Белламионик

Гермиона проснулась первой. Вернее, не проснулась, а просто вернулась из той полудрёмы, в которую провалилась под французские слова, медленно и без усилий, как возвращаются из чего-то хорошего, не торопясь и не сожалея. Лежала неподвижно. Не потому, что боялась разбудить, а просто не хотела двигаться. Не хотела менять ничего в этом моменте, он казался подходящим. Тёплым. Тем самым, который хочется продлить не из жадности, а из того особого бережного чувства, с которым держат что-то хрупкое и ценное. Беллатрикс дышала ровно, глубоко и спокойно. Той безмятежной ровностью человека, который спит и которому по-настоящему хорошо. Книга съехала с груди и теперь лежала рядом, открытая всё на той же странице, с карандашными пометками на полях. Рука, лежавшая на плече Гермионы, отяжелела, той живой тяжестью, какая бывает только у спящего. Свет за иллюминатором изменился. Уже не послеполуденный. Гуще, теплее, с тем золотым оттенком, который приходит часа за два до заката, когда день начинает подводить итоги и делает это красиво. Время шло. Это было очевидно и при этом совершенно неважно, потому что Гермиона лежала и не двигалась. Она думала о том, что не хочет никуда. Совсем. Это понимание пришло тихо. Не как открытие, а как что-то, что уже было и просто стало наконец явным. Она не хотела вставать. Не хотела одеваться. Не хотела идти к матери и объяснять, где была. А еще больше она не хотела готовиться к балу с его люстрами и правильными улыбками. Она хотела остаться здесь. Именно так. С плечом под щекой, с этим теплом, с этим запахом духов, к которому она давно привыкла и который теперь означал — безопасность и покой. Что-то, рядом с чем не нужно переживать. Она чуть повернулась. Осторожно, медленно и оказалась чуть ближе. Плечо под щекой стало тверже, теплее. Она чувствовала сквозь ткань биение сердца Беллатрикс. Ровное, спокойное, живое. Своё. Это слово пришло само и Гермиона не стала его останавливать. Не стала проверять, разбирать, класть на весы разума, который обычно требовал доказательств и объяснений. Просто — своё. Этот человек стал своим. Когда именно, она не могла сказать точно. Может быть, на корме, когда руки обняли её и голос сказал — "доверься мне и закрой глаза". Может быть, раньше — у бара, когда спросили, чего ты хочешь впервые и по-настоящему. Может быть, ещё раньше — на палубе, когда бокал шампанского был поднят и тёмные глаза заметили, что она не пила. Не важно, когда, главное она поняла как хорошо ей с этим человеком. Пальцы её нашли руку Беллатрикс и чуть накрыли. Просто накрыли сверху, легко, как кладут руку поверх чего-то тёплого просто чтобы почувствовать. Не требуя чего-то и не тревожа. Просто — касаясь. Это было — то самое. Не то, о чём говорят громко или пишут стихи. Более тихое, более настоящее. Просто желание быть рядом — физически, кожей к коже, теплом к теплу. Чувствовать живого человека и стук его сердца. Тепло, которое идёт не от камина и не от одеяла, а от него самого. Она часто касалась её сегодня. Поняла это только сейчас, оглядываясь на день. На корте, когда Беллатрикс поправляла хват и пальцы касались её руки, она не торопилась отстраниться. В хамаме, когда сидели рядом и плечи иногда соприкасались, она не отодвигалась. За обедом, когда брала клубнику из её пальцев, задерживалась на секунду дольше, чем нужно. И сейчас лежала, и не двигалась, потому что двигаться означало разрушить этот момент, это тепло. Она хотела близости. Не в том смысле, который взрослые называют пошлым словом и который требует темноты и закрытых дверей. В другом — в том, который труднее объяснить и который, наверное, глубже. Просто быть рядом. Просто чувствовать, что кто-то есть. Что этот кто-то живой, тёплый и свой. Беллатрикс пошевелилась. Гермиона замерла. Но это было просто движение спящего человека. Женщина вздохнула, рука под её ладонью чуть сжалась и снова тишина. Снова ровное дыхание. Гермиона закрыла глаза и стала слушать ее ровное дыхание. За иллюминатором разгоралось золото — всё гуще и теплее. Бал был через два часа. Платье цвета Атлантики висело в шкафу и ждало. Мать ждала. Весь этот корабль с его расписаниями и правилами ждал. Но прямо сейчас было только это тепло. Только эта рука в её ладони. Только эта потрясающая женщина рядом. И Гермиона думала о том, что раньше не знала, что можно вот так. Просто лежать рядом с кем-то, и чтобы этого было достаточно. Чтобы этого было, пожалуй, больше, чем всё остальное. Но тишину нарушил настойчивый