Белламионик

Гермиона смотрела на серебристую машину и не могла отвести взгляд. — Можно? — спросила она тихо. — Просто посидеть внутри? Беллатрикс наблюдала за ней. За этим живым, жадным блеском в глазах, который делал Гермиону почти ребёнком. Такой она нравилась Беллатрикс особенно сильно. Настоящей, без фальши, без той взрослой осторожности, которую девушка носила как платье, сшитое не по размеру. — Садись, — сказала Беллатрикс. Гермиона открыла дверцу. Металл мягко щёлкнул, кожаное сиденье приняло её с тем особым, упругим комфортом, который бывает только у старых, дорогих вещей. Она провела ладонями по рулю — тонкому, деревянному, отполированному до гладкости многими милями. Пальцы скользнули по рычагам переключения передач, по блестящим циферблатам на приборной панели. — Это невероятно, — выдохнула она. Беллатрикс стояла у открытой дверцы, опираясь локтем на её край, и смотрела. В тусклом свете грузового отсека лицо Гермионы было ожившим. Не просто красивым, а живым, горящим изнутри тем огнём, который Беллатрикс видела в ней в первый раз, на палубе, когда та смотрела на океан и не знала, что за ней наблюдают. — Хочешь представить, что мы едем? — спросила Беллатрикс. — Очень, — ответила Гермиона, и сама удивилась тому, как по-детски прозвучал её голос. Беллатрикс обошла машину. Открыла дверцу с другой стороны и села. Пространство внутри Hispano-Suiza было тесным. Для двоих, для тех, кто не боится касаться плечами и дышать одним воздухом. Беллатрикс села и повернулась к Гермионе. — Заводи, — сказала она. — Чего? — Руку на рычаг. Другую на руль. Представь, что ты ведёшь. Гермиона послушалась. Неловко, непривычно, но с той серьёзностью, с которой делают что-то впервые и очень хотят сделать правильно. Пальцы легли на холодный металл рычага и ладонь обхватила руль. — И куда мы едем? — спросила она, не отрывая взгляда от лобового стекла, за которым был только тёмный металл стен грузового отсека. — Туда, где нет никого, — сказала Беллатрикс тихо. — Дорога вдоль моря. Солнце садится, асфальт сухой и ты давишь на газ. Гермиона улыбнулась краем губ, не поворачивая головы. — Как быстро? — Так быстро, как хочешь. — Я хочу очень быстро. — Тогда жми. Гермиона выдохнула и в этом выдохе было что-то похожее на то, что чувствуешь, когда машина и правда трогается с места. Иллюзия была полной. Тепло сиденья, запах кожи, близость Беллатрикс, которая сидела так близко, что Гермиона чувствовала её дыхание на своей щеке. — Хорошо, — сказала Гермиона. — Здесь хорошо. Она повернула голову и встретилась с глазами Беллатрикс. Тёмными, глубокими, с тем выражением, которое Гермиона уже научилась читать как «я смотрю на тебя и не могу насмотреться». Беллатрикс не отводила взгляда. Улыбалась, тем особенным изгибом губ, который был только для Гермионы, только в такие моменты, когда они были вдвоём и никто не видел. — Ты красивая, когда мечтаешь, — сказала Беллатрикс. — Я всегда мечтаю, — ответила Гермиона. — Просто раньше мне было стыдно. — А сейчас? — Сейчас нет. Беллатрикс медленно подняла руку. Кончиками пальцев провела по щеке Гермионы. От виска к подбородку, легко, как проводят по поверхности воды. Гермиона перестала дышать. Не от страха, а от того, что внутри было слишком много эмоций. Слишком много тепла, слишком много близости, слишком много этого взгляда, который говорил больше, чем любые слова. — Белла, — прошептала она. Но договорить не смогла. Потому что Беллатрикс наклонилась ближе. Медленно, давая время отстраниться, если она захочет, но Гермиона не отстранилась. Не могла и не хотела. Первый поцелуй был робким. Губы Беллатрикс были мягкими, чуть солоноватыми от морского ветра, которым они дышали на палубе. Она целовалась