something in moonlight

      «Иногда предложение нежности кажется прямым доказательством того, что ты разрушен». — Оушен Вуонг.       — Ты и правда думаешь, что всё это — ради этого? — спрашивает Сухо. — Что у меня неистовый комплекс мессии, а ты просто оказался идеальной жертвой, чтобы потешить мою больную фантазию?       Шиын замирает взглядом на одной точке на стене. Он в совершенстве овладел искусством отстранения от собственных эмоций. Он может игнорировать Сухо. Тот ничем не отличается от остальных.       — Я не собираюсь в этом участвовать, — отвечает Шиын, стараясь, чтобы тон оставался ровным и нейтральным.       Сухо хватает его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза: — А в чем мы участвуем, Шиын? Объясни мне.       Его взгляд — как расплавленный металл. В нем ярость, но есть и что-то еще. Что-то темное, горячее и опасное. Он бросает Шиыну вызов: назови всё своими словами.       Ты не можешь меня игнорировать, — говорят глаза Сухо. — Я отличаюсь от всех остальных.       Шиына пробирает дрожь. На этот раз не от холода или боли. Тело предает его даже сейчас. В этот миг он ненавидит Сухо — совсем чуть-чуть. Но себя он ненавидит еще сильнее.       — Хочешь знать, что я думаю?       — Не особо. — Он вырывает подбородок и отступает. Сухо следует за ним, шаг за шагом.       Спина Шиына упирается в стену, и ладони Сухо ложатся по обе стороны от его головы, заключая в ловушку. Лицо Шиына старательно бесстрастно, но прерывистое дыхание выдает его. Всё выдает его.       — Я думаю, ты расстроен и напуган, поэтому огрызаешься, — говорит Сухо. — Но от меня не так-то просто избавиться. Я вижу тебя насквозь, Шиын. Я не уйду. Не в этот раз.       Он «прочел» Шиына так точно и легко, что волна жара прилила к лицу последнего: — Ты меня не знаешь.       Ты единственный, кто меня знает, — думает он.       — Ладно, — кивает Сухо. — Можешь говорить что угодно, если тебе от этого легче. Я выдержу. Только прибереги это для поездки в больницу. Тебе нужны швы.       Он обхватывает запястье Шиына и начинает тащить его по коридору.       — Отпусти. — Шиын пытается вывернуть руку из хватки, но безрезультатно. Если он совсем перестанет идти, Сухо не побрезгует поднять его и унести силой.       Врачи в больнице почти наверняка вызовут полицию, а он не в настроении объяснять родителям по телефону, почему он избит и окровавлен.       — Мне больно, — говорит Шиын сквозь стиснутые зубы, снова безуспешно пытаясь вырвать руку. Сухо не делает ему больно и никогда бы не сделал — но Шиыну нужно использовать все средства, чтобы заставить Сухо уйти. Шиын скажет и сделает что угодно, чтобы уберечь Сухо, даже если придется лгать или ранить его чувства.       Сухо ослабляет хватку. Как и ожидалось, он не выносит причинять Шиыну боль, даже самую малую. В этом Сухо и Шиын разные. В битве жестокости Шиын побеждает каждый раз.       — Я сказал, отпусти! — Он вырывает руку.       Сердце колотится так, будто он пробежал марафон. Шиын гордится своей рациональностью и хладнокровием в любой ситуации. Но Сухо всегда умудряется нажать на все его кнопки и вывести из себя. Шиын понимает, что ведет себя безумно, но не может остановиться. Фильм уже запущен. Он не может нажать «назад» или «паузу». Он может только смотреть, как сцена выходит из-под контроля, не в силах это прекратить.       Сухо резко оборачивается, его ноздри раздуваются: — Боже, Шиын...       — Да почему тебе вообще не всё равно?! — восклицает Шиын, тяжело дыша. — Ты мне даже не парень!       Взгляд Сухо темнеет. Весь кислород будто выкачали из комнаты. Шиын готов поклясться, что температура упала. Больное чувство удовлетворения разливается по нему. Он почти улыбается.       — Эй. Ён Шиын, — низким голосом произносит Сухо. — Следи за языком.       