звук. Стук пришёл издалека. Сначала Гермиона не поняла, что это. Звук просто существовал где-то на краю сознания. Потом ещё раз. Беллатрикс проснулась. Гермиона почувствовала это по тому, как изменилось дыхание рядом. Стало короче, чётче, тем дыханием человека, который переходит из сна в явь быстро и полностью, без той долгой медлительности, которая бывает у людей, не привыкших к резким пробуждениям. Беллатрикс умела просыпаться сразу, Гермиона уже заметила это. Рука на её плече чуть сжалась. Беллатрикс поднялась плавно, без резкости, с той тихой грацией движений, которая была у неё всегда, даже сейчас, после сна, с растрёпанными волосами и в домашней одежде. Провела рукой по лицу быстро и коротко. Посмотрела на иллюминатор — на золотой вечерний свет, который за время их сна стал гуще и ниже. Стук повторился. — Войдите, — сказала Беллатрикс. Дверь открылась — камердинер, безупречный, с выражением лица, которое не менялось ни при каких обстоятельствах. Он окинул взглядом комнату. Книга на покрывале, два человека, послеполуденный беспорядок уютного отдыха и не изменился в лице ни на градус. — Мадам, — сказал он. — Скоро вечер. Время готовиться. Беллатрикс кивнула. — Хорошо. Он исчез тихо и мгновенно, как умел. Дверь закрылась. Беллатрикс повернулась к Гермионе. Та лежала на том же месте, где засыпала, с выражением человека, который проснулся, но ещё не решил, что с этим делать. Каштановые волосы рассыпались по подушке. Глаза девушки смотрели на неё тихо и немного сонно. Беллатрикс посмотрела на неё секунду. Потом сказала: — Тебя ждут в каюте напротив, тебе помогут собраться. Платье уже там. Гермиона слушала. Кивок вышел медленным, принятие без спешки. Потом она села и поправила волосы на автомате. Гермиона перевела взгляд на иллюминатор. На тот самый золотой свет, что возвещал: день кончился, начинается вечер. Но вечер этот будет другим. Парадным, нарядным, фальшивым, с теми людьми и теми улыбками, которых весь день не существовало. И что-то в ней украдкой сжалось. Тогда она посмотрела на Беллатрикс. — Мы встретимся уже на вечере? — спросила она. Голос вышел тихим, с той лёгкой грустью, которую она не успела спрятать. Маленькой грустью, которая бывает, когда хорошее заканчивается и нужно возвращаться к другому. Беллатрикс смотрела на неё. Что-то в её лице изменилось. То суховатое деловое выражение, которое она начала надевать при слове вечер, слегка опустилось. Она медленно подошла и встала рядом с кроватью. Подняла руку и провела ладонью по голове Гермионы. Медленно, от виска к затылку, с той нежностью, которую не объясняют и не называют, которая просто есть в движении руки. Гермиона закрыла глаза, потому что это прикосновение требовало именно этого. Темноты за веками, тепло ладони и этого момента, который был маленьким и при этом очень полным. — Нет, — сказала Беллатрикс тихо. Гермиона не открывала глаза. — Я зайду за тобой, — продолжила Беллатрикс. — И буду рядом весь вечер. — Правда? — спросила Гермиона. Тихо, почти шёпотом, с той детской интонацией, которая появлялась у неё, только тогда, когда она забывала следить за собой. Когда было хорошо и при этом немного страшно, что хорошее может оказаться ненастоящим. Беллатрикс медленно и нехотя убрала руку. — Разумеется, — сказала она. Одно слово. То слово, которое в её устах никогда не было пустым. Которое всегда было именно тем, что говорило: Будет так, как я сказала. Гермиона открыла глаза и посмотрела на неё снизу вверх. С постели, с растрёпанными волосами и тем открытым, тихим выражением, которое сегодня весь день жило на её лице. Она почувствовала, как что-то внутри выровнялось и успокоилось. Беллатрикс смотрела на неё. В тёмных глазах было спокойствие и уверенность. — Иди, — сказала она мягко. — Тебя ждут. Гермиона встала и нашла туфли. Поправила платье — то, простое, в котором дремала, оно помялось, но это было неважно, она переоденется. Беллатрикс наблюдала за ней спокойно, не торопя. У двери Гермиона остановилась и обернулась. — Весь вечер, — повторила она тихо. — Весь вечер, — подтвердила Беллатрикс. И уголок её рта едва заметно дрогнул. Гермиона вышла. Дверь закрылась за ней тихо. Беллатрикс осталась в каюте. В вечернем золотом свете, у кровати с примятым покрывалом и открытой книгой Монтеня. Она смотрела на закрытую дверь секунду. Потом подошла к зеркалу и стала собираться. Вечером — бал. Мужчина шёл впереди неторопливо. Той размеренной поступью людей, которые сопровождают и знают: их дело именно в этом — идти рядом, не торопить и не отставать. Гермиона шла следом. По коридору уже знакомому, по этим тёмным панелям и мягким лампам, по ковровым дорожкам, что за несколько дней утратили свою чуждость. Она шла и думала. Не о бале, не о платье, не о материнском слове при встрече. Она думала о послеполуденном свете, разлитом по каюте. О голосе, читавшем Монтеня по-французски. О руке, что медленно водила по её волосам. Они остановились перед дверью — не той, к которой она успела привыкнуть. Другой, чуть дальше по коридору, незнакомой. Мужчина безмолвно отворил её, поклонился и отступил. Гермиона перешагнула порог. Не её каюта — другая, специальная, для того чтобы готовиться. Просторная, с широким зеркалом во всю стену. Туалетный столик был подготовлен. Щётки, флаконы, шпильки в маленьких фарфоровых блюдцах, всё разложено с той аккуратностью, которая говорит о том, что кто-то думал об этом заранее и думал тщательно. Три женщины ждали. Молчаливые, профессиональные, с тем спокойным присутствием людей, которые умеют делать своё дело и не считают нужным это обсуждать. Они поклонились, и первая сразу подошла. Девушке принесли платье. Она заметила его прежде, чем оно возникло полностью. Краем, глубокой синью, тяжёлым шёлком, чьё движение не походило на движение простой ткани: оно было медленнее, величественнее, насыщеннее. И в тот же миг что-то внутри неё смолкло. Платье развернули. При дневном свете оно было другим, более глубокого цвета и будто живое. Тёмно-синий шёлк переливался при каждом движении. От почти чёрного в тени до яркого, насыщенного синего там, куда падал свет. Серебряная вышивка на лифе была едва заметной. До тех пор, пока свет не находил её, и тогда она вспыхивала вся сразу, как звёзды, которые не видны до тех пор, пока глаза не привыкнут к темноте. Гермиона стояла и смотрела. — Позвольте, — тихо сказала одна из женщин. Они работали слаженно, молчаливо, с той профессиональной точностью, которая не требует слов. Одна занялась волосами — Гермиона сидела перед зеркалом и чувствовала, как умелые пальцы делают что-то, чего она сама никогда не смогла бы повторить. Другая занялась лицом. Лёгкие прикосновения, почти невесомые и в зеркале что-то менялось. Не сильно, просто становилось яснее. Третья держала платье наготове. Гермиона смотрела в зеркало. На своё лицо, которое было её лицом, но сегодня вечером немного другим. На волосы, в которых что-то изменилось, то, что должно было произойти давно. На свои руки, которые лежали на коленях спокойно, без того привычного напряжения, которое жило в пальцах последние дни. Она была спокойной. По-настоящему, изнутри. Потом пришло время платья. Она встала и женщины обступили её. Шёлк скользнул вниз плавно, как ложится вода. Платье идеально село. Точно, без единой лишней складки, как будто было сшито именно для неё. Потому что было — именно для неё. Она поняла это, когда ткань легла. Беллатрикс заказывала его по ее меркам. Подумала о ней заранее, тогда, когда Гермиона ещё не знала ни о каком платье. Маленькие, жемчужные пуговицы на спине закрылись одна за другой. Гермиона посмотрела в зеркало и не узнала себя сразу. Не потому, что была другой, а потому что была собой, но той версией себя, которую она обычно не видела. Той, которая существовала под всеми слоями правильности, осторожности и привычки быть незаметной. Платье вытаскивало наружу что-то, что было всегда, просто не выходило. Потом украшение. Одна из женщин поднесла коробочку. Бархатную, тёмно-синюю, ту самую и открыла. Синий камень в бриллиантах лежал на атласе. Ловил свет, горел, и был — цвета той воды, которая несла их обеих уже несколько дней. Гермиона позволила надеть его. Холодный металл коснулся ключиц — на секунду, потом согрелся. Камень лёг в основание шеи. Гермиона смотрела в зеркало на украшение и вспоминала руки, надевавшие его впервые. Голос у виска: Всё самое лучшее будет для тебя. Она сделала глубокий вдох. Женщины тихо отступили, с тем профессиональным финальным взглядом мастеров, которые смотрят на готовую работу и видят, что работа — хорошая. Гермиона стояла перед зеркалом. Синее платье. Серебряные звёзды на лифе. Украшение цвета Атлантики. Волосы мягкие, живые, с правильными прядями. Она думала о Беллатрикс. О том, что та сейчас где-то в своей каюте — тоже готовится. Тоже надевает что-то тёмное и безупречное. Тоже, может быть, думает о ней. Я зайду за тобой. Взгляд Гермионы упал на дверь и внутри отозвалось знакомое тепло. То самое, что зарождалось под