так же, как танцевала. Уверенно, но не настойчиво, давая Гермионе вести, если та захочет. Гермиона не вела. Она просто отвечала. Сначала неуверенно, потому что губы не слушались, потому что сердце билось где-то в горле, потому что это было ново и совершенно непохоже на то, что она представляла, когда думала о поцелуях раньше. Рука Беллатрикс скользнула ей на затылок. Пальцы перебирали волосы, мягко, успокаивающе, и этот жест сделал что-то с Гермионой. Она выдохнула прямо в губы Беллатрикс и почувствовала, как та улыбнулась. — Ты дрожишь, — прошептала Беллатрикс, не отрываясь. — Это не от холода, — ответила Гермиона и потянулась сама. Второй поцелуй был другим. Гермиона нашла губы Беллатрикс уже увереннее. Беллатрикс ответила тем же. Рука на затылке сжалась чуть сильнее, другая рука легла на талию, притягивая ближе, и Гермиона поддалась и сама не заметила, как оказалась почти на коленях у Беллатрикс. Пространство между ними исчезло совсем. Салон Hispano-Suiza был тесным, идеально тесным для этого. Каждое их движение отзывалось скрипом кожи. Грузовой отсек был тихим и тёмным. Никого, только они и эти две старые машины, которые были молчаливыми свидетелями их близости. Беллатрикс целовала её так, как будто у них была вечность. Медленно, глубоко, с той особенной нежностью, которая бывает только у сильных людей, когда они позволяют себе быть мягкими. Её пальцы блуждали по спине Гермионы. По шёлку платья, по позвонкам, которые легко было пересчитать через тонкую ткань. Гермиона потеряла счёт времени. Были только губы, только руки, только тепло, которое становилось всё жарче. Только этот полумрак, в котором лица были близко, а глаза блестели в темноте. — Я хочу… — начала Гермиона и не закончила. Потому что не знала, чего именно хотела. Всего, слишком много всего. Чтобы это не кончалось. Чтобы Беллатрикс не останавливалась. Чтобы этот момент растянулся на всю жизнь. Беллатрикс отстранилась, на сантиметр, только чтобы видеть лицо Гермионы. — Чего ты хочешь? — спросила она тихо. Голос сел — низкий, чуть хриплый, и это звучало так, что у Гермионы что-то перевернулось внутри. — Тебя, — сказала Гермиона. — Хочу тебя. Всё время. Каждый день. Не только сегодня. Слова вышли сами. Без фильтра, без той внутренней цензуры, которая обычно включалась, когда нужно было говорить о важном. Просто голая правда. Беллатрикс смотрела на неё. И в её глазах была та же правда, та же жадность. То же «я не хочу, чтобы это кончалось». — Я никуда не уйду, — сказала Беллатрикс. — Я здесь, с тобой. Гермиона потянулась к ней снова и на этот раз поцелуй был не робким и не нежным. Он был жадным, голодным. Тем, который не просит, а берёт. Тем, от которого перехватывает дыхание и кружится голова. Беллатрикс ответила тем же. Руки сжимались и разжимались, платье сбилось, шпильки в волосах Гермионы начинали выпадать одна за другой, падая на кожаное сиденье с тихим звоном. Беллатрикс целовала её шею. Линию от уха до ключицы, туда, где бился пульс. Гермиона запрокинула голову и закрыла глаза. Машина чуть качнулась на рессорах. От их движений, от их тел, от этой живой, нетерпеливой энергии, которая заполнила тесный салон. — Здесь не очень удобно, — прошептала Беллатрикс куда-то в плечо Гермионы. — Мне плевать, — ответила Гермиона и тихо засмеялась. Беллатрикс подняла голову и посмотрела на неё. Растрёпанную, со сползшим платьем, выпавшими шпильками, с глазами, которые блестели и улыбнулась той улыбкой, которую Гермиона хотела бы видеть каждый день до конца жизни. — Ты невероятная, — сказала Беллатрикс. — Я знаю, — ответила Гермиона, передразнивая её слова. И они снова поцеловались. Уже медленнее, потому что жадность уступила место чему-то более глубокому, более