Шиын ковыряет рану, о которой они не говорят. Они кружили вокруг неё, заигрывали с ней, но никогда не произносили вслух. Это подло, но в этом и суть. Шиын не отступает.       — А то что? Ударишь меня? — Шиын подходит так близко, что чувствует жар, исходящий от тела Сухо. — Давай. Рискни.       Глаза Сухо мечутся по его лицу. Глаза, нос, губы. Губы, губы, губы. Он совсем не выглядит как человек, который хочет ударить Шиына.       Сухо на секунду закрывает глаза, затем делает глубокий вдох. Это натренированное терпение родителя, имеющего дело с тоддлером, устроившим истерику на людях. Это заставляет Шиына чувствовать себя одновременно паршиво и победителем.       Смотри, вот кто я на самом деле, — злобно думает он. — Я тебе всё еще дорог?       — Ладно, — говорит Сухо. — Пусть будет по-твоему.       Он отступает в сторону.       Шиын косится на него, ожидая подвоха.        Сухо мог бы легко перекинуть его через плечо и затолкать в такси, если бы захотел. Шиын в таком состоянии ничего бы не сделал.       — Ну, иди тогда, — Сухо жестом указывает на дверь квартиры Шиына.       Шиын осторожно идет по коридору и открывает дверь. Его нога уже наполовину переступила порог, когда Сухо заходит следом за ним. У него хватает наглости повернуться и задвинуть засов, заперев их обоих внутри.       Шиын вздыхает. Не говоря ни слова и не глядя на него, Сухо направляется прямиком в ванную. Он мог бы выбежать за дверь, пока Сухо отвернулся, но не становится ли это совсем уж абсурдным?       Поэтому Шиын решает следовать своей обычной рутине, будто Сухо здесь нет. Он снимает обувь и бросает ключи в чашу у двери. На кухне достает бутылку воды из холодильника и пьет прямо из горлышка, хотя ненавидит, когда так делает Сухо или его отец. Он идет в спальню, когда Сухо появляется позади него с аптечкой в руках.       — Сядь. — Его голос не терпит возражений.       Шиын заходит в комнату и садится на пол рядом с кроватью. Он не хочет испачкать простыни кровью. В нем не осталось сил на борьбу. Он смертельно устал.       Шиын в неверии наблюдает, как другой парень раскладывает принадлежности на полу: спирт, марлевые салфетки, ватные палочки, пластырь и мазь с антибиотиком.        Сухо что, мазохист? Шиын наговорил ему худшее, что смог придумать, а тот всё еще здесь, раскладывает медицину, будто собрался играть во врача.       — Будет немного щипать, — говорит Сухо.        Он очищает рану на щеке Шиына максимально быстро и эффективно, но спирт не просто щиплет. Кажется, будто дюжина огненных муравьев кусают его одновременно.       Сухо наклоняется вперед. Он так близко, что Шиын видит крошечную родинку на его щеке — ту самую, на которую он иногда ловит себя заглядывающимся.        Шиын не шевелится и не дышит. Сухо слегка дует на свежую мазь, и его дыхание кажется прохладным бальзамом для горящей раны.       Сердце Шиына больше не похоже на сердце. Это колибри, пытающаяся вырваться из грудной клетки. Тук-тук. Тук-тук.       Шиын совсем не понимает эту ситуацию. Если то, что он наговорил в коридоре, не оттолкнуло Сухо, то что тогда оттолкнет?        Осталось не так много слов для человека, который дует на твою щеку, как на что-то драгоценное, после того как ты облил его ядом.       «Я тебя ненавижу? Ты мне противен? Я больше не хочу тебя видеть?» Сухо, наверное, просто рассмеется, назовет его глупым и уложит в постель.       Сухо закрепляет пластырь на его щеке, уголки его губ слегка приподнимаются.  Этот мерзавец улыбается. Он действительно улыбается.       — Что смешного? — Шиын начинает по-настоящему раздражаться.       Улыбка становится еще шире: — Ты проиграл.       — Что?       — Ты перепробовал всё, и ничего не вышло. А теперь дуешься, — Сухо тычет пальцем в надутое лицо Шиына, и тот отбивает его руку. — Это мило.       