something in moonlight

      Становится только хуже.       Издевательства переросли из обычных оскорблений и редких толчков в откровенное насилие и травлю. За последние несколько дней хулиганы украли рюкзак Шиына, выбросили его учебники в грязное ведро для швабры, облили его молоком в столовой, а последней выходкой стало то, что они выкрутили все болты и гайки из его стола и стула, чтобы он грохнулся на задницу, когда попытается сесть.       Предохранитель Шиына становится всё короче и короче.       Он твердит себе, что нужно игнорировать это, что он может вытерпеть всё, пока у него есть возможность возвращаться в уютный кокон компании Сухо. И до недавнего времени это работало.       Он может вынести удары и толчки, даже дурацкие розыгрыши.       Чего он не может терпеть, так это вещей, которые они шепчут у него за спиной.       Гребень. Сучонок. Шлюшка.       Как там твой маленький бойфренд?       Думаешь, они трахаются?       Фу, чувак! Зачем ты это ляпнул? Теперь я не могу выкинуть эту картинку из головы, ха-ха.       Именно комментарии о Сухо задевают Шиына сильнее всего. Сухо — единственное по-настоящему хорошее и чистое, что есть у Шиына. И теперь их отношения превращают в нечто извращенное и отвратительное, подвергают насмешкам и оскорблениям, от которых у него темнеет в глазах от ярости. Он знает, что их слова в конечном счете ничего не значат, но в глубине души постоянно звучит голос: А что, если они правы?       — Свали, — говорит Шиын.       Занятия на сегодня окончены, и всё, чего он хочет, — это пойти домой и спокойно поучиться. Но Юн Ки Тэ и его подсосы, видимо, решили, что сегодняшних пыток недостаточно.       Они зажали его в темном переулке всего в двадцати футах от автобусной остановки.       Двадцать футов.       Шиын был так близко.       Если бы он шел чуть быстрее или собрал книги чуть проворнее, он мог бы успеть.        Но поздно рассуждать о том, что могло бы быть.       — С дороги, парни, — говорит Ки Тэ с гнусавым смешком. — Ён Шиын торопится на свидание со своим парнем.       Шиын выдыхает через нос.       Началось.       Он вынимает один наушник, затем второй и прячет их в карман. В другой руке Шиын мертвой хваткой сжимает учебник по высшей математике.       Ки Тэ — лидер этой жалкой банды. У него нелепые желто-блондинистые пряди в волосах и пирсинг в губе, который кажется воспаленным с первого дня Шиына в Ынчане. Сегодня с ним только двое прихвостней, что сразу настораживает Шиына. Где остальные бездельники?        Затаились где-то рядом, чтобы напасть толпой?       — Как его там звали? — спрашивает высокий миньон. Его волосы сзади собраны в сальный «крысиный хвост», а черные глаза-бусинки напоминают крысу.        «Крыса» — трус и делает всё, что прикажет Ки Тэ, поэтому Шиын его презирает.       — Ан как-то там, — отвечает коротышка. — Сехун? Или Санву?       Через его правый глаз проходит кривой шрам. Шиын не уверен, настоящий он или нет. Кажется, каждый день он меняет положение. Он готов был поклясться, что однажды видел его на левом глазу, но ему никогда не было дела до того, чтобы присматриваться.       — Я почти уверен, что это Хосу, — бесполезно добавляет Крыса.       Губы Шиына сжимаются в тонкую линию, челюсти смыкаются. У него нет времени на это дерьмо.        — Ан Сухо! — восклицает Ки Тэ, хлопая в ладоши, будто выиграл в телешоу. — Точно.       — Не смей произносить его имя, — отрезает Шиын.       — О-о-о, это заставило тебя отреагировать, — оскал Ки Тэ больше напоминает волчий, чем человеческий. — Кажется, кто-то злится, да, пацаны?       Крыса и Шрам улюлюкают, подначивая вожака.       — И что ты сделаешь, если я не перестану, красавчик? — Ки Тэ тычет Шиына в грудь острым пальцем. — Ан Сухо.       Шиын вспоминает Сухо на больничной койке, его грудь, вздымающуюся под мерный писк респиратора.       «Ан Сухо». Тычок.       Он видит, как Сухо с трудом учится ходить, как пот катится по его лицу, когда он переставляет ногу за ногой.       «Ан Сухо». Тычок.       