рёбрами и тянулось вверх, не спеша, но с той неумолимостью, с какой поднимается только всё по-настоящему хорошее. Она ждала. Стук пришёл именно тогда, когда она думала о нём. Гермиона стояла у зеркала. Она бросила последний взгляд, тот самый, финальный, которым сверяют не черты лица, а внутреннюю готовность, и услышала. Три удара. Негромких, уверенных, с той особой ритмичностью, которую она уже успела узнать. Она пошла к двери, открыла и замерла. Беллатрикс стояла на пороге. Костюм был, разумеется, черным. Но таким чёрным, таким безупречным, что это слово казалось недостаточным. Брюки с идеальной стрелкой. Жакет приталенный, с острыми лацканами. С той архитектурной точностью кроя, какая бывает только у вещей, сшитых руками, для конкретного человека, с полным пониманием того, что именно нужно подчеркнуть. Под жакетом — белая рубашка, воротник открытый. Без галстука. Без броши. Ничего лишнего. Волосы убраны строго и высоко. С той выверенностью, которая стоила времени и умелых рук. Никаких украшений, только тот самый фамильный браслет на запястье. Она была какой-то нереальной, невозможной в своей красоте. Гермиона стояла с открытым ртом и молчала. Она просто молчала, потому что слов не было. Всё, что можно было сказать, казалось недостаточным для того, что она видела. Беллатрикс Блэк в этом костюме была не просто женщиной — она была силой. Живой, элегантной, неотразимой. Силой, от которой под кожей вспыхивало тепло, а внутри воцарялась такая тишина, будто мир перестал дышать. Беллатрикс смотрела на неё. Взгляд скользнул медленно. Сверху вниз, от волос к украшению, от украшения к платью, от платья к туфлям. С той оценивающей внимательностью, с какой художник смотрит на законченную работу. А затем обратно к лицу и глазам. — Ты потрясающе выглядишь, — сказала она тихо. Просто. Без украшений, без той светской витиеватости, с которой говорят комплименты в залах первого класса. Просто сказала то, что видела. Гермиона наконец закрыла рот. — Ты тоже, — сказала она. И этого было совершенно недостаточно для того, что она думала на самом деле. Но больше слов не нашлось. И Беллатрикс по тому, как чуть дрогнул уголок её рта — кажется, поняла это. — Пойдём, — сказала она. Они шли по коридору рядом. Плечом к плечу, и Гермиона чувствовала на себе взгляды встречных людей. Беллатрикс шла спокойно, как ходят люди, которые никогда не думают о том, смотрят на них или нет. Просто шла рядом с ней. Они поднялись по главной лестнице. Парадной, с широкими ступенями и перилами красного дерева и оказались у дверей большого бального зала. Высокие двери были открыты. Изнутри доносился гул голосов, музыка, тот особый звук большого собрания людей, которые нарядились и пришли быть увиденными. Беллатрикс остановилась и повернулась к Гермионе. — Готова? — спросила она. Гермиона смотрела на двери. На свет, который лился оттуда, на силуэты людей внутри. На всё то, к чему она сейчас войдёт — публичное, парадное, со своими правилами, улыбками и взглядами. — Не совсем, — сказала она. Беллатрикс посмотрела на неё вопросительно, чуть наклонив голову. Гермиона шагнула вперёд и встала на цыпочки. Она поцеловала Беллатрикс. Мягко, коротко, с той нежностью, которая была уже своей, которую не нужно было объяснять. Здесь, у дверей бального зала, в свете люстр и звуке музыки. Беллатрикс улыбнулась. По-настоящему широко, живо, той улыбкой, которую Гермиона видела нечасто и которая каждый раз была как что-то редкое и очень ценное. Улыбкой, которая меняла всё лицо и открывала что-то внутреннее — тёплое, своё. — Теперь готова, — сказала Гермиона и улыбнулась сама. Беллатрикс чуть покачала головой, с лёгким, довольным выражением и протянула локоть. Гермиона взяла. Её рука уже привычно легла на руку Беллатрикс и они шагнули вперёд. Двери открылись. Зал был огромным. Гермиона видела его впервые — обеденный зал она знала, но это было другое. Бальный зал «Белламионика» был устроен иначе. Выше, просторнее, с высокими потолками, от которых перехватывает дыхание. Вверху горели все люстры — огромные, каждая в сотни огней, и свет от них струился живой, мерцающий, праздничный. Внизу блестел паркет. Натёртый до зеркальной глади, где переплелись отражения юбок, огней и кружащихся пар. В дальнем конце зала играл оркестр. Настоящий, с тем густым, но не тяжёлым звуком, что наполняет пространство, не сковывая его. Гости были уже почти в сборе. Нарядные, светские, с улыбками и разговорами, которые здесь не менялись никогда. Несколько