Мило? После всего этого Шиын — милый? Да что не так с этим парнем?       — Хватит на меня злиться, снимай худи, — говорит Сухо, внезапно снова становясь деловым.       — Не могу. — Он пытался сделать это раньше на кухне, но не смог даже расстегнуть молнию. При каждом движении, вдохе или даже слишком резком моргании режущая боль в ребрах взлетала до сотни по шкале «святые угодники, как же больно».       — Почему нет? — Сухо думает, что он всё еще вредничает. Шиын видит это по тому, как у того дергается глаз.       Но на этот раз он не вредничает.       — Больно, — шепчет Шиын. В самом конце его голос едва заметно срывается.       Он жалок. Даже от этой простой правды на глазах наворачиваются слезы.       Вот почему Шиын никогда не может признать боль в своем теле или сердце.  Он — хрупкий карточный домик, построенный на тонкой, как бумага, лжи, которую он твердит себе: «я в порядке», «ничего не болит», «мне никто не нужен» — тогда как на самом деле малейшее прикосновение заставляет всё это рухнуть на землю.       Сухо тянется к Шиыну.       Его открытая ладонь превращается в разбитую бутылку соджу, превращается в ногу Ёнбина, превращается в кулак Уёна.       Шиын инстинктивно вздрагивает и отстраняется.       Они смотрят друг на друга. Шиын в ужасе от самого себя. Сухо замер с открытым ртом.       — Ты правда думаешь, что я тебя ударю? — тихо спрашивает Сухо.       Шиыну следовало бы сказать «да» — может быть, тогда Сухо оставил бы его в покое, — но он не может заставить себя это сделать.       — Это просто рефлекс, — говорит он пересохшим ртом.       Сухо пробует снова. На этот раз он касается волос Шиына. Сухо, должно быть, очень нравятся его волосы, потому что он вечно в них лезет. Ерошит их, гладит, пропускает пряди сквозь пальцы.       — У тебя в волосах гравий и стекло, — объясняет Сухо.       Шиыну это не совсем неприятно. Он уже говорил об этом Сухо. Более того, Шиын прямо сказал Сухо, что ему нравится, когда тот его касается.       Ему становится неловко каждый раз, когда он вспоминает тот момент.  Неудивительно, что Сухо не воспринимает его всерьез.       Сухо продолжает эти мягкие, легкие поглаживания, словно пытается приручить дикого кота. Крошечные осколки падают на ковер, поблескивая, как ледяные капли замерзшего дождя.       Шиын думает о черном коте, которого Сухо нашел в кустах. Ему хочется рассмеяться, но он также немного зол на то, что это работает. Он чувствует, как мало-помалу расслабляется. Плечи опускаются. Челюсть разжимается. Напряжение покидает тело.       Сухо, должно быть, тоже видит, что он расслабился. Он берется за молнию на куртке Шиына, медленно потянув её вниз.        Расстегнув её, он снимает куртку с правого плеча, осторожно обходя синяки на шее.       — Ты вот так же ухаживал за мной в больнице, — говорит Сухо.       Шиын удивленно смотрит на него. Он не думал, что Сухо помнит дни восстановления после комы. У него тогда были раскалывающиеся мигрени, он был под лекарствами и большую часть времени спал. Но когда Сухо не отдыхал, ему нужна была помощь во всем: поесть, походить, умыться, одеться и раздеться.       В основном этим занимались бабушка и медсестры, но было много дней, когда Шиын тоже помогал Сухо. Сухо тогда так злился на себя за то, что не мог застегнуть пуговицу или ронял зубную щетку, что плакал. Шиыну было больно видеть Сухо таким.       — Ты это ненавидел, — говорит Шиын.       — Похоже, мы поменялись местами. — Призрак улыбки проскальзывает на губах Сухо, но исчезает почти сразу.       Он освобождает руку Шиына из другого рукава и отбрасывает куртку в сторону.       — Помнишь, что ты сказал мне тогда? — спрашивает Сухо, принимаясь за пуговицы забрызганной кровью формы.       