Он видит Сухо на баскетбольной площадке, его голова на его коленях, золотистый свет играет в волосах. «Ан...»       Это не требует больших усилий. Пальцы созданы для того, чтобы сгибаться вперед и назад — но не вбок. Шиын перехватывает руку Ки Тэ и ломает ему палец так быстро, что кость хрустит, как лед под сапогом.       — Мой палец! — взвыл Ки Тэ. — Этот урод сломал мне...       Шиын не дает ему прийти в себя. Он с размаху бьет учебником Ки Тэ по лицу, сбивая его с ног, подсекает лодыжку и валит на землю. Ки Тэ падает с глухим стуком, и через секунду Шиын уже сидит на нем.       Крыса и Шрам замерли как вкопанные, будто не ожидали, что драка зайдет так далеко. Типичное поведение грызунов.       — Я сказал тебе не произносить его имя, — рычит Шиын, нанося удары книгой по лицу противника снова и снова. — Сказал, сказал, сказал!       Ки Тэ булькает, кровь брызжет из носа и этой мерзкой проколотой губы.  Собственная кровь Шиына поет от адреналина. Это приятное чувство — калечить, наказывать, мстить.       Учебник разваливается от силы ударов.        Переплет трещит одновременно с носом Ки Тэ. Ему следовало бы вырвать язык этому ублюдку за каждый слог имени Сухо. Растерзать его, пока ничего не останется.       — Что вы творите?! — орет Ки Тэ. — Снимите с меня этого психа!       Крыса и Шрам наконец приходят в себя, оттаскивают Шиына от вожака и швыряют на землю. Шиын тянется к учебнику, но Шрам бьет его ногой в грудину, опрокидывая назад. Прихвостни начинают методично избивать его ногами по ребрам, выкрикивая ругательства.       Где-то на периферии сознания Шиын удивляется, почему они так его ненавидят. Он слышит отчетливый хруст в груди, и боль прошивает его, как топор, разрубающий кость. Абсолютная, всепоглощающая. Он никогда не делал им ничего плохого, он просто существовал. И этого оказалось достаточно, чтобы заслужить их ненависть.       — Держите его, — Ки Тэ хватает разбитую бутылку из-под соджу из перевернутого ящика. Острый край бутылки скалится, как пасть акулы, нацелив свои бритвенно-острые треугольные клыки прямо на Шиына.       Крыса и Шрам хватают Шиына за руки, прижимая к земле.       Крыса прижимает грязную ладонь к рту Шиына, чтобы заглушить его крики, и Шиын впивается зубами в его ладонь, прокусывая кожу и мышцы.       — Блядь! — вскрикивает тот. — Он меня укусил!       Металлический вкус крови наполняет рот Шиына, и он выплевывает красную смесь прямо в глаза Шраму, ослепляя его. Их хватка ослабевает, Шиын извивается — это его шанс сбежать…       Ки Тэ хватает его за горло и с силой впечатывает головой в бетон.       В глазах у Шиына темнеет. Свет в мозгу будто выключили.       «Я хочу домой, — думает он. — Я по горло сыт этим. Хочу домой».       Сквозь черную пелену он видит, как Ки Тэ забирается на него сверху, придавливая всем весом его грудную клетку.       — Я вскрою твое смазливое личико от уха до уха, — цедит Ки Тэ сквозь зубы.       Крыса и Шрам мертвой хваткой вцепились в запястья и щиколотки Шиына, пока Ки Тэ заносит осколок бутылки.       Шиын замер как мертвый, его глаза широко открыты, грудь тяжело вздымается. Страх, пульсирующий в венах, похож на загнанного зверя, пытающегося вырваться из клетки.       Ки Тэ приставляет острый край к углу его рта, протыкая плоть.       — Вот так, лучше не дергайся, а то я могу случайно перерезать тебе глотку. — Глаза Ки Тэ полны жажды убийства. Он не шутит. Его пальцы сжимаются на шее Шиына, перекрывая доступ кислороду.       Шиын не может дышать.       Ки Тэ медленно и расчетливо ведет стеклянным острием вверх, прорезая обжигающую дорожку боли к уху Шиына. Кровь хлещет из раны, заливая лицо, шею и воротник рубашки.       Шиын больше не может сдерживаться. Он кричит.       Они хохочут, как гиены.       — Что, уже не такой крутой, да? — гогочет Ки Тэ.       — Гляньте, он сейчас отрубится, — глумится Шрам.       — Может, просто прикончим его? — подает голос Крыса.       