голов сразу повернулось, когда они вошли. Гермиона ощутила это тотчас — взгляды, внимание, тот безмолвный ток, который пробежал по залу, как волна по воде. Но сегодня — это не давило. Сегодня она стояла у входа в бальный зал «Белламионика», в платье цвета Атлантики, с украшением на ключицах, сжимая руку Беллатрикс и смотрела на всё это спокойно, почти с интересом. С тем особым ощущением человека, который знает, что рядом есть кто-то, и от этого знания весь остальной мир становится чуть менее важным и чуть более красивым. Беллатрикс чуть наклонилась к ней. — Вон там твоя мать, — сказала она тихо. — Она уже видит тебя. Гермиона посмотрела. Элен Грейнджер стояла у дальней стены. В своём лучшем платье, с отцом рядом и смотрела на дочь. Лицо у неё было таким, что Гермиона почувствовала что-то тёплое и сложное одновременно. Гордость и облегчение. И что-то ещё, более личное, то, что матери чувствуют, когда видят своих детей счастливыми. Мать улыбнулась. Гермиона улыбнулась в ответ. — Идём? — спросила Беллатрикс. — Идём, — сказала Гермиона. И они шагнули внутрь — вдвоём, плечом к плечу. В сияющий зал, в переплетение музыки и огней, туда, где вечер уже затаил дыхание в ожидании. Вечер проходил спокойно. Спокойно, то слово, которое Гермиона раньше никогда бы не применила к балу. Балы были шумными, утомительными, с их обязательными разговорами, обязательными улыбками и обязательным счастьем, которое нужно было изображать так хорошо, чтобы никто не заметил подделки. Но сегодня все было иначе. Едва они вошли в зал, Беллатрикс сделалась хозяйкой. Не церемонной распорядительницей, а той, естественной и единственной, чьё присутствие зал принимает как данность. И принимает безоговорочно. — Мадам Блэк, — сказал кто-то рядом, и в голосе было то особенное уважение, которое не купишь и не заслужишь одним положением. Беллатрикс коротко кивнула, с той лёгкой улыбкой, которую она выдавала миру на таких мероприятиях, вежливой и немного отстранённой. Она повернулась к Гермионе. — Сейчас будет много имён, — сказала тихо, почти шёпотом, для неё одной. — Можешь не запоминать. Большинство не стоит твоего внимания. Гермиона чуть улыбнулась и почувствовала, как напряжение, которое она не заметила в себе до этого момента, отпустило ещё больше. Первым подошёл седой мужчина в безупречном фраке. С орденской ленточкой, с выправкой, которая бывает у людей, всю жизнь носивших мундир, даже когда мундира уже нет. — Мадам Блэк, — сказал он, целуя её руку с той старомодной галантностью, которая уже почти исчезла из мира. — Вы прекрасны, как всегда. — Адмирал, — ответила Беллатрикс ровно, но Гермиона почувствовала в её голосе нотку тепла — редкую и искреннюю. — Вы слишком добры. Адмирал перевёл взгляд на Гермиону. Внимательный, изучающий, но без той оценивающей тяжести, которую она привыкла чувствовать на таких мероприятиях. — А это, должно быть, та самая молодая леди, — сказал он. — Та, о которой говорят уже несколько дней. Гермиона почувствовала, как щёки чуть теплеют. "О которой говорят" — это означало, что Беллатрикс говорила о ней. Представляла ее заранее. — Гермиона Грейнджер, — сказала Беллатрикс спокойно, и в этом спокойствии было что-то большее, чем просто представление. — Моя будущая жена. Слова прозвучали просто и естественно. Как нечто решённое и не требующее обсуждения. Адмирал поклонился Гермионе, с той же серьёзностью, с какой он кланялся Беллатрикс. — Мои поздравления, мадемуазель. Вы осчастливили женщину, которую я знаю не одно десятилетие. И я знаю, как трудно ей даётся счастье, но вы сумели. Гермиона не знала, что ответить, но Беллатрикс чуть сжала её руку, и этого было достаточно. Потом были другие. Важный промышленник из Лиона — с тяжёлым подбородком и внимательными глазами, который говорил о стали и поставках, но смотрел на Гермиону так, будто видел в ней нечто большее, чем просто спутницу Беллатрикс. Его жена — маленькая, живая, с улыбкой, которая не гасла — отвлекла Гермиону на пять минут разговором о книгах, и Гермиона вдруг поняла, что говорит о Монтене, о том самом, которого читала сегодня днём, и что говорит легко, без той привычной осторожности. Пожилая пара из Милана. Граф и графиня, оба в чёрном, оба с той усталой элегантностью людей, которые видели слишком много балов за свою жизнь. Графиня долго смотрела на украшение на шее Гермионы. На синий камень в бриллиантах и потом тихо сказала по-итальянски что-то, чего Гермиона не поняла, но что заставило Беллатрикс улыбнуться. — Что