тихому. Тому, что не нужно торопиться. В грузовом отсеке «Белламионики» было тихо и темно. Две старые машины стояли рядом, и только одна из них чуть покачивалась на рессорах. В такт дыханию и их сердцам. Беллатрикс еле сдерживала себя. Это было трудно — труднее, чем она ожидала. Труднее, чем когда-либо прежде. Руки помнили тепло тела Гермионы, губы — вкус её губ, и всё внутри Беллатрикс горело ровным, требовательным огнём. Она хотела Гермиону так, что темнело в глазах. Но она была старше. Она должна была быть той, кто остановится. Она немного отстранилась, переводя дыхание. — Пока я ещё могу, — прошептала она прямо в губы Гермионы, и голос её сел, стал низким. — Мы можем остановиться. Это было предложение. Честное и настоящее. То, которое давало выбор. Гермиона смотрела на неё. В полумраке грузового отсека её глаза казались почти чёрными. Огромными, блестящими, с тем живым, нетерпеливым огнём, который Беллатрикс видела в них весь день, который разгорался всё ярче с каждым часом. — Я не хочу останавливаться, — сказала Гермиона. Голос её дрожал, но не от страха. От того, что внутри было слишком много всего, это требовало выхода. — Я хочу тебя. Она сказала это просто и прямо. Без игры, без кокетства, без той женской хитрости, к которой Беллатрикс привыкла за годы. И прежде, чем Беллатрикс успела ответить, Гермиона потянулась к ней, и сама вовлекла её в новый поцелуй. Это была уже не просьба. Это было требование. Губы Гермионы были горячими, настойчивыми и Беллатрикс сдалась. Вся её выдержка рассыпалось в один момент, потому что Гермиона целовала её так, как будто от этого зависела её жизнь. Беллатрикс ответила. Руки её нашли спину Гермионы. Там, где заканчивалось платье и начиналась кожа, горячая, живая, покрытая мурашками. Пальцы скользнули вверх, к застёжке, и Беллатрикс не спрашивала разрешения. Она просто расстёгивала, одну пуговицу за другой, медленно, потому что хотела растянуть это мгновение, но нетерпеливо, потому что ждать было невыносимо. Платье поползло вниз. Тяжёлый шёлк скользнул по плечам Гермионы, обнажая их. Круглые, бледные в полумраке, с тонкими ключицами, которые Беллатрикс хотела поцеловать. И поцеловала, спускаясь губами от шеи к плечу, пока Гермиона выгибалась в её руках. Её дыхание становилось всё чаще, а пальцы вцепились в лацканы пиджака Беллатрикс, сжимая ткань так, будто боялась упасть. — Помоги мне, — прошептала Гермиона. — Я хочу… я хочу тебя видеть. Беллатрикс отстранилась. Насколько это было возможно в тесном салоне и позволила Гермионе расстегнуть пуговицы на своей рубашке. Пальцы девушки дрожали, пуговицы не слушались, и это нетерпение, эта неловкость были такими настоящими, что у Беллатрикс что-то сжалось в груди. Она помогла и расстегнула рубашку сама. Одним движением, потому что терпение кончилось. Гермиона смотрела на неё. В полумраке, при тусклом свете ламп грузового отсека, Беллатрикс была — нереальной. Белая рубашка распахнута, кружево белья виднелось в тенях, волосы выбились из строгой причёски и падали на лицо. Глаза женщины блестели, а губы приоткрыты. — Боже, — выдохнула Гермиона. — Ты такая красивая. Беллатрикс не ответила. Вместо этого она потянула платье Гермионы дальше. Вниз, по бёдрам, и Гермиона приподнялась, помогая. Тяжёлый шёлк упал куда-то на пол машины. Гермиона осталась в белье. Скромном — кружевном, том, которое выбрала не она, а те молчаливые женщины, которые готовили её к вечеру. Оно было красивым, но сейчас Беллатрикс смотрела не на бельё. Она смотрела на кожу, на изгиб талии, на то, как вздымается грудь от быстрого дыхания. — Садись ко мне, — сказала Беллатрикс. Голос был низким, хриплым, чужим даже для неё самой. Гермиона не заставила себя