Зрение Шиына застилает туман. Над головой гремит гром. Неужели он действительно так умрет? В тесном грязном переулке, пропахшем соджу и сигаретным дымом, с сидящим на нем Ки Тэ, выжимающим остатки воздуха из легких? Неужели после всего пройденного это и есть конец его жизни? Стать безликой жертвой школьного насилия?       Но его жизнь не была совсем уж плохой.               Ведь в ней был Сухо.       Одинокая слеза скатывается из правого глаза, исчезая в волосах.       — Эй, вы что там творите с пацаном?       Шиын моргает. Голос донесся будто из черных туч сверху, словно от какого-то божественного спасителя. Но Шиын не верит ни в бога, ни в спасителей.       — Черт, полиция! — ругается Ки Тэ. Он швыряет разбитую бутылку на землю, и она разлетается на миллион осколков. У Шиына едва хватает сил вскинуть руку, чтобы осколки не искромсали остатки его лица в лоскуты.       Слышен топот бегущих ног, луч фонаря зигзагами мечется по переулку, высвечивая панику на лице Ки Тэ.       — Он идет! — кричит Шрам. — Валим!       Они бросают Шиына на земле и разбегаются в разные стороны.       Шиын делает судорожный вдох, горло невыносимо ноет там, где его сжимал Ки Тэ.       — Эй, ты в порядке, парень? — Полицейский уже совсем близко. Шиын слышит треск его рации — должно быть, он вызвал подкрепление.       Шиыну нельзя снова попадать в неприятности.       Он с трудом поднимается на ноги и, пошатываясь, бредет к выходу из переулка.       — Стой, вернись! — кричит полицейский, но Шиын уже исчез.       Он не помнит, как добрался до дома.  Помнит только, как разверзлось черное небо и ливень хлынул библейским потопом, смывая грехи города. Гром сотрясает землю, молнии вспахивают тучи, обжигая сетчатку. Помнит, как рана на щеке горит, горит, горит, будто в венах течет жидкий огонь.       Между раскатами грома его дом внезапно вырастает перед ним, как в каком-то фокусе. Он тащится к подъезду, веки тяжелеют, усталость пропитывает кости до самого мозга.       Боже, как он устал.       — Ты вернулся.              Шиын чуть не выпрыгивает из мокрых кроссовок.       — Прости, не хотел тебя напугать. — Это Сухо. Он выглядит убийственно обыденно в джинсах и синей фланелевой рубашке, которую Шиын раньше не видел. Его волосы влажные от дождя, а в руках он держит что-то черное — пакет с едой?       Шиын качает головой. Кому какое дело до новой рубашки Сухо?       В этот момент «черный пакет» в руках Сухо внезапно шевелится. У пакета обнаруживается дергающийся нос и огромные желтые глаза, которые с любопытством смотрят на Шиына. Пакет — вовсе не пакет. Это кот.       Шиын смотрит на кота, кот смотрит на Шиына. Сцена настолько не вяжется с тем, через что он только что прошел, что у него возникает абсурдное желание расхохотаться.       — А, ну да. Это Красавчик. Нашел его вон в тех кустах, — Сухо держит кота под мышки, как недовольного тоддлера. — Скажи, он чем-то на тебя похож?       Кот издает раздраженный мяук и прыгает на землю. Они оба смотрят, как он переходит улицу, возвращаясь к кустам.       — Да что не так? — кричит Сухо вслед коту, сложив ладони рупором. — Мы же минуту назад были друзьями!       — Ты назвал его Красавчиком, — тупо произносит Шиын.       — Ну естественно, — отзывается Сухо.       Шиын остро осознает, как он выглядит.        Форма забрызгана кровью — и его собственной, и тех уродов. К счастью, солнце уже село, а фонари у подъезда разбиты, так что на улице почти кромешная тьма. Дождь смыл большую часть крови с кожи, но он всё еще чувствует, как свежие капли сочатся из раны и стекают с подбородка.       Если только у Сухо не прорезалось суперзрение, он вряд ли что-то видит. Но Шиын на всякий случай всё равно держит лицо отвернутым.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Шиын. Он не хочет звучать враждебно, но получается именно так.       — Ты не читал смс? Я закончил пораньше и зашел узнать, как ты, — говорит Сухо. — Собирался уже звонить, как услышал кота.       Шиын кивает. Потом вспоминает, что Сухо его не видит, так что это выглядит так, будто он вообще промолчал. Впрочем, для коммуникативных навыков Шиына это в порядке вещей.       — Ты в норме? — спрашивает Сухо. — Ты какой-то... не такой.       