Шиын сейчас не может сосредоточиться на воспоминаниях. Он слишком отвлечен тем фактом, что его активно раздевают. Это похоже на сцену из тех странных снов, что снились ему в начале их знакомства (к слову, сейчас такие сны ему больше не снятся).       — Это нормально — быть тем, кому иногда нужна помощь, — говорит Сухо. Шиын напрягается. Он помнит эти слова, но он не должен нести за них ответственность сейчас. Это ситуация из разряда «делай, как я говорю, а не как я делаю».       — Ты называешь меня лицемером? — Шиын жалеет, что у Сухо такой самодовольный вид.       — Если хочешь понимать это так, то конечно, — смеется он. — Ты лицемер.       — Придурок.        — Осторожнее. Ты можешь действительно ранить мои чувства. — Сухо дошел до последней пуговицы. Он снимает форму так же, как куртку: по одной руке за раз, очень, очень нежно. Теперь Шиын остается в одной белой майке, но чувствует себя так, будто он совсем голый. Эта нежность вызывает у него желание пробить кулаком стену.       — Подними руки, — говорит Сухо.       Шиын одаряет его пустым взглядом. Он что, думает, это кино?       — Ну же, мне нужно проверить, нет ли переломов, — настаивает Сухо. — Не стесняйся. Мы оба парни.       Почему-то эта мысль ни капли не успокаивает.       Шиын вздыхает и поднимает руки настолько высоко, насколько может, — а может он совсем невысоко. От резкого движения в ребрах начинает пульсировать боль.       Сухо явно сдерживает улыбку, пока Шиын кипит от смущения. Он чувствует себя маленьким ребенком, ждущим, пока мама его оденет. Шиын не помнит, делала ли так когда-нибудь его настоящая мать. Или отец. Скорее всего, нет.       Сухо медленно задирает майку, дюйм за дюймом обнажая полоски кожи. Шиын задерживает дыхание, по телу бегут мурашки. Это похоже на какой-то нелепый стриптиз наоборот, и он не хочет в этом участвовать.       Шиын уже собирается отстраниться, когда рука Сухо случайно задевает его живот.        Нежное прикосновение отзывается мучительной вспышкой боли в грудной клетке, будто его ударили под дых.  Прежде чем Шиын успевает сдержаться, с его губ срывается жалкий стон.       Глаза Сухо расширяются.       — Я в норме. Всё хорошо. Просто…       Сухо одним рывком срывает с Шиына майку, разрывая тонкую ткань: — Какого черта, Шиын!       На верхней части его торса расцвел уродливый букет иссиня-черных синяков.        Шиын пытается прикрыться, но Сухо перехватывает его руку, отводя её от обнаженной груди. Сухо выглядит убитым горем.       — Всё не так плохо, как кажется, — настаивает Шиын. На самом деле всё хуже, чем кажется. Он почти уверен, что пара ребер сломана, а остальные сильно отбиты.       Пальцы Сухо касаются воспаленной кожи — касание мягкое, как хлопок. Шиын снова морщится. Сухо вполголоса матерится.       — Некоторые из этих синяков выглядят старыми, — говорит он. — С каких пор это продолжается? Всё это время?       Шиын слышит подтекст: «Я всё это время был счастлив, пока ты так страдал?»       — Это неважно, — ворчит он. — У меня всё под контролем.       Такие подонки, как Ки Тэ, понимают только одно: насилие. Шиын уже придумывает способы, как он ему отплатит. Он должен сломить волю Ки Тэ, точно так же, как тот пытался сломить его. И если это тоже сделает его монстром — пусть будет так.       — Да ни черта у тебя не под контролем, — яростно говорит Сухо. — Ты весь в синяках и крови.       — Большая часть крови не моя.       Сухо фыркает: — Ладно, крутой парень. Я могу помочь, если ты просто…       Внезапная вспышка гнева взрывается внутри Шиына, как осколочный снаряд.       — Что тебе непонятно? Мне не нужна твоя помощь! — кричит он, и Сухо в замешательстве отстраняется. — Потому что в прошлый раз, когда ты мне помог, ты чуть не умер. Мне пришлось три месяца смотреть, как ты дышишь через чертову трубку, и я не смогу пройти через это снова.       