ждать. Она неловко перекинула ногу, потому что салон был тесным. Колено упёрлось в руль, и они обе засмеялись. И вот она уже сидела на коленях Беллатрикс, лицом к ней. Их разделяли только тонкие слои ткани. Гермиона чувствовала тепло тела Беллатрикс через кружево своих трусиков. Чувствовала, как бешено бьётся сердце женщины. Она запустила пальцы в волосы Беллатрикс, вытаскивая шпильки, одна за другой, и тёмные волосы падали, обрамляли лицо. Они делали её ещё более невозможной. — Твоя очередь, — сказала Гермиона, хватаясь за край рубашки Беллатрикс. Женщина помогла и стянула рубашку, отбросила её в сторону. Осталась лишь в черном кружевном белье, которое носила всегда. Гермиона смотрела на неё — на ключицы, на плечи, на твёрдую линию груди, на живот, который сокращался от каждого вздоха. — Можно? — спросила Гермиона, проводя пальцами по краю кружева. — Всё можно, — ответила Беллатрикс. — Всё, что ты хочешь. Гермиона наклонилась и поцеловала её шею. Там, где бился пульс. Беллатрикс запрокинула голову, закрыла глаза, и её руки легли на бёдра Гермионы. Сжимая и притягивая ближе, насколько это было возможно в этой тесной, тёплой, пахнущей кожей и металлом темноте. Гермиону захлёстывало. Чувства были слишком яркими. Она не знала, куда их деть. Они переполняли её, выливаясь в каждый поцелуй, в каждое прикосновение. Она целовала Беллатрикс жадно — губы, подбородок, шею, ключицы, возвращалась к губам снова и снова. Она чувствовала себя пьяной, без единого глотка алкоголя. Пьяной от запаха, от тепла, от того, как Беллатрикс стонала тихо в её губы, когда пальцы Гермионы скользили по её спине, по позвоночнику, по кружеву белья. — Я никогда… — начала Гермиона и замолчала, потому что слова были лишними. — Я знаю, — ответила Беллатрикс. — Я знаю. Она гладила её по спине, по животу, по бёдрам. Медленно, успокаивающе, но от этого успокоения внутри становилось только жарче. Беллатрикс смотрела на неё. На раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на глаза, которые стали почти чёрными от расширенных зрачков. — Ты хочешь этого? — спросила Беллатрикс ещё раз, хотя ответ был очевиден. Она должна была спросить. Должна была убедиться. — Да, — выдохнула Гермиона. — Да, да, и еще раз да. Девушка потянулась к последней пуговице на брюках Беллатрикс. Потому что слоёв между ними было ещё слишком много, потому что она хотела чувствовать ее голую кожу. Беллатрикс помогла. В тесном салоне Hispano-Suiza, в тишине грузового отсека, под мерный гул работающих где-то далеко генераторов, они раздевали друг друга. Торопливо и нежно одновременно, смеясь над неловкостью и замирая от каждого нового открывшегося кусочка кожи. Когда они остались только в белье, Гермиона посмотрела на Беллатрикс и поняла, что никогда в жизни не была счастливее. Она прижалась к ней всем телом, от груди до бёдер и почувствовала, как Беллатрикс выдохнула. Как её руки обвили талию, как они стали одним целым в этом маленьком и тесном пространстве. — Ты моя, — прошептала Беллатрикс в её волосы. — Твоя, — ответила Гермиона. Она поцеловала её — медленно, глубоко, обещая всё, что только можно обещать. Беллатрикс целовала её медленно. Так медленно, что каждое прикосновение губ растягивалось в вечность. Она не торопилась — зачем? Времени будто не существовало. Был только этот тесный салон, полумрак и Гермиона в её руках — горячая, дрожащая. Губы скользнули от уголка рта вниз. По подбородку, по шее, туда, где билась жилка, быстрая, как у испуганной птицы. Беллатрикс задержалась там. Она почувствовала пульс губами и вдохнула запах Гермионы. — Белла… — выдохнула девушка, и это было похоже на молитву. Беллатрикс двигалась дальше. Ключицы — тонкие и хрупкие, такие, что