она сказала? — спросила Гермиона, когда они отошли. — Сказала, что я наконец сделала правильный выбор, — ответила Беллатрикс и не добавила ничего больше. Отец Гермионы стоял у стены с бокалом шампанского и смотрел на дочь с выражением, которое трудно было описать просто словами. Гордость, растерянность. И та тихая печаль отцов, которые видят, что дети выросли и ушли в ту жизнь, куда они не могут последовать. — Папа, — сказала Гермиона, подходя к нему. Беллатрикс осталась на секунду позади. Давая им пространство, и этот жест Гермиона заметила и запомнила. — Ты прекрасна, — сказал отец просто. — Мать не может оторвать от тебя глаз. Гермиона посмотрела на мать. Та разговаривала с какой-то дамой, но взгляд её то и дело возвращался к дочери. — Она рада за тебя, — добавил отец тихо. — Мы оба. — Даже не до конца понимая? — спросила Гермиона. Отец помолчал. потом поставил бокал на поднос проходящего официанта и взял Гермиону за руку. — Дочь, — сказал он. — Я видел тебя вчера, сегодня утром и сейчас. Ты — другая с ней. Счастливая и настоящая. Я не знаю, что именно произошло за эти дни, и, наверное, не узнаю никогда. Но я вижу, что эта женщина… — он кивнул в сторону Беллатрикс, которая стояла в паре шагов, делая вид, что рассматривает люстру, — …сделала с тобой что-то хорошее. То, чего мы с матерью не смогли. И за это я ей благодарен. Гермиона почувствовала, как глаза защипало. — Папа… — Иди, — сказал он мягко. — Танцуй и будь счастлива. Мы потом ещё поговорим. У нас будет время. Прошел час, затем второй. Гермиона разговаривала, улыбалась, представлялась, запоминала и забывала имена. Беллатрикс была рядом. Не всё время, она, как хозяйка, должна была уделять внимание и другим гостям, но каждый раз, когда Гермиона поворачивала голову, она находила её взглядом. Беллатрикс была где-то в зале. Разговаривала, слушала, кивала и каждый раз, когда их взгляды встречались, она чуть задерживалась на Гермионе на секунду дольше, чем требовали приличия. И Гермионе этого было достаточно. Но к концу второго часа она почувствовала лёгкую усталость, которая не имеет ничего общего с физической. Усталость от впечатлений, от новых лиц, от того, что нужно быть всё время — здесь, в моменте, не выпадать. Она стояла у колонны, с бокалом шампанского, которое она так и не допила, и смотрела на танцующие пары. Музыка была медленной. Той, под которую танцуют близко, почти касаясь лбами, ту, которую не танцуют с первыми встречными. — Скучаешь? Голос Беллатрикс прозвучал рядом. Тихо, с той ноткой, в которой была и насмешка, и нежность, и что-то ещё, более тёплое. Гермиона повернула голову. Беллатрикс стояла рядом. В своём чёрном костюме, безупречная, с лёгким румянцем на скулах, который появился от духоты и шампанского. — Немного, — призналась Гермиона. — Устала. Беллатрикс смотрела на неё секунду. Потом протянула руку ладонью вверх, приглашая. — Потанцуем? Гермиона поставила бокал и вложила свою руку в её. Оркестр играл что-то медленное, Беллатрикс вела. Это было не то, к чему привыкла Гермиона. В её мире танцы были формальными, с выверенными шагами, с дистанцией, которая полагалась между партнёрами. Но Беллатрикс танцевала иначе. Она вела уверенно, мягко, с той силой, которая не давит, а направляет. Рука на талии Гермионы была твёрдой и лёгкой одновременно. Она держала, но не сжимала. Другая рука мягко сжимала пальцы Гермионы, в такт музыке. Гермиона смотрела на неё. Так близко, как не смотрела ещё ни на кого в танце. Видела линию скулы, тёмные глаза, в которых отражался свет люстр и ту лёгкую улыбку, которая жила в уголках губ. — Ты потрясающе танцуешь, — сказала Гермиона тихо. — Я знаю, — ответила Беллатрикс без ложной скромности. Она улыбнулась чуть шире. Гермиона засмеялась и почувствовала, как рука на талии чуть сжалась в ответ. Они танцевали долго. Один танец сменился другим, потом третьим. Музыка то ускорялась, то замедлялась, но Беллатрикс не отпускала её, и Гермиона не хотела, чтобы отпускали. Они двигались вместе легко, естественно, как будто танцевали не в первый раз, а в сотый. Как будто их тела знали этот танец задолго до того, как они встретились. Люстры плыли над ними, огни мерцали. Другие пары появлялись и исчезали, но Гермиона почти не замечала их. Для нее был только этот круг, только эта музыка, только эти руки. К концу третьего танца она почувствовала, как ноги начали слегка гудеть. Не сильно, но ощутимо, а дыхание стало чуть чаще. Беллатрикс, кажется, почувствовала это раньше. Потому