Вот оно.       Правда.       Не тот бред, который Шиын нес в коридоре.       Сухо сглатывает. Шиын вытирает лоб тыльной стороной дрожащей руки. Ему следовало бы извиниться за крик, но он не знает как.       Снова припустил дождь. Он барабанит по окну так громко, что Шиыну кажется — стекло вот-вот разлетится вдребезги.       — Я не жалею об этом, знаешь ли, — тихо говорит Сухо. — Я бы сделал это снова. Тысячу раз.       Шиын подавляет желание схватить Сухо за плечи и встряхнуть, чтобы тот пришел в себя. Он не стоит того, чтобы за него сражались. Он не стоит защиты. Умереть за Шиына — всё равно что умереть ни за что.       — Вот почему я тебе не говорил. Мне не нужно, чтобы ты был героем. Мне нужно, чтобы ты был жив и в безопасности, — голос Шиына дрожит. — Для меня больше ничего не имеет значения. Почему ты этого не видишь?       Слезы приходят без предупреждения. Они текут по лицу реками, скатываются с подбородка и капают на колени прежде, чем он успевает их вытереть. Сухо превратил его в такого плаксу. Это невыносимо бесит. Раньше он никогда так не плакал.        Шиын поднимает голову, встречаясь с Сухо взглядом. Теперь очередь Сухо вздрагивать, будто от удара.       Оу.       Шиын моргает.       Почему он не подумал об этом раньше?        Оскорбления для Сухо ничего не значат, но в прошлый раз слезы Шиына вогнали его в панику. Те слезы были настоящими, и эти — тоже, но он вполне может использовать их в своих интересах.       Шиын отодвигает аптечку и садится прямо перед ним. Сухо уставился в пол, его грудь часто вздымается. Он закусил губу так сильно, что она побелела.       — Сухо. — Шиын касается щеки друга. Он знает, что поступает жестоко, видя, как Сухо поддается этому прикосновению, почти против воли. — Посмотри на меня.       Сухо нехотя переводит взгляд с пола.        Пульс Шиына бьет в горло — громко и сбивчиво. Прямо сейчас в его руках чье-то сердце. Это одновременно пугает и будоражит. Он мог бы разбить его так же легко, как прижать к себе и беречь.       Сухо бы позволил Шиыну разбить свое сердце. Он бы даже не сопротивлялся. И это — самое страшное.       — Мы можем просто вернуться к закатам и баскетболу? Пожалуйста? — мягко говорит Шиын. — Я не хочу с тобой ссориться.        Шиын наблюдает, как решимость Сухо тает в реальном времени. Он чувствует то же болезненное изумление, что и в коридоре; что-то вроде завороженности, когда выражение лица Сухо меняется с жесткого и закрытого на мягкое и податливое. Если бы он приказал Сухо отрубить себе ногу в этот момент, тот сделал бы это без колебаний. Такой у него взгляд.        — Ладно, — говорит Сухо. — Но ты должен пообещать мне, что больше не будешь драться. Обещай, что убежишь и позвонишь, если что-то случится. Я приду. — Он смахивает одинокую слезу со щеки Шиына. — Ты же знаешь, я приду.       В этом-то и проблема, верно? Сухо всегда прибежит на помощь, даже если это будет стоить ему жизни.       — Обещаю, — лжет Шиын.       Сухо улыбается. Он выглядит облегченным и счастливым.       Шиын — подлец.       Он обхватывает шею Сухо руками, притягивая его ближе, чтобы скрыть вину в своих глазах. Сухо осторожно обнимает его в ответ, помня об отбитых ребрах. Сухо всегда так осторожен с Шиыном.        Осторожен с его синяками, осторожен с его чувствами.        Шиын не так осторожен.       Пальцы Сухо пробегают по позвоночнику Шиына, будто он не может устоять перед искушением коснуться голой кожи. Шиын делает глубокий, судорожный вдох.       — Прости меня. За всё.       Это не ложь.       — И ты меня, — шепчет Сухо. — Прости.       Всё нормально. Лгать — это, конечно, плохо. Но одна маленькая ложь во спасение в итоге сохранит Сухо жизнь.        