хотелось быть осторожной. Но Гермиона выгибалась навстречу, и осторожность уступала место чему-то более глубокому. Поцелуи становились смелее, а губы — настойчивее. Кремовое кружево, которое держалось на тонких бретелях — Беллатрикс стянула почти не глядя, пальцы сами нашли застёжку и расстегнули. Ткань скользнула вниз, и Гермиона осталась обнажённой до пояса. Грудь оказалась аккуратной. Не большой, но полной, с твёрдыми сосками, которые уже ждали прикосновения. Беллатрикс оглядела девушку всего секунду и наклонилась. Первый поцелуй был почти целомудренным. Просто прикосновение губ на соске, лёгкое дыхание, от которого Гермиона вздрогнула всем телом. Второй с языком, что медленно водил кругами по ореолам, от которого у неё перехватило дыхание. Третий с зубами. Лёгкое покусывание, почти невесомое, но от него Гермиона выгнулась дугой, вцепилась пальцами в волосы Беллатрикс и застонала. Стон не был тихим или стыдливым. Потому что внутри не осталось места для стыда. Только жар, только это чувство, которое поднималось откуда-то из самого низа живота и растекалось по телу, как горячее вино. — Тише, — прошептала Беллатрикс в её грудь, но в голосе не было требования. — Услышат. — Мне всё равно, — выдохнула Гермиона. Беллатрикс улыбнулась шире и снова взяла сосок в рот, теперь уже более жадно, с той силой, от которой Гермиона забыла, как дышать. Одна рука Беллатрикс лежала на талии Гермионы, пальцами вжимаясь в горячую кожу, а другая скользнула вниз, по животу, по кружеву трусиков, которые уже промокли насквозь. Беллатрикс почувствовала это и что-то внутри неё перевернулось. Она отстранилась от груди Гермионы медленно, и посмотрела на неё. Гермиона вся пылала. Глаза закрыты, губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается, а на коже — следы от поцелуев. — Я хочу тебя раздеть, — сказала Беллатрикс. Гермиона кивнула, не открывая глаз. Беллатрикс потянула трусики вниз. Медленно, потому что хотела видеть каждый открывающийся кусочек кожи, она хотела запомнить это. Кремовое кружево скользнуло по бёдрам, и Гермиона приподнялась, помогая. Они уже упали куда-то на пол, и Гермиона осталась совсем нагой — в тесном салоне, на коленях у Беллатрикс. Беллатрикс смотрела на неё. В полумраке кожа Гермионы светилась — бледная, с розовыми пятнами возбуждения на груди и шее. Между ног девушки было жарко и влажно, Беллатрикс почувствовала, как у неё самой свело низ живота от одного только вида. — Ты невероятна, — сказала она тихо. Гермиона открыла глаза. Тёмные, огромные, с расширенными зрачками и посмотрела на неё. — Пожалуйста, — сказала она. — Не останавливайся. Беллатрикс не остановилась. Она провела рукой по внутренней стороне бедра Гермионы. Медленно, от колена вверх, чувствуя, как дрожит кожа под её пальцами, как напрягаются мышцы и тело Гермионы подаётся навстречу. Пальцы женщины коснулись ее клитора. Набухший, горячий, скользкий от влаги. Такой, что даже лёгкое прикосновение заставило Гермиону простонать. Беллатрикс замерла на секунду и начала двигаться. Медленно. Круг за кругом, подушечками пальцев, с тем давлением, которое она чувствовала инстинктивно. Потому что тело Гермионы было открытой книгой, и Беллатрикс читала её без слов. — Да… — выдохнула Гермиона. — Да, да… Она прижималась к руке Беллатрикс. Не стесняясь, не сдерживаясь, ища большего контакта и давления. Её бёдра двигались в такт пальцам Блэк, её стоны становились громче, а пальцы вцепились в плечи Беллатрикс, оставляя следы. Женщина ускорилась. Не сильно, но Гермиона почувствовала это всем телом. Выгнулась, запрокинула голову, и из её горла вырвался звук. Низкий, гортанный, совсем не тот, который можно было назвать стыдливым. — Белла… я… я