Черт бы побрал этого Сухо. Может, у него и правда суперзрение. Или он просто суперски чувствует эмоции Шиына. В любом случае, это досадная способность.       Шиын откашливается: — Я просто устал.       — Тогда провожу тебя до двери. — Сухо стягивает промокший рюкзак с плеч Шиына прежде, чем тот успевает его остановить.       — Не нужно. — Шиына начинает трясти. То ли от шока, то ли от холода, он не знает, но ему нужно поскорее уйти от Сухо.       — Всё нормально. Я хотел тебя увидеть, — говорит Сухо. — И вот я тебя вижу.       Шиын борется со слезами, подступающими к глазам. Сухо шел под дождем и стоял у его дома бог знает сколько времени просто ради того, чтобы увидеть Шиына, и больше ничего?       Шиын не заслуживает Сухо и его доброты.       Свет в лифте тусклый и мигающий. Шиын встает лицом к стене, спиной к Сухо, чтобы скрыть лицо. Поездка получается неловкой, и он чувствует, как подозрения друга растут с каждой секундой.       — Как школа? — спрашивает Сухо.       — Нормально, — отвечает он.       Дверь открывается на его этаже, и Шиын практически бежит к своей квартире. Но всё бесполезно — длинные ноги Сухо позволяют ему легко следовать за ним шаг в шаг.       К тому времени как он добирается до входной двери, руки Шиына дрожат так сильно, что он не может попасть ключом в замок.       — Дай я. — Их руки соприкасаются, когда Сухо тянется за ключом между дрожащими пальцами Шиына.       Рукав худи задирается, обнажая пятно засохшей крови на костяшках. В свете коридора оно выглядит темно-красным и уродливым.       Боковым зрением Шиын видит, как Сухо наклоняет голову. Словно он не совсем верит тому, что видит. Шиын быстро отдергивает руку, но поздно.       Сухо увидел кровь.       Пульс Шиына взлетает до небес. Если бы он только мог попасть внутрь...       — Ты поранился? — Сухо перехватывает запястье Шиына прежде, чем тот успевает спрятать руку за спину, и вытягивает её на свет.       Сухо задирает его рукав до локтя. Шиын вздрагивает от этого зрелища. Кровь размазана по сбитым костяшкам, как красная краска. Сухо переворачивает его ладонь, ища источник раны. Еще больше крови засохло потеками на ладони, будто две реки, стекающие к запястью.       И вот Сухо впервые смотрит на Шиына при прямом свете коридора.       Всё его лицо преображается: от легкого беспокойства и замешательства до ужаса.       — Что с твоим лицом? — требует он ответа.       Шиын открывает и закрывает рот, но ни звука не выходит. Он снова парализован.       Сухо берет Шиына за подбородок, осторожно поворачивая его голову, чтобы лучше рассмотреть: — Черт, Шиын. Тут швы нужны. Что, черт возьми, произошло?       Разум Шиына лихорадочно ищет оправдание. Любое. Какая может быть правдоподобная причина для такого пореза? Никакой.       Если бы он подумал заранее, он бы что-нибудь сочинил. Но Шиын не думал, что ему придется перед кем-то отчитываться.        Он планировал проскользнуть в квартиру, привести себя в порядок и притвориться, что ничего не было.       — Это пустяки, — наконец говорит Шиын, отстраняясь. — Я упал.       Плохая ложь. Разумеется, он выбрал самое худшее оправдание на планете.       Сухо пристально смотрит на него: — Ты упал и раскроил себе лицо?       — Да.       На этот раз Шиын выдерживает его взгляд. Отводить глаза — значит признать вину, как и суетиться, поэтому он стоит неподвижно, расслабив руки вдоль туловища. Если он попытается спрятать лицо, это сделает его еще более подозрительным.       «Виноватым в чем?» — шепчет голос в голове. «Ты не сделал ничего плохого».       Тишина оглушает. Лампа на потолке гудит над ними. Кондиционер в здании тихо жужжит. Сердце Шиына несется вскачь.       — На что ты упал? — наконец спрашивает Сухо.       Ответ Шиына следует мгновенно: — Я споткнулся по дороге домой. На улице были битые пивные бутылки.       Это правда, более или менее. Во всякой хорошей лжи есть доля истины, чтобы в неё было легче поверить.       Желваки на лице Сухо напрягаются: — На всё-то у тебя есть ответы, да?       — Да, Сухо, обычно так и строится диалог, — резко бросает Шиын. — Ты задаешь вопрос, я отвечаю.       Сухо знает, что он лжет. Он не идиот. Но то, как он смотрит на Шиына, выбивает почву из-под ног больше всего — эта странная смесь тревоги, страха и едва сдерживаемой ярости, от которой кожа Шиына начинает покалывать.       Шиын никогда не видел Сухо таким злым.       — Если ты закончил допрос, мне пора. — Шиын выхватывает ключи из рук Сухо и на этот раз успешно вставляет их в замок.       На секунду ему действительно кажется, что Сухо оставит это и отпустит его. На секунду он чувствует облегчение.       Дверь уже наполовину открыта, когда она с грохотом захлопывается: ладонь Сухо накрывает руку Шиына, которая всё еще сжимает дверную ручку. Сердце Шиына уходит в пятки.       — Кто это сделал с тобой? — Голос Сухо холоден, как сталь. — Это те придурки из Ынчана?       — Никто со мной этого не делал, — повторяет Шиын. — Уйди с дороги.       Шиын дергает ручку, но Сухо переступает так, чтобы стоять прямо перед дверью. Он наваливается на неё всем весом, скрестив руки на груди.       Шиын опускает руку. Он мог бы пойти обратно по коридору, но Сухо просто пойдет за ним. Он мог бы попытаться оттолкнуть его, но Сухо гораздо сильнее.       Нет смысла даже пробовать.       Шиын в ловушке.       — Ты говорил, что не хочешь больше недопониманий между нами, — произносит Сухо голосом, полным эмоции, которую Шиын не может распознать. — Я думал, теперь всё иначе. Никаких секретов, никакой скрытности. Ты мне не доверяешь? В этом дело?       Сухо не просто выглядит злым. Он ранен, осознает Шиын, и это его вина. Снова.       — Это не имеет никакого отношения к доверию, — дрожащим голосом говорит Шиын. — Или к тебе, если на то пошло. Это не твое дело, Сухо.       — Это мое дело, когда тебе больно, — низким голосом отвечает тот.       — Пожалуйста, просто уйди. — Отчаяние когтями скребет его изнутри.       Шиын и Сухо уже были в этой ситуации.       Они стояли на этом самом пороге, ведя, казалось бы, точно такой же разговор.        Только тогда всё не заходило так далеко.        Шиын просто тихо закрыл дверь, а в следующий раз увидел Сухо уже на аппарате жизнеобеспечения.       — Если ты не скажешь мне, я буду предполагать худшее, — продолжает Сухо. — Выглядит так, будто кто-то пытался перерезать тебе горло. Ты хоть понимаешь это?       Дыхание Шиына становится частым и прерывистым. Всё идет прахом, и он не может это остановить, как и в прошлый раз. Слезы застилают взор. Горло будто перехватывает.       Голос Сухо смягчается, он кладет руки Шиыну на плечи: — Шиын-а, пожалуйста, расскажи мне, что происходит. Я могу помочь.       Шиыну хочется закричать во всё горло.       Ему хочется убежать. Больше всего на свете ему хочется упасть в объятия Сухо и разрыдаться. Но он не может. Он не вынесет мысли о том, что Сухо снова окажется на больничной койке или, что еще хуже, в могиле из-за него.       Шиын сбрасывает руки Сухо со своих плеч, внутренне стальной хваткой сжимая свои эмоции. Он поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза: — Я уже сказал тебе. Я упал.       Лицо Сухо искажается: — Шиын...       Шиын призывает тот самый ядовитый, снисходительный тон, который он приберегал только для ненавистных существ из школы Ынчан: — Да ради всего святого. У меня нет на это времени. Я устал. Мне нужно работать. Мне нужно в душ. Уверен, ты сможешь найти кого-нибудь другого, кому нужно спасение, чтобы потешить свой комплекс мессии, но это буду не я. У меня сегодня нет на это настроения.       В словах идеальная пропорция пренебрежения и напускного превосходства, и они обжигают горло Шиына, как бензин.       «Я звучу как моя мать», — думает Шиын, и от этого ему становится еще хуже.       Сухо издает невероятный звук — не то усмешка, не то издевательский смех.  Шиын ударил прямо в яремную вену, намеренно целясь туда, где, как он знал, будет больнее всего. В его гордость.       Теперь Сухо должен его возненавидеть. Что ж, если ненависть к Шиыну сохранит.