. Не метафора, не образ, а самый настоящий океан: солёный, живой, с глубиной вкуса, которая раскрывается медленно и остаётся надолго. Она не ожидала, что вкус окажется настолько насыщенным и глубоким. — Хорошо? — спросила Беллатрикс. — Да, — честно ответила Гермиона. — Очень. Беллатрикс кивнула, с выражением человека, который и так знал ответ, но всё равно был рад его услышать. Потом был чёрный трюфель. Его принесли отдельно. Тонко нарезанный, с маслом и морской солью, на тёплом хлебе, который пах так, что Гермиона почувствовала это ещё до того, как тарелка опустилась на стол. Запах трюфеля был сложным, земляным, с той глубокой тяжестью, которая не бывает у простых вещей. Она ела медленно и внимательно, с тем особым вниманием к вкусу, которое появилось само, потому что всё здесь было сделано так, что торопиться было невозможно. Беллатрикс смотрела на неё с тихим удовольствием человека, который любит, когда другому хорошо. Потом — голубь. Маленький, аккуратный, с соусом цвета тёмного золота, с гарниром из чего-то зелёного и тонкого. Гермиона подняла взгляд на Беллатрикс, с лёгким вопросом. — Твой шеф-повар плывёт с тобой? — спросила она. — Разумеется, — сказала Беллатрикс. — Я не доверяю чужой кухне. В этом была такая безупречная, совершенно искренняя уверенность в собственных стандартах, что Гермиона засмеялась. Шампанское было просто потрясающим. Золотое в бокале, с пузырьками, которые поднимались медленно и торжественно, как маленькие праздники. Вкус сложный, с фруктовой кислинкой и глубиной, которая бывает только у очень хорошего и очень старого напитка. Гермиона сделала глоток и почувствовала, как тепло разошлось изнутри, мягко, без резкости дешёвого алкоголя. — Это не то, что я видела на вечеринках отца, — сказала она. — Нет, — согласилась Беллатрикс. — Насколько это дорого? — Достаточно, — сказала Беллатрикс, и в голосе не было снобизма, просто спокойное знание человека, для которого эта сторона жизни давно перестала быть темой для обсуждения. Десерт принесли последним. Темный шоколад с лакрицей, которая давала странный, неожиданно правильный горьковатый привкус. А поверх съедобное золото, тонкими листочками, которые ловили свет свечей и будто горели. Гермиона смотрела на это. — Золото, — сказала она. — Съедобное, — уточнила Беллатрикс. — Я знаю, что оно съедобное. Я просто... — Гермиона остановилась и подняла взгляд. — Ты ешь золото. — Иногда, — сказала Беллатрикс с абсолютной безмятежностью. Гермиона рассмеялась. Беллатрикс вторила ей — тихо, тем самым своим редким, сдержанным смехом. Потом появилась клубника. Просто небольшое блюдо с ягодами. Клубника была крупная, тёмно-красная, с зелёными хвостиками. Без украшений и соусов. Просто клубника, которая пахла летом и была здесь, на корабле посреди апрельской Атлантики, почти невозможной. Беллатрикс взяла одну ягоду и посмотрела на Гермиону с лукавым выражением лица и протянула клубнику. — Открой, — сказала она тихо. Гермиона смотрела на ягоду в её пальцах и почувствовала, как что-то тёплое прошло по груди. Она открыла рот. Беллатрикс поднесла клубнику аккуратно, медленно, с той намеренной бережностью движения, которая превращает простое в нечто совсем другое и Гермиона взяла её губами. Клубника была сладкой. Беллатрикс не сводила с неё глаз. В её взгляде было что-то тёмное, безмолвное, невыразимо глубокое и от этого у Гермионы что-то горячо загоралось где-то в самой глубине. Беллатрикс взяла другую ягоду и снова протянула. Они так и сидели в маленьком зале, где никого не было, где свечи горели тихо, и Атлантика сверкала за окном. Беллатрикс кормила её клубникой, одну за другой, медленно, без слов. И время, которое на этом корабле всегда двигалось не туда и не так — здесь, в этой комнате, замедлилось. Почти остановилось и это было прекрасно. Они вернулись в каюту в том особом состоянии, которое бывает после очень хорошего обеда. Не тяжёлом, не сонном, а именно в том, когда тело довольно, голова спокойна и весь мир вокруг кажется чуть мягче и добрее, чем обычно. Беллатрикс открыла дверь. Каюта встретила их запахом духов, масляной краски и того неуловимого личного, которое живёт в пространстве человека и не поддаётся описанию. Дневной свет падал через иллюминатор широкой полосой. Тёплый, послеполуденный свет, от которого всё вокруг становится янтарным и тихим. Гермиона вошла и остановилась посреди комнаты. Остановилась, без причины и просто