сейчас… — Да, — прошептала Беллатрикс ей в губы. Она целовала её. В уголок рта, в щёку, в закрытые веки и продолжая двигать пальцами, чувствуя, как клитор пульсирует под её рукой. Как тело Гермионы напрягается всё сильнее, как дыхание становится рваным и прерывистым. Гермиона кончила беззвучно. С широко открытыми глазами, с закушенной губой, с тем выражением удивления на лице, которое бывает только в первый раз. Тело её выгнулось, замерло на секунду и обмякло. Она упала в руки Беллатрикс, разгорячённая и удовлетворённое. Они сидели обнявшись, в тесном салоне спортивной машины. В тишине грузового отсека, Беллатрикс гладила её по спине и дрожащим плечам. — Ты как? — спросила она тихо. Гермиона не могла говорить. Она просто кивнула в плечо Беллатрикс и выдохнула. — Это было… — начала она и замолчала, потому что слов не было. — Я знаю, — сказала Беллатрикс и поцеловала её в макушку. Гермиона подняла голову. Глаза её блестели, слёзы или просто влага, Беллатрикс не поняла. Но в них было столько доверия, столько открытости, столько того, что она не видела ни в чьих глазах никогда. — Я люблю тебя, — сказала Гермиона. Без подготовки и страха. Беллатрикс смотрела на неё секунду. Потом улыбнулась, той улыбкой, которая была только для Гермионы. — Я знаю, — сказала она. — И я люблю тебя. Они поцеловались — медленно, нежно, в этом маленьком мире, который построили вдвоём. Гермиона лукаво улыбнулась. — И всё равно ты сделала всё по-своему, — сказала она. Голос её был тихим, чуть хриплым, и Беллатрикс почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди от этих слов. — Лишиться невинности в моей машине, — Беллатрикс усмехнулась, провела большим пальцем по скуле Гермионы, — идея, конечно, интересная. Но я хотела бы, чтобы ты запомнила этот день. Чтобы всё было идеально. Она смотрела прямо в глаза Гермионы. Тёмные, всё ещё затуманенные, но уже возвращающиеся из того далёкого, прекрасного места, где они были вместе несколько минут назад. В этом взгляде было обещание. Не то, которое произносят вслух, а то, которое живёт в тишине между двумя людьми, когда слова уже не нужны. Гермиона медленно кивнула, принимая слова женщины. — Хорошо, — прошептала она. — В следующий раз будет, по-твоему. Беллатрикс улыбнулась и поцеловала её в кончик носа. Они лежали ещё какое-то время. В тесном салоне Hispano-Suiza, среди сбитых сидений, сброшенной одежды и той особенной тишины, которая наступает после бури. Беллатрикс обнимала Гермиону. Держала её, прижимала к себе, чувствуя, как постепенно выравнивается её дыхание и перестают дрожать плечи. Они снова поцеловались. Медленно, лениво, без той жадности, что была раньше. Просто касались губами друг друга, пробовали на вкус, запоминали. Теперь у них было время. Не несколько минут, украденных у вечера, а целая жизнь впереди. — Нам пора, — сказала наконец Беллатрикс. Не потому, что хотела уходить, а потому что знала: если они останутся здесь ещё немного, она не сможет остановиться снова. — Знаю, — ответила Гермиона и не пошевелилась. Беллатрикс вздохнула с притворной строгостью и начала собирать одежду. Платье Гермионы, помятое, но всё ещё прекрасное. Кружевное бельё, которое она снимала с неё так медленно. Туфли, потерявшиеся где-то под сиденьем. Они одевали друг друга. Не торопясь, с той особенной нежностью, которая бывает только после близости, когда стесняться уже нечего. Когда каждое прикосновение — не просьба, а подарок. Беллатрикс застегнула пуговицы на спине платья Гермионы и поцеловала её в затылок. Гермиона поправила воротник рубашки Беллатрикс и задержала ладони на её груди на секунду дольше, чем требовалось. — Ты делаешь это специально, — сказала Беллатрикс, и в голосе её не было