Шиын отказывается чувствовать себя виноватым из-за этого. Они могут вернуться к тому, как всё было раньше. До комы Сухо, до всего этого. Только Шиын и Сухо.       И именно это они и делают.       Сухо переодевается в запасную одежду, которую хранит в ящике Шиына: баскетбольные шорты и белую майку-алкоголичку. Вид переплетенных мышц на руках Сухо, которые напрягаются, пока он убирает окровавленную марлю, сводит Шиына с ума.       Шиын выпивает максимальную дозу обезболивающего. Он откидывает одеяло и забирается в постель дергаными движениями восьмидесятилетнего старика с артритом. Его кости будто из стекла — кажется, сломаются, если двинуться слишком быстро.       — Разложить матрас? — спрашивает Сухо, вернувшись из ванной.       — Уже поздно. Насос разбудит соседей, — говорит Шиын. — Просто ложись на кровать, как обычно.       Но в этой рутине нет ничего «обычного».        Они оба чувствуют: невидимая черта пересечена, и назад пути нет. Шиын изо всех сил старается притвориться, что никакой черты никогда и не было.       Сухо забирается в кровать рядом, матрас проседает. Шиын закрывает глаза, чтобы не видеть его глупую, довольную улыбку.       — Сильно болит? — Сухо ближе, чем Шиыну хотелось бы. Он чувствует его дыхание на щеке.       — Пройдет, — говорит Шиын.       Всё проходит. Боль. Радость. Навязчивые чувства к упрямым парням, которые не понимают намеков. Всё проходит.        — Я не об этом спрашивал, — ворчит Сухо.       Их ноги соприкасаются под одеялом. Шиын отодвигается к самому краю кровати.       — Может, соорудим барьер из подушек? — спрашивает Сухо. — Хотя не думаю, что их хватит.       Если бы ситуация не была такой отчаянной, Шиын нашел бы его нервную болтовню довольно милой. Но сейчас он просто раздражен. «Это вина», — шепчет голос внутри него, — «вина уже съедает тебя заживо».       — Сухо, — говорит Шиын. Он открывает глаза и смотрит прямо на него.       — Да? — Шиын замечает, как взгляд Сухо соскальзывает к его губам, потом обратно, и снова вниз.        — Спи. — Приказывает он.       — Ладно, ладно.       Сухо наконец затихает под одеялом. Он ворочается так и эдак. Ложится на живот, потом перекатывается на спину. Переворачивает подушку, потом еще раз.        Это как делить постель с крокодилом, который крутит «смертельный кувырок».       — Сухо! — восклицает Шиын.       — Прости, — виновато говорит тот. — Не могу устроиться поудобнее.       Шиын выдыхает. Сухо, должно быть, тоже это чувствует. Его вину. Это делает его беспокойным, и он не может понять почему. Всё сложилось слишком идеально, думает Сухо. Что-то не так. Шиын не бывает таким податливым, таким мягким. Но, возможно, Сухо хочет этого так сильно, что предпочитает верить Шиыну. Это тоже вероятно.       — Эй, тебе холодно? — спрашивает Сухо. — Ты дрожишь.       — Немного, — признается Шиын.       — Можно я тебя обниму? — Сухо краснеет. — Обещаю, ничего странного. Бабушка говорит, я грею как печка.       Шиын хмыкает, но всё равно кивает. Он уже и так на пути в ад, так почему бы не потанцевать с дьяволом?       Сухо затягивает его в кокон своих объятий, пряча макушку Шиына у себя под подбородком. Он и правда теплый как печка. И пахнет хорошо. Дождем, стиральным порошком и домом.       Рука Шиына скользит за спину Сухо, под майку, касаясь голой кожи. Он цепляется за него без тени стыда, уверяя себя, что это только потому, что ему холодно, и ни по какой другой причине.       Правда в том, что он жаден. Теперь, когда его коснулись, он хочет большего. Хочет всего и сразу, и от этого ему тоже тошно. На одну ночь ведь можно, верно? Даже если это неправильно, даже если Шиын просто манипулирует сердцем Сухо, он будет держать его. Хотя бы этой ночью.        — Просто чтобы ты никуда не ушел, — говорит Сухо.       Шиын закрывает глаза.       — Просто чтобы я никуда не ушел, — повторяет он.