что замедлила движение, потом остановилась совсем, не отпуская рук. — Устала, — сказала она. — Немного, — снова призналась Гермиона. Беллатрикс кивнула и повела её с танцпола, прокладывая путь между парами с той лёгкостью, которая была у неё во всём. Они вышли на свежий воздух. Терраса была почти пустой. Несколько пар стояли у перил, разговаривая тихо, но в дальнем конце было свободно. Ночной воздух был прохладным, после духоты зала он казался почти холодным, но приятно освежающим. Беллатрикс сняла пиджак и накинула Гермионе на плечи. — Простудишься, — сказала она. Пиджак хранил тепло её тела и её запах. Гермиона запахнулась в него, как в одеяло. Они стояли у перил, глядя на тёмную воду. Атлантика была почти чёрной, только лунная дорожка тянулась от горизонта к кораблю — Ты хорошо держалась сегодня, — сказала Беллатрикс тихо. — Многие устают раньше. — Я не просто держалась, — ответила Гермиона. — Мне было… хорошо. Правда. Она помолчала. — Твои гости… они другие. Не такие, как я думала. — И какие же они? Гермиона пожала плечами, укутанными в чужой пиджак. — Не знаю. Холодные, фальшивые. А они… настоящие. Даже когда говорят светские вещи, чувствуется, что за ними есть что-то. Беллатрикс смотрела на воду. — Я не держу рядом фальшивых людей, — сказала она просто. — Смысла нет. Гермиона повернулась к ней. Беллатрикс стояла в одной рубашке. Белой, с открытым воротом, с закатанными рукавами. Высоко убранные волосы открывали шею. Длинную, красивую, ту, которую Гермиона хотела поцеловать. Но она не осмелилась. Вместо этого, просто положила голову на плечо Беллатрикс. Женщина не отодвинулась. Она подняла руку и провела пальцами по волосам Гермионы — медленно, успокаивающе, как делала днём в каюте. — Устала? — спросила снова. — Да, — выдохнула Гермиона. — Но хорошо устала. Они стояли на террасе, над Атлантикой, под бесконечным звёздным небом и холодной луной. Стояли и молчали. И в этой тишине было всё, что никогда не уместится в слова. Внутри, в зале, продолжал играть оркестр. Гости танцевали, пили шампанское, говорили о делах и пустяках. Но здесь, на террасе, был другой мир. Гермиона закрыла глаза. От пиджака всё ещё пахло Беллатрикс. Ночной воздух обжигал свежестью. А рука, перебиравшая её волосы, была до боли нежной. Гермиона отстранилась первой. Не резко, а мягко, чувствуя, что сонливость отступает, сменяясь спокойным, ровным вниманием к тому, что её окружало. Ночь, звёзды и лёгкий ветер с океана. — Не хочу возвращаться обратно, — сказала она. Беллатрикс посмотрела на неё чуть прищурившись. С тем выражением, которое Гермиона уже научилась читать как «я что-то придумала». — А мы и не вернёмся, — ответила Беллатрикс. Она взяла Гермиону за руку и повела не к дверям бального зала, а дальше по палубе, в сторону кормы, где огни были реже, где темнота была гуще. — Куда мы? — спросила Гермиона, но без тревоги, скорее с любопытством. — Просто гуляем, — ответила Беллатрикс. — Ты же не хочешь на бал. Это было правдой. Они шли по палубе первого класса. Широкой и пустынной в этот час, потому что все гости были внутри, танцевали и пили. Только редкие пары попадались им навстречу, они тоже искали тишины. Беллатрикс шла медленно, и Гермиона чувствовала, что прогулка эта не случайна. Что-то было в том, как Беллатрикс смотрела вперёд, как её пальцы чуть сжимали руку. — О чём ты думаешь? — спросила Гермиона. — О машинах, — ответила Беллатрикс. Гермиона удивлённо посмотрела на неё. — О машинах? — Да, — Беллатрикс улыбнулась той улыбкой, которая появлялась, когда она говорила о чём-то по-настоящему интересном для неё. — Знаешь, многие думают, что я живу только приёмами и балами. А я люблю скорость. Люблю, когда под капотом десятки лошадиных сил, и ты чувствуешь каждую. Гермиона слушала и видела, как меняется лицо Беллатрикс, становится живее, моложе что ли. — У меня есть коллекция, — продолжила Беллатрикс. — Несколько машин. И знаешь, где они сейчас? — Где? — В грузовом отсеке «Белламионики». Я взяла их с собой. Гермиона остановилась. — Прямо здесь? На корабле? — А ты думала, мы только чемоданы возим? — Беллатрикс усмехнулась. — Грузовой отсек этого лайнера размером с небольшой ангар. Там не только мои машины. Но мои — самые красивые. В её голосе была гордость. Не хвастливая, а та, спокойная, которая бывает у людей, уверенных в своём вкусе. Гермиона почувствовала, как внутри просыпается любопытство. То самое, жадное, которое она знала с детства. Когда хотелось заглянуть в каждый угол и понять