осуждения. — Неправда, — ответила Гермиона с невинным лицом. Они вышли на палубу. Свежий, соленый воздух ударил в лицо. После духоты грузового отсека он казался жидким хрусталём — таким чистым, что голова шла кругом. Гермиона сделала глубокий вдох и почувствовала, как лёгкие наполняются этим холодным, чистым счастьем. Палуба первого класса была почти пуста. Оркестр в бальном зале играл что-то далёкое. Небо над головой было огромным. Чёрным, бесконечным, усыпанным звёздами, которых Гермиона никогда не видела столько сразу. — Смотри, — сказала она, показывая куда-то вверх. — Это же Большая Медведица? Беллатрикс подошла сзади. Она накинула на плечи Гермионы свой пиджак. Тот самый, чёрный, безупречный, который всё ещё хранил тепло её тела и обняла её. Руки легли на талию, а подбородок на плечо. Гермиона оказалась в коконе из тепла, запаха, из чего-то такого родного, что у неё перехватило дыхание. — Она самая, — сказала Беллатрикс, глядя на звёзды. — А вон там — Полярная. Гермиона смотрела туда, куда указывала её рука, но видела не звёзды. Она видела их отражение в своих собственных чувствах, которые были такими огромными, что не помещались в груди. — Белла, — сказала она тихо. — М? — Я никогда не была так счастлива. Слова прозвучали просто. Без пафоса, без театральности, с той тихой правдой, которая не требует доказательств. Руки на талии сжались чуть сильнее. — Я тоже, — ответила Беллатрикс. — Давно. Даже может быть, впервые. Они стояли обнявшись, глядя на звёзды, под мерный шум двигателей, которые несли их через Атлантику и молчали. Гермиона откинула голову назад, на плечо Беллатрикс, закрыла глаза и почувствовала, как губы касаются её виска — мягко, почти невесомо. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — О звёздах. О чём угодно. — О звёздах? — Беллатрикс задумалась. — Их тысячи, и каждая как маленькое солнце. Просто очень далёкое. — Как ты, — сказала Гермиона, не открывая глаз. — Что? — Ты как далёкое солнце. Я думала, что ты холодная. А ты просто далёкая. А теперь… — она вздохнула, — теперь ты близко, и ты греешь. Беллатрикс не ответила, но её руки, обнимавшие Гермиону, сказали всё за нее. Они гуляли по палубе долго — может быть, час, может быть, два. Время потеряло смысл. Были только они, только звёзды и этот корабль, который нёс их к новой жизни. Иногда они останавливались и целовались. Легко, быстро, просто потому что могли. Потому что никто не видел. Потому что ночь была на их стороне. Иногда Гермиона говорила что-то — о книгах, о матери, о том, какой странной была вся её жизнь до этого момента. А иногда молчала и Беллатрикс чувствовала, что это молчание важнее любых слов. К трём часам ночи они оказались на носу корабля. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы, заставлял щуриться. Но Гермионе нравилось. Она стояла у самого поручня, смотрела вперёд, в темноту, и чувствовала, как корабль режет воду и движется вперёд. — О чём ты думаешь? — спросила Беллатрикс, вставая рядом. — О том, что я хочу запомнить этот день навсегда, — ответила Гермиона. — Каждую минуту. Каждое прикосновение. Даже то, как пахнет здесь — солью и старым деревом. — Запомнишь, — сказала Беллатрикс. — Откуда ты знаешь? — Потому что такие дни не забываются. Гермиона повернулась к ней. В свете звёзд лицо Беллатрикс было бледным, почти серебряным, и глаза её казались бездонными. — Спасибо тебе, — сказала Гермиона. — За всё. Беллатрикс едва заметно покачала головой. — Не благодари. Это только начало. Она взяла Гермиону за руку, и они пошли обратно к каютам. А в грузовом отсеке, в тишине и темноте, стояла Hispano-Suiza Alfonso XIII. Её кожаные сиденья помнили тепло двух тел, её рессоры их движения, её стальное сердце их шепот.