почувствовала, что здесь хорошо. Что это пространство, за эти несколько дней, незаметно, помимо её воли стало своим. Тем местом, куда возвращаются. Она повернулась к Беллатрикс. — До бала ещё несколько часов, — сказала Блэк. — Несколько часов, — согласилась Гермиона. — Я хочу читать, — сказала Беллатрикс. — Я тоже, — сказала Гермиона. Что-то в воздухе между ними стало тёплым, тихим, само собой разумеющимся. Беллатрикс прошла к книжной полке, которую Гермиона изучала в первый вечер, с книгами, стоящими вразнобой, потрёпанными и живыми. Медленно провела пальцем по корешкам и остановилась. Гермиона не видела названия — только корешок, тёмный, потрёпанный по краям. Старая книга, читанная много раз. Беллатрикс посмотрела на неё. — Ложись, — сказала она тихо. Кровать приняла их обеих. Широкая, мягкая, с тем тяжёлым покрывалом, которое Гермиона помнила по прошлой ночи. Беллатрикс легла первой — откинулась на подушки, вытянулась и открыла книгу. Свет из иллюминатора падал на страницы. Гермиона легла рядом и опустила голову на плечо Беллатрикс. Просто так, будто делала так всегда. Будто это единственное правильное место — здесь, в изгибе ее плеча, где тепло и пахнет духами, к которым она давно привыкла и которые теперь значили для неё нечто совершенно конкретное. Беллатрикс не шелохнулась. Только рука дрогнула и легла Гермионе на плечо. Как кладут руку на что-то своё. Они молчали мгновение. — Что читаем? — спросила Гермиона. Беллатрикс наклонила книгу чуть вниз, чтобы было видно. Монтень. «Опыты». Текст на Французском, убористый, с пометками на полях сделанные карандашом, Гермиона узнала почерк. — Ты читала? — спросила Беллатрикс. — В переводе. — В переводе Монтень теряет половину себя, — сказала Беллатрикс. Не снисходительно, а просто как факт, который она установила давно и которому доверяет. — Тогда читай вслух, — сказала Гермиона. — По-французски. Беллатрикс посмотрела на неё с выражением человека, который не ожидал именно этого и которому это неожиданно понравилось. — Хорошо, — сказала она и начала. Французский у неё был настоящим. Не тем выученным, каким он бывает у людей, изучавших язык по учебникам и пользующихся им редко. А живым, с теми интонациями, которым не учат, которые существуют сами собой, потому что язык стал своим. Она читала негромко, ровно, с той мелодикой французского языка, что в её голосе звучала иначе, чем всё остальное. Мягче и округлее, словно этот язык открывал в ней нечто, что в других наречиях оставалось сокрытым. Гермиона слушала, понимала много, но не всё: французский у неё был читательским, книжным. Однако это не имело значения. Она слушала голос, слушала ритм, слушала, как слова складываются в предложения, а предложения, в страницы. И это было хорошо само по себе, просто слышать этот голос рядом, чувствовать тепло под щекой и краем глаза замечать страницу с карандашными пометками. — Что ты отметила здесь? — спросила она в какой-то момент. Беллатрикс остановилась и посмотрела на пометку. — «Нет ничего более естественного, чем желание умереть там, где родился» , — прочитала она и помолчала. — Я не согласна с ним в этом. — Где же ты хочешь умереть? — спросила Гермиона. — Еще не знаю, — ответила Беллатрикс. — Но не там, откуда начала. Гермиона думала об этом секунду. — Я тоже, — сказала она тихо. Беллатрикс снова начала читать. Так они и лежали. В послеполуденном свете, в каютной тишине, под ровное звучание французских слов. Беллатрикс читала: иногда останавливалась, переводила фразу или поясняла что-то. И это было уже не уроком, а чем-то иным, куда более личным. Как делятся тем, что любишь. Гермиона не заметила, как начала клониться в дрёму. Не заснула, а просто оказалась на той грани, где сон и явь смешиваются. Где голос становится частью тишины, а тишина — частью голоса. Беллатрикс читала и продолжала поглаживать плечо девушки. В какой-то миг голос затих. Гермиона краем сознания ощутила, как перевернулась страница, как Беллатрикс чуть сдвинулась, устраиваясь поудобнее. А рука на её плече отяжелела. Они обе уснули. Книга осталась лежать открытой. Страница с карандашными пометками, французские слова, которым никуда не нужно было спешить. За иллюминатором Атлантика несла их вперёд. До вечера было ещё достаточно времени. Но прямо сейчас, в эту самую минуту, был только: послеполуденный свет, раскрытая книга, тёплое плечо и ровное дыхание рядом. А главное тишина, в которой обеим было хорошо.