каждую вещь. — Я хочу их увидеть, — сказала она. Беллатрикс повернулась к ней. В свете редких ламп её глаза блестели. — Правда? — Правда. Очень. Беллатрикс смотрела на неё изучающе, но тепло. Потом уголок её рта дрогнул в той полуулыбке, которая уже стала привычной. — Признаться, я думала улизнуть и погулять, — сказала она, и в голосе было что-то шаловливое, то, что Гермиона видела редко и что каждый раз трогало её до глубины. — Но прогулка до машин, тоже отличное решение. Она мягко взяла девушку за руку, и они свернули в сторону служебного коридора. Спуск в грузовой отсек был недолгим. Металлическая лестница, длинный коридор с низким потолком, запах масла, бензина и резины, который становился всё сильнее с каждым шагом. Беллатрикс шла уверенно, как человек, который бывал здесь не раз. — Ты часто сюда спускаешься? — спросила Гермиона. — Когда плаваю на «Белламионике» — да. Иногда просто прихожу посидеть. Здесь тихо. Никто не найдёт, если не знать, где искать. Она толкнула тяжёлую дверь, и они вошли. Пространство было огромным. Высокие потолки, стальные балки, тусклый свет редких ламп, которые отбрасывали длинные тени. И машины. Гермиона замерла на пороге. Их было две. Стояли рядом, как две сестры — разные, но явно из одной семьи. Первая — тёмно-зелёная, почти чёрная в этом свете, с высоким радиатором, длинным капотом и большими спицованными колёсами. Она была похожа на карету из будущего — изящная, но основательная. С тем достоинством, которое бывает у вещей, сделанных на совесть. Запах кожи и лака смешивался с запахом машинного масла. Вторая — серебристая, чуть ниже, с более обтекаемыми формами, с медными фарами, похожими на глаза ночного зверя. Спортивная. Та, которая смотрелась так, будто готова сорваться с места в любую секунду. Гермиона подошла ближе. Медленно, как подходят к чему-то живому и красивому. — Это… — начала она и замолчала, не находя слов. — Это мои девочки, — сказала Беллатрикс за её спиной. В голосе была та тёплая гордость, которую люди чувствуют к тому, что любят по-настоящему. Гермиона обошла тёмно-зелёную. Провела пальцами по капоту — металл был прохладным, гладким и безупречным. — Какая модель? — спросила она. — Renault Type CB. 1911 год. Французская. Около двадцати пяти лошадиных сил. Максимальная скорость почти семьдесят километров в час. Гермиона присвистнула. — Для своего времени — это фантастика. — Для любого времени, — поправила Беллатрикс. — Она и сейчас даст фору многим. Если, конечно, найти ровную дорогу. Гермиона перешла ко второй. Серебристая оказалась ещё красивее вблизи. Низкая, широкая, с открытым верхом, с кожаными сиденьями тёмно-красного цвета. — А эта? — Hispano-Suiza Alfonso XIII. Тоже французская, но испанского происхождения. Говорят, король Альфонсо заказал себе такую же. Эта — быстрее и злее. Она для тех, кто не боится. — Для тебя, — тихо сказала Гермиона. Беллатрикс усмехнулась. — Да, для меня. Они стояли между двумя машинами в тишине грузового отсека, под тусклым светом ламп, в запахе масла и старого металла. Гермиона чувствовала, как что-то внутри неё радуется. Чисто, по-детски. — Я мечтаю научиться водить, — сказала она вдруг. Сказала и сама удивилась тому, как легко это вышло. Не было привычной паузы, в которой она взвешивала, стоит ли говорить то, что думает. Просто сказала. Беллатрикс повернулась к ней. Смотрела внимательно, изучающе, но без тени насмешки, которую Гермиона иногда видела в глазах других, когда говорила о своих желаниях. — Правда? — спросила Беллатрикс. — Правда. С детства, но у нас не было машины, а потом… — она пожала плечами. — Потом я как-то привыкла, что это не для меня. Беллатрикс молчала секунду. Потом подошла ближе так, что Гермиона чувствовала тепло её тела, даже в прохладе отсека. — Я научу тебя, — сказала она. Просто и без лишних слов. Гермиона подняла на неё глаза. — Научишь? — Да. Когда вернёмся на землю. Найдём место, где никого нет, и я покажу тебе, что такое настоящая скорость. Гермиона почувствовала, как улыбка расползается по лицу. Широкая, почти детская, та, которую невозможно спрятать. — Это обещание? Беллатрикс смотрела на неё. На эту улыбку, на глаза, в которых горело то самое живое любопытство, которое она заметила в первый день и что-то внутри неё переворачивалось. Тихо, безболезненно, но основательно. — Это обещание, — сказала она и протянула руку. Гермиона взяла её и они постояли так ещё немного, между двумя машинами